Чёртик из табакерки

      Мечты сбываются, все-таки! Вот мечтал Бекля в начале смены вылететь из лагеря со скандалом — теперь гарантированно вылетит! Представлял себе, как возьмёт Альберта за волосы и шарахнет об пол — и то сбылось! Причём в точности, как Сашино воображение рисовало эту сцену — прилюдно, чтобы все видели, какой он зверь. Но рад ли Беклемишев такому исходу теперь?       —Сядь. — приказным тоном сказал директор пионеру. Бекля не двинулся. — Стоять решил? Не положено. — парень продолжал стоять.       Как только все поняли, что уговаривать его бесполезно, допрос начался.       —Мы даём тебе шанс объясниться. — Бекля молчал.       —Ты подтверждаешь, что ты жестоко избил человека без каких-либо причин? При всем лагере? — включилась Свистуха. Хулиган даже не кивнул.       —Так и собираешься молчать, как пленный партизан? Или ты нас игнорируешь и думаешь, что тебя это спасёт? Мы же сейчас позвоним твоим родителям.       Эта угроза ничуть не напугала Беклю, ведь он знал, что в это время никого дома нет — отец на заводе, мать на ферме. А если они и дома, что маловероятно, то в таком случае они оба либо у телевизора, либо напились пьяными и ничего не соображают.       Вожатая Бекли диктовала номер его домашнего телефона, директор набирал. Послышались гудки.       Неожиданно ответили:       —Але. — Саша сразу узнал голос отца — и сразу понял, что тот уже в запое дня три.       —Здравствуйте, я с Дмитрием Ивановичем Беклемишевым разговариваю? — вежливо уточнил директор.       —Ну да, я. — довольно долгая пауза.       Саша оглядел лица вожатой, Свистухи и директора — они тоже поняли, что разговор бесполезен; Вожатая с сочувствием смотрела на Беклю, а Свистунова с каким-то отвращением в сторону источника голоса.       —А вам чего? — поинтересовался, наконец, отец.       —Это директор лагеря «Буревестник». Ваш сын…       —Че мой сын? Сашка что ли?       «Как будто у него не один сын.» — с иронией подумал Бекля, который был единственным ребёнком в семье.       —Да, Саша Беклемишев устроил драку в столовой, жестоко избив своего товарища из первого отряда.       —Никакие мы не товарищи. — первый раз подал голос хулиган.       —А че это вы мене тут рассказываете, заливаете че-то, а я сына хочу послушать, его версию. Он пацан-то толковый, бить просто так бы не стал, емае! — неожиданно вступился отец.       «Обычно он после таких обвинений ремень достаёт.» — подумал Саша. — «А тут… Как будто он все знает!» — мелькнула у него в голове бредовая мысль.       Трубку передали Бекле. Не успел он поздороваться, как отец тут же начал:       —Сашка, ты? Ты че творишь-то? Хоть бы от людей отошёл, да без палева разобрался бы с этим, ну, ты понял. Че он сделал-то?       —Это неважно. — отрезал Бекля.       —Да, это совершенно неважно. — подхватил директор. — Мы вынуждены исключить Вашего сына из лагеря, Вам когда удобно будет забрать его?       —Не, ну вы хоть на поруки его возьмите, ну че сразу выгонять-то? Да нам вообще его забирать неудобно — у вас там ни дорог, ни тропинки, бляха-муха, ни пройти ни проехать! Мы как к вам посреди рабочей недели из Стошки сорваться-то должны? — возмутился отец.       —Что, в таком случае, прикажете делать? Тут, по всем законам, нужно в детское отделение Милиции обращаться! Нам как тут малолетнего уголовника с другими детьми содержать?       «Малолетний уголовник» — вот он кто. Сейчас это звучало даже унизительно. Крест на нем уже поставлен, окончательно и бесповоротно.       —Не ну а че, это какое по счету нарушение дисци… ди… как его?… — заплетающимся языком не мог выговорить отец Бекли. — Дис-ци-пли-нарное! — наконец, по слогам, выговорил он.       —Второе. — сказала Свистунова. — Первое — кража стаканов. — а этого Бекля как раз-таки не совершал, но ее фиг переубедишь — не верит, и все тут.       —А забирают после третьего! Сам знаю! — парировал Дмитрий Иванович. —Так что нечего мне тут, это самое… — он не придумал, что ему тут не надо делать.       —Мы Вас поняли, спасибо, до свидания.       Директор сбросил трубку.       —Что ж, раз это — только второе нарушение, надо дать ещё один шанс. — сказал он Свистуновой и вожатой, а потом обратился к Бекле. — Но учти, что это было последнее предупреждение, ещё что-то подобное выкинешь — отправишься домой, если не сразу в отделение Милиции!       Неужели обошлось? Неужели отец вступился за него? Саша не верил, что его вели в корпус, и он не должен собирать вещи и отправляться в лагерь куда похуже — в детскую колонию. Прошлый Бекля расстроился бы, но этот не верил своему везению — значит, у него ещё есть шанс поговорить с Альбертом!       —Думаешь, так легко отделался? Думаешь, тебя на поруки кто-то возьмёт? — строго обратилась к нему вожатая, когда Свистуха ушла. — Мы с тебя теперь глаз не спустим — будешь чуть ли не за ручку с нами ходить.       Но это все, как оказалось, было только началом наказания Бекли. Второй отряд уже собрался в холле, посередине стоял стул — видимо, его ждёт групповое осуждение. Это было довольно популярное мероприятие в Советском Союзе — каждый, кто мог, говорил, что плохого сделал провинившийся, и тот должен почувствовать угрызения совести и раскаяться. После этого его либо прощали, либо какой-нибудь смельчак брал хулигана на поруки — то есть, брал на себя ответственность за поступки этого прохиндея. Иногда ручались принудительно — вернее, почти всегда: какой человек в здравом уме решит нести наказания за то, что сделал какой-то неуправляемый балбес? Хороший способ испортить себе смену, если только ты не мазохист.       В отряде Бекли таких не водилось, как не было таких отчаянных, которые готовы были бы прилюдно наговаривать на авторитета местной шпаны — как-никак боялись его, все-таки. Поэтому говорить никто не решался.       —Садись. — вожатая указала ему на стул. Бекля и тут не сел. — Положено сидеть, значит садись. — это «положено» на него не действовало. После того, как это поняли, стул убрали.       Как и ожидалось, подать голос никто не осмеливался. Как бы ни подталкивали их к этому вожатые, все опасались жаловаться на Беклю.       —Беклемишев, ты даёшь честное пионерское, что никого не тронешь после нашего обсуждения? — наконец, спросила другая вожатая. Саша ничего не ответил. Надежды разговорить отряд уже не оставалось.       —Я хочу со Стаховским поговорить. — вдруг подал голос хулиган. Решив, что присутствие пострадавшего будет вполне уместно, пошли за Альбертом.       Наконец он пришёл. Бекля не посмотрел на него, но сердце радостно и тревожно забилось — он учуял знакомый запах. Саша почувствовал дрожь во всем теле, как будто он вновь ожил и кровь снова потекла по его жилам.       —Можно мы лично поговорим? — вежливо, наверняка с улыбкой, спросил вожатых Альберт.       —Не положено. — в очередной раз, как будто только эти два слова и знают, ответили вожатые. Но тут вступил Беклемишев:       —У нас… личное дело. Я буду только с ним разговаривать.       —Идите тогда. Только быстро.       Они пошли в комнату Бекли — Саша впереди, Альберт за ним, а позади ещё вожатая, которой было указано стоять у двери.       Только за закрытыми дверями, наедине с Альбертом, Беклемишев почувствовал себя в безопасности.       —Боже мой, прости меня!… — так эмоционально начал Альберт, но хулиган перебил его:       —За что тебе извиняться? За то, что я тебя побил? — он усмехнулся.       —Я… Ты… я не должен был этого делать, ты не заслужил этого, никто не заслужил!       —А, это… — Беклемишев сделал равнодушно-насмешливый вид, наиболее привычный для него. — А знаешь, я тоже исполнил свою мечту: с начала смены хотел тебя за патлы — да об пол.       Он усмехнулся, увидев недоумение Альберта. Повисло молчание, но Бекля, неожиданно для себя оборвал его:       —Я люблю тебя.       Этим все прояснилось — все эти дни, этот запах, это сердцебиение, все чувства — все, почему Бекля чувствует себя живым.       Альберт молча обнял его — не так, как обнимают друзей — коротко и с хлопаньем по спине, а так нежно, трепетно, поглаживая его рукой. Не успел Саша замереть на месте от удивления, как Стаховский робко и быстро поцеловал его в щеку. Хулиган залился краской, а потом из глаз его потекли слёзы — он так долго их сдерживал, но с Альбертом он наконец может быть собой. Плечо Бекли намокло — Стаховский тоже плакал. Саша сжал его сильнее.       Дверь открылась, но парни не обратили на это внимание и не разорвали объятий — какое им сейчас дело до целого мира, когда они, наконец, есть друг у друга!       —Так, тут уже слёзы и братские объятия пошли, видимо, помирились. — заключили вожатые. — Стаховский, будешь ручаться за Беклемишева?       —Да, да, конечно! — Альберт все же отцепился от хулигана. — Пусть он к нам в художественный кружок запишется!       Вожатые одобрительно кивнули.       —А ты, Беклемишев, согласен с этим!       —Согласен! — чуть не крикнул он от радости.       —Ну, значит, решено.       Парни обнялись на прощание и разошлись по отрядам.