Порочная сделка

АМАТО

      Ночной туман рассеялся на рассвете. Несмотря на опасение Бьянки, что в день похорон может начаться дождь, этого не произошло. Она уверяла меня, что не выдержит вид чёрных зонтов, но всё же этот цвет стал всем. И небом, и землёй, и людьми. Словно свет схлопнули в дыру, и всё вокруг окрасилось в непроглядную темень. Мир, который окружает слепого. Мир, который не в силах увидеть зрячий. Влажный осенний воздух оставался неподвижным. Ни ветра, ни осадков. Замершая, почти заледеневшая вечность. Наше семейное кладбище простиралось на несколько десятков километров. Ограждённое от внешнего мира воротами из стальных решёток. Забытое место, куда приходили лишь когда в землю опускалось тело ещё одного члена семьи. Высокие мавзолеи, в качестве уважения к каждому, кто принадлежал Катанези. Словно величественность и роскошь этого места могли иметь значение, учитывая то, что души умерших давно покинули землю. Уже не важно, похоронили ли их под дорогим мрамором или хлипкой стеной из осыпающихся кирпичей. Я остановился у совсем свежей могилы, доставая из кармана сигарету. Земля была рыхлой, поэтому надгробный камень ещё не поставили. Только имя, высеченное на металлической пластине, отливающей серебром. Пауль Дей Катанези. Отец. Крышка зажигалки щёлкнула, и на воздухе замерцало слабое пламя, но я так и не зажёг сигарету. Помедлив, опустился на корточки, перебирая рукой землю. Сжал холодный песок в кулаке и на мгновение прикрыл веки. Это было ожидаемо. Наркотики ускорили его падение в яму, которой отец боялся всю свою жизнь. Не боялся грешить, принимать решения, влекущие за собой напрасные жертвы — но смерти… боялся как огня. Возможно, не самой смерти. А того, что произойдёт после неё. Всегда последствия. Он являлся моим Капо, тем, кто держал на своих плечах всю Семью. Он являлся моим отцом, а мы — его кровью. Наш мир не обещал нам долгой жизни и возможности принять смерть от рук старости. Не было никакой гарантии и страховки, что мы сможем достичь возраста, в котором увидим, как взрослеют и стареют наши дети. Не было уверенности, что мы сможем дожить до появления наших внуков. И надежды, что наша смерть будет достойной и спокойной. То, что наш отец дожил до этих дней — уже являлось неплохим результатом. Несмотря на вереницу покушений, нападений и неудавшихся попыток раньше времени оборвать его жизнь… Это больше того, что мы ожидаем. Тогда почему же так чертовски сложно принять эту действительность? Я поднялся и разжал кулак с горстью песка. Засунул руки в карманы брюк и поднял глаза к небу. Солнце пряталось за тёмно-серым покрывалом с самого утра. Никакого тепла и света. — Амато? — Этторе неторопливо подошёл ко мне. Его задумчивый взгляд метнулся к могиле. Ладонь крепко сжала моё плечо. — Ты приехал сюда раньше назначенного часа? Я коротко кивнул. Мне хотелось прийти пораньше, чтобы сказать отцу несколько слов, но они так и остались похороненными в моей душе. Возможно, он должен был услышать эти слова будучи живым, а не бессильным трупом под фунтами земли. — Бьянка и Марко? — спросил я, поднося сигарету к губам. — На стоянке. Выходят из машины. Бьянка плачет без остановки. Помедлив, я перевёл на него вопросительный взгляд. Этторе понял меня без слов. Он покачал головой. — Нет. Эта женщина ещё не пришла. Мы оба резко выдохнули, поворачиваясь в сторону кладбища. Спустя несколько минут, Этторе горько усмехнулся. — Мы на грани войны с Ндрангетой. Позиция русской мафии сомнительна, их мнение меняется ежечасно. Под нашей властью тысячи жизней. Как солдат, так и их женщин и детей. На этом острове тридцать две лаборатории, в которых занимаются выращиванием наркотиков, не говоря о перевозке героина в Европу. Мы контролируем большинство западных и восточных побережий, а профсоюзный рэкет предоставляет нам доступ к фондам американцев. Наш годовой капитал оценивается до трёх миллиардов евро, а мы… не можем смириться с мыслью, что сегодня увидим эту проклятую женщину. Я посмотрел на него, не сдержав кривой улыбки. — Смирение это или нет, но я готов встретиться с ней. Она будет посягать на долю наследства. Полагаю, это неизбежно. Он засмеялся и согласно кивнул. — Если она не изменилась, то захочет кусок побольше и пожирнее. Не сдерживайся, брат. Поставь её на место, если прежняя наглость всплывёт на поверхность. Я щелчком отбросил окурок и раздавил его. — Даже будучи вдовой, она стоит ниже Капо и не имеет никакой власти над нами. Её желание получить что-то в свою собственность будет выражено просьбой, а не приказом. Как ты уже знаешь, сейчас я не в том настроении, чтобы удовлетворять чужие просьбы. Этторе расплылся в широкой улыбке и хлопнул меня по плечу. — Мне нравится то, как ты настроен к этой встрече. Мы синхронно обернулись, когда за нашими спинами раздалось глухое шмыганье и быстрые шаги. Бьянка порывисто прижалась ко мне, пряча лицо за мокрым платком и ища утешения. Её плечи заметно тряслись. Бросив быстрый взгляд на могилу, она слабо пошатнулась и обмякла. Я легко подхватил её на руки. — Чёрт. Марко устало прикрыл веки и скривился. — Она уже второй раз за сегодня падает в обморок. — Отнесу её обратно в машину, — пробормотал я, крепко прижав её к себе и направляясь на стоянку. Официальные похороны состоялись ещё рано утром. Присутствовали все Младшие Боссы, Капитаны и солдаты. Я бы предпочёл, чтобы женщины не сопровождали своих мужей, но согласно традиции, вся Семья должна была проводить Капо в загробный мир. Это не являлось обычным ритуалом — проститься с тем, кто раньше управлял каждой жизнью на нашей территории. Традиции всегда были важной частью нашей сущности, нашего мира. Даже спустя многие годы мы чтили их и тщательно следили за тем, чтобы их уважали и придерживались. Только наша мать и Бьянка отсутствовали на утренней процессии. Мы с братьями решили, что семейное прощание с отцом состоится ближе к полудню, когда все разбредутся. Но теперь, стоило нам остаться вчетвером, без лишних свидетелей и любопытных глаз, как скорбь словно окутала нас густым удушающим туманом. Я распахнул дверцу машины и уложил сестру на заднее сиденье. Коснулся ладонью её лба, проверяя, нет ли у неё жара. Бьянка выглядела измотанной, уставшей от траура. Её чёрные волосы вились у бледного лица, нос покраснел от долгого плача. Чувствительная и ранимая — её было легко сломить. Накрыв её тело своим пальто, я наклонился, чтобы поцеловать её в лоб и погладил по щеке, вновь давая себе клятву, что защищу сестру любой ценой и любыми жертвами, во что бы это мне ни стоило. По гравию зашуршали чьи то быстрые шаги, и моя спина напряглась: это был не Этторе и не Марко. Я умел распознавать их шаги, поэтому тут же осознал, кто же за мной стоит. — Что с ней?! — раздался требовательный жёсткий голос. По моему горлу словно прошлись холодным острым лезвием. Это была она. — Что с моей девочкой?! Моя скула дёрнулась. Стиснув зубы, я развернулся. Прошло десять лет и восемь месяцев. А она почти не изменилась. В висках поблескивала седина, в уголках глаз расползлись мелкие паутины морщин, но всё остальное… Осталось прежним. Тонкие губы, которые она всегда поджимала. Тёмно-серые глаза, которые прожигали насквозь каждый раз, когда она смотрела на меня. Резкие черты её лица, густые брови, родинка под левым глазом… Всё это было точно таким же, как на нашем семейном портрете. Повинуясь порыву, я подался всем телом вперёд, загораживая собой Бьянку. Моё сердце вздрогнуло, а затем замерло. Пульс не участился, кровь не закипела. Я вернул себе прежнее невозмутимое состояние. Она всегда ненавидела меня за эту бесчувственность. Я хранил ледяное равнодушие, и тем самым портил её планы. Она страстно любила задевать за живое, видеть боль и уязвимость. Именно поэтому ещё в детстве я пообещал себе, что не покажу ей того, что происходит внутри меня. И держал это данное себе обещание по сей день. Она вскинула голову и изучающе вгляделась в мои глаза. И что-то внутри меня слегка дрогнуло. Память. — Посторонись, Амато. Я хочу знать, что с моей дочерью. Я был близок к вспышке разрушительного гнева. Однако только сузил глаза и захлопнул дверь машины, отрезая ей путь. Наклонился к ней и сблизил наши лица, чтобы она отчётливо слышала мой тихий голос. — Отныне тебе запрещено видеться с Бьянкой. Как новый Капо Семьи, я имею все полномочия ограничить ваши взаимодействия. Отец был лоялен к тебе, и не запрещал встречаться  с Бьянкой раз в месяц, — мой рот скривился. — Однако я не столь терпим. Тебе запрещается видеть, касаться её, и разговаривать с ней по телефону. Ты не услышишь даже её дыхание. До конца своих дней. Это моё последнее слово. Колкие глаза ярко вспыхнули. От ярости её острый подбородок задрожал, и она тут же резко замахнулась. Маленький Амато не шевельнулся бы и молча стерпел удар. Однако я перехватил её за худое запястье и медленно сжал кожу пальцами, постепенно усиливая хватку. Она поморщилась от боли и задёргала рукой. Её голос зазвенел от злости. — Никчёмный мальчик, отпусти! — Больше ты не поднимешь руку, — прорычал я, с отвращением оттолкнув её назад. Она согнулась, а затем гордо выпрямилась, массируя своё запястье. На её коже остались следы моих пальцев. Больше ничего. Ни шрамов, ни царапин. Изуродованная душа, но безупречная кожа. — Кичишься только что полученной властью? Разлучаешь мать с ребёнком?! Вдруг раздался громкий издевательский взрыв смеха. Краем глаза я заметил Марко, который подошёл к нам, хохоча и издевательски аплодируя. Я бросил предупреждающий взгляд на Этторе, однако тот неотрывно смотрел на нашу мать, чертовски побледневший и потерянный. Он плохо справлялся с собой. На его лице можно было легко прочитать ужас и боль. Марко подошёл к этой женщине почти вплотную. Наклонился к ней с безумной ухмылкой на губах. — «Мать»? «Мать»?! Ты кто угодно, но только не наша мать. Больная жестокая сука. На её устах появилась холодная улыбка. — Я и не говорила, что я ваша мать. У меня только один ребёнок. А вы… — она обвела нас троих презрительным взглядом. — Проклинаю тот день, когда семя вашего отца укоренилось в моём чреве и дало вам жизнь. Я должна была задушить вас при рождении, пока вы ещё были слабыми и беспомощными ублюдками. Этторе быстро отвернулся. Я увидел, как его руки, сжатые в кулаки, дрожат от отчаянной попытки удержать себя в руках. Однако Марко никогда не отличался подобным самоконтролем. Он обращался ко мне, но его чёрные глаза впились в лицо этой женщины. Казалось, что в него вселился сам дьявол. Всё в его лице стало искажённым и больным. — Амато, позволь мне убить её. Позволь раздавить эту тварь и похоронить в ещё свежей могиле нашего отца. Позволь уничтожить и стереть её с лица земли. Я желал этого. На мгновение почти решился на это, когда за моей спиной раздался шум. Дверь машины приоткрылась. Раздался радостный нежный голос, словно ударивший меня. — Мама! Бьянка вышла из машины и почти кинулась к женщине, чтобы обнять её, но я выставил руку, удерживая сестру на месте. — Нет. — Амато… — её растерянный и умоляющий взгляд метнулся к моему лицу, но я даже не повернулся к ней. — Нет, — тихо повторил я. Бьянка настороженно замерла на месте. Женщина попыталась прорваться к ней, но Марко без всяких усилий оттолкнул её. Сильнее, чем мог. Слабее, чем хотел. — Не приближайся к Бьянке, сучья ты дочь. — Марко! — громко вскрикнула сестра, ошеломлённая происходящим. Она выглядела такой поникшей и испуганной, что моё сердце пропустило удар. Её глаза устремились ко мне, ища помощи и объяснения. — Амато, пожалуйста! Что происходит?! — Твои братья запрещают нам видеться, солнышко, — процедила эта женщина, глядя только на меня. — Они пытаются нас разлучить. — Что? — потрясённо пробормотала Бьянка, хватаясь за мою руку. — Амато, пожалуйста, не надо! Папы больше нет… — она громко всхлипнула, и моя грудная клетка вновь болезненно сжалась. Я был так слаб, когда видел её слёзы. — Не разлучай меня с мамой, умоляю тебя! Пожалуйста, пожалуйста, брат! Этторе судорожно провёл ладонью по лицу. Он всегда был голосом разума, наиболее рационально мыслящим и отстранённым, но в этот раз его голос так и не раздался. Он застыл, словно безжизненное мраморное изваяние. Марко взглянул на меня и словно увидел внутреннюю борьбу в моих глазах. Его тон стал угрожающим и отчаянным одновременно. — Нет. Не позволяй этой суке манипулировать нами с помощью Бьянки. Она больше и пальца её не коснётся. Не смей, Амато. Я бросил взгляд на плачущую Бьянку, и Марко злобно заскрежетал зубами. — Пусть хоть плачет кровью, а не слезами. Когда-нибудь она будет благодарна нам за то, что мы уберегли её. Когда-нибудь она поймёт, что мы были правы. Не стоит даже колебаться, Амато. Мы делаем то, что должны. Всё ради её безопасности. Ты лучше меня знаешь, что эта женщина не способна на любовь. Она отравляет всё и всех вокруг себя, и скоро эта очередь дойдёт до Бьянки. Не позволяй этому случиться. Я сжал челюсти и коротко кивнул. Впервые я был благодарен ему за то, что он подобрал нужные слова, когда моя решительность почти треснула. Слёзы сестры, моей единственной хрупкой части, моей родной крови и слабости могли поставить меня на колени, но нужно было прибегнуть к трезвому уму, а не состраданию. Бьянка могла страдать сейчас, но именно это решение спасёт её от влияния этой женщины в будущем. Возможно, как и сказал Марко, когда-нибудь она поймёт, зачем мы это сделали. — Бьянка, сядь в машину. Она судорожно замотала головой и с мольбой взглянула на меня. Я с трудом выдержал этот взгляд. — Пожалуйста, Амато! Пожалуйста! Мама! Мама, пожалуйста! Не трогайте её! Почему вы меня не слышите?! Словно внезапно ожив, Этторе быстро подошёл к нам и схватил Бьянку за руку. Игнорируя её мольбы, вопли и яростное сопротивление, силком усадил в машину и сел за руль. Он так и не вымолвил и слова. Автомобиль с рычанием сорвался с места, и я повернулся к Марко, кивнув ему. — Иди. Он недоверчиво посмотрел на меня, словно подумал, что ослышался. Я медленно повторил: — Оставь меня с этой женщиной наедине. Младший брат не внял моим словам, быстро потянулся к своему пистолету, вынимая его из кожаной кобуры под пиджаком. — К чему медлить? Застрелим её здесь и сейчас. Она замерла, но в её глазах не было ни страха, ни тревоги. Только ненависть, острыми когтями вцепившаяся в нас. Кипучая и клокочущая жестокость, которая, казалось, вот вот вырвется наружу и разорвёт нас в клочья. Она медленно перевела тяжёлый взгляд с Марко на меня. — Осмелитесь? — О, ещё как! Не представляешь, как я этого ждал! — возбуждённо отозвался Марко, испытующе глядя на меня. — Покончим с этим сегодня же. Позволь мне. Я качнул головой. Он ткнул её пистолетом в висок, широко ухмыляясь. Она дёрнулась, но высоко вздернула подбородок. — Почему нет? Как ни странно, я не мог ответить на этот вопрос. Как и не мог позволить убить её. Она не была моей матерью. Единственное, что она для меня сделала — вынашивала в своём чреве девять месяцев. Я был её первенцем. Я мог стать для неё желанным или особенным, так как благодаря моему рождению она должна была испытать материнское счастье. Но это никогда не было так. Отец однажды упомянул, что эта женщина даже не кормила нас грудью. С самого рождения между нами была пропасть, которую так и не удалось преодолеть. Которая со временем стала лишь бескрайней бездной. Я должен был позволить Марко убить её. Возможно, он обретёт покой, если лишит её жизни. Возможно. Бьянка не простит нас. Не простит меня. Эта мысль звенела в моих ушах. Я ненавидел эту часть себя, но не мог закрыть глаза на её чувства. Какой бы жестокой эта женщина ни была, моя сестра любила её. Я мог разлучить их, но лишить невинную девушку матери, которая только потеряла отца… Я не мог оставить её сиротой. Ей только исполнилось семнадцать. Я не позволю разбить ей сердце. Наши взгляды встретились. Она смотрела на меня с издевкой, с прежним презрением. Создательница моих ночных кошмаров. Уничтожившая во мне всякую жалость. Из-за неё вспыльчивый Марко ненавидел всех женщин. Из-за неё спокойный Этторе превращался в оголённый комок нервов. И всё же… даже невзирая на вопли братьев, их голоса заглушал один лишь шёпот сестры. «Когда-нибудь», с горечью пообещал я себе. «Когда-нибудь я сам убью её». — Опусти пистолет, Марко. Он содрогнулся, опуская палец на спусковой крючок. — Нет. — Опусти пистолет, — медленно повторил я, почти чувствуя, как ему больно от мысли, что мы отпустим её. Его грудь тяжело вздымалась, со лба катился пот. Марко крепко зажмурился, а затем спрятал пистолет за поясом. Его лицо исказила гневная гримаса. — Только ради Бьянки, — процедил я, схватив её за руку. — Не забывай, кому ты обязана жизнью. Если попробуешь связаться с ней — закопаю тебя живьём. Для семьи Катанези отныне ты мертва. Не возвращайся в Пантеллерию. Больше не смей. Она улыбнулась. Медленно, хищно. — Тебя будут проверять на прочность, Амато. Твой отец стал хорошим Капо только благодаря мне. Сильная и волевая женщина, которая принимала за него решения, но всегда оставалась в тени. Я смирилась с этим, но Катанези правили только потому что я так хотела. Была рядом. Была преданной. А ты? Ты один. Считаешь, что слабая дочь Диего сможет тебе помочь? Она боится собственной тени. Потонет, и тебя с собой унесёт. Для Капо Этторе слишком слаб, а Марко — безумен. Как только падёшь ты… Начнётся хаос. Я буду выжидать. И вступлю в игру только тогда, когда настанет подходящее время. Это случится совсем скоро. Мой большой палец впился в её пульс. Я сделал резкий вдох, чтобы успокоиться, а затем разжал руку, отпуская её. Марко уже вытащил свой нож, но не шелохнулся. Его глаза были полны безумной тьмы, лицо исказила судорога. Она бросила взгляд на его дрожащую руку с оружием, почти усмехнулась, а затем развернулась и ушла. Мы остались стоять, словно громом поражённые, опустошённые. Я дышал тяжело, прерывисто. Всё во мне жаждало крови, насилия, боли. Всё во мне требовало разрушения, смерти и мести. Искупления кровью. Раскаяние мукой. После долгой паузы Марко ободряюще сжал моё плечо. Он внимательно посмотрел на моё лицо. — Мне казалось, что я ничего не боюсь. Но если бы ты сейчас видел выражение своего лица… Блядь, даже ты бы себя испугался. Хочешь, я догоню её и вскрою ей глотку? Коротко качнув головой, я поднял глаза к небу, возвращая телу контроль. Кровь шумела в ушах, а грудь разрывалась от ярости. Я мог поклясться, что во мне что-то взорвалось и усеяло осколками душу. От крупных я избавлюсь, но мелкие… будут продолжать глубже вонзаться в плоть, заставляя меня истекать кровью изнутри. Однако внутренний шторм был устранен не с помощью самоконтроля, а быстрым движением Марко. Он резко, почти молниеносно толкнул меня назад, и только мои рефлексы позволили мне не упасть. Пуля проделала аккуратное отверстие на крыле машины Марко. Вторая же попала в мою грудную мышцу и застряла внутри. Я чертыхнулся и потянулся к своему пистолету, глядя туда, откуда в нас стреляли. Чёрный пикап без номеров. Тонированные стёкла. Двое стреляли. Первая моя пуля угодила в стекло пассажирского сиденья. Марко прострелил переднее колесо, и мы одновременно притаились за его машиной. Я повернулся к нему, прижимая руку к ране. Из-под пальцев струилась горячая кровь. Ткань рубашки и пиджака жадно впитывала её в себя. — Никаких смертельных выстрелов. Оставь в живых хотя бы одного, — приказал я Марко, выглядывая наружу и прицеливаясь к лобовому стеклу машины. Я рассчитывал на то, что они выйдут из автомобиля или переберутся на заднее сиденье. Нужно было достать их живыми, чтобы допросить. — Блядь, — простонал Марко. У него закончились патроны. — Ты ранен? — Нет, но убил одного. Я проверил свой пистолет. Даже стреляя разборчиво, я удосужился потратить почти все пули. Воцарилась напряжённая пауза. Прислушиваясь к оглушительной тишине, я вытащил свой нож. Если у них также закончились патроны, то эта игра в молчанку не затянется. Я бросил свой пистолет Марко. — Прикрой меня. Он кивнул, и я выбрался из укрытия. Выстрелы были только с одной стороны. Защитного обстрела не было. Либо у них закончились пули, либо они оба мертвы. Я дёрнул на себя дверь пикапа, распахивая её и одновременно выставляя вперёд руку с ножом. На пассажирском сиденье распростерлось тело незнакомого мужчины. Пуля попала ему между глаз. Работа Марко. Второго стрелявшего, того, кто сидел за рулём, не было. Он мог выйти только с той стороны машины. Иначе мы бы заметили его бегство. Я подал знак Марко и обошёл машину, стискивая зубы. При каждом моём движении из раны ручейками хлестала кровь. Едва я вышел из-за капота, как краем глаза уловил молниеносное движение справа. Быстро уклонившись от атаки, я прыгнул вперёд. Нож полоснул меня по предплечью, а затем я почувствовал жжение в животе. Лезвие погрузилось глубоко, и он не успел его вынуть. Прежде чем противник вновь успел напасть, я воткнул нож в его глотку, ослеплённый яростью. Изо рта мужчины булькнула кровь и он медленно осел на колени. Задрожав всем телом, завалился на один бок и его глаза закатились. Оба убиты. Дьявол. Я чертыхнулся и привалился спиной к пикапу. Коснулся рукояти ножа, когда Марко подбежал ко мне, с потрясением глядя на меня во все глаза. — Блядь, Амато! Не вынимай нож! Кивнув, я позволил ему поднять меня на ноги. Он ссутулился, подставляя своё плечо, но я дошёл до машины самостоятельно, превозмогая боль. Упав на пассажирское сиденье, я снял пиджак и прижал ткань к ране на груди. — Сначала в больницу, и уже позже — тела, — быстро бросил Марко, что силы вдавив ногу в газ. Машина сорвалась с места, и нас качнуло. По пути в больницу я молчал, но сознание атаковали противоречивые мысли. Убив сразу двоих, я лишился возможности добраться до правды. Лица мужчин были мне незнакомы. Разумеется, Этторе сможет добыть про них информацию, но я знал каждого солдата, каждого члена своей Семьи. Было ли это внешним нападением? Или это наёмники, посланные кем-то, кто находился поблизости и прятался в тени? Снова неизвестность. Я мельком взглянул на брата, который вёл машину так, словно мы вот вот слетим с шоссе. Здания за окном превратились в белесые мутные точки. — Ты ранен? Марко покачал головой. Его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели. — Ты сидишь с гребаным ножом в области печени, но продолжаешь спрашивать, не ранен ли я. Нет. Я цел и невредим. А вот ты истекаешь кровью. Перед глазами потемнело. Сказывалась потеря крови, не более. — Ничего смертельного. Позвони Этторе. Пусть ни на минуту не оставляет Бьянку. Она убита горем, так что может натворить глупостей. — Блядь… — Марко обгонял все машины, ловко маневрируя на переполненной дороге. — Хватит говорить такие вещи. Словно собрался умирать. Я ухмыльнулся и откинулся на спинку сиденья. Кровь успела впитаться в ткань брюк. Сегодня на мне был серый костюм, поэтому следы не оставались незамеченными. — Дерьмо! — он засигналил, заметив плотную пробку на дороге. Ударил по рулю и нервно провёл ладонью по волосам. В мою сторону Марко старался не смотреть. — Мы зашьём тебя и перельём кровь. Всё будет… Дьявол, потерпи немного. Он помедлил, а затем пробормотал: — Хочешь, позвоню Адриане? Я не колебался с ответом. — Нет. К тому времени, как мы доехали до больницы, кровь начала капать с моих штанин на носки ботинок. Врач внимательно осмотрел меня. Кустистые брови и неодобрительный взгляд означали, что он узнал меня, но страх был сильнее осуждения. Он просто делал свою работу, и я не собирался ему угрожать, однако пока старик копался в моих ранах, его лоб покрылся лёгкой испариной, а глаза забегали по сторонам. — Пуля засела в малой грудной мышце. Пару дюймов ниже, и она бы разорвала сердце. Я должен её извлечь. Что же до ножевого ранения… Жизненно важные органы не задеты, однако крупные сосуды… — он наморщил лоб и кивнул медсестре. — Понадобится переливание крови. Немедленно оперирую. Позовите анестезиолога. — Не стоит, — процедил я, приподнимаясь, пока медсестра раздевала меня. Её взволнованный взгляд остановился на татуировках на моих плечах, но она тут же отошла, подготавливая инструменты. — Но боль при… — Делай, что говорю. Врач кивнул, а затем решительно выдохнул, начиная отдавать приказы. Я заставил себя расслабиться и неподвижно замереть на кушетке. Это был не первый и уж точно не последний раз, когда из меня вытаскивали пулю. Эта резкая разрывающая мясо боль была мне хорошо знакома. Она не могла сравниться с мучительно медленно расползающейся агонией, как ожог. Всякое было лучше огня. Даже свинцовая пуля. Из всех видов боли я бы выбрал именно её. 

***

      Вечернее собрание завершилось единогласным решением в пользу выдвинутой мною кандидатуры брата. Этторе получил пост Консильери, вопреки его убеждениям, что это произойдёт не скоро. Я рассчитывал на то, что больше половины Младших Боссов склонятся в его сторону, так как ум Диего уже давно изжил себя. Постарев, он не утратил свой авторитет, но его решения начинали подвергаться сомнениям. Учитывая, что Консильери должен стать человек, который будет преданным и способным предлагать разумные и взвешенные решения — Этторе лучше всех подходил на эту обязанность, невзирая на свой возраст. Он являлся моим братом, и это стало ещё одним фактором, сыгравшим свою роль. Недоволен остался только Диего, который ясно дал мне понять свою позицию. Это было больше похоже на угрозу, нежели сожаление. Я не спал несколько суток, а к головной боли присоединилась боль в груди и животе, поэтому его недовольство обернулось против него самого. Добравшись до особняка, я и сам не заметил, как оказался на третьем этаже. Когда это кабинет отца успел стать моим убежищем? Раздражение не унималось, и весь накопившийся гнев требовал вызволения. Я ослабил узел галстука и уже потянулся к портсигаре, когда в дверь что силы забарабанили. Быстро, едва ли не лихорадочно, словно за дверью в панике метался спасающийся от пожара. — Входи. Аллегра ворвалась в кабинет, растрёпанная и заплаканная. Её платье помялось, несколько передних прядок выбились из аккуратной причёски. Она казалась обезумевшей. — Это правда?! — её голос сорвался в крик. Девушка почти подбежала ко мне и наклонилась, с трудом опираясь бледными ладонями на стол. — Я спрашиваю, это правда? То, что эта девушка была здесь несколько дней назад? То, что сидела с вами за одним столом, словно часть этой семьи?! Я перевёл на неё спокойный взгляд, поднося пламя к сигарете. Сделав глубокую затяжку, потёр переносицу носа. Подобное осуждение в ранее покорном голосе казалось отравой. — Следи за своим тоном, Аллегра. Она судорожно утёрла ладонями своё покрасневшее лицо. Её дыхание срывалось. — Как мне это сделать, когда эта женщина занимает моё место?! Наши взгляды встретились. У меня было не то настроение, чтобы подстраиваться под её ранимость и выслушивать обвинительную речь. Слова Диего стучали у меня в висках, но я проигнорировал зудящую боль в области затылка. — Сегодня я расторгну нашу помолвку, поэтому твои возмущения напрасны и беспочвенны. Аллегра резко отшатнулась назад. Она подняла на меня свои покрасневшие глаза, полные непритворного ужаса. Голос опустился до потрясённого шёпота. — Что… что ты сказал? — Этот брак был инициирован моим отцом, и нёс выгоду для обеих сторон. Будучи Консильери, Диего считался лучшим кандидатом на роль тестя Капо. Появившаяся между нами связь и родство только укрепили бы семью, — я неторопливо снял с себя пиджак и выпустил дым из ноздрей. — Однако сегодня пост Консильери был передан моему брату Этторе. Таковым было решение совета, и моё собственное желание. Диего больше не представляет для Семьи никакой ценности, равно как и этот брак не несёт для меня никакой выгоды. Её подбородок задрожал. Она медленно обошла стол и приблизилась ко мне вплотную. — Из-за моего никчёмного отца ты бросаешь меня, словно лишнюю и бесполезную? Я коснулся её дрожащей руки. Она не была использованной сигаретой, чтобы бросать её. Конечно же я знал, что девушка не обрадуется расторжению помолвки, но боль в её голосе удивила меня. Я исправил её: — Предоставляю тебе свободу. До дня следующего замужества ты будешь жить со своей сестрой Марией. Только таким образом ты останешься в безопасности. Никто, кроме Диего, не знал, что ты проживаешь в особняке Катанези. Твоя невинность не подвергнется никаким сомнениям. Я объясню причину расторжения брака сложившейся невыгодной ситуацией для Семьи. Аллегра громко всхлипнула и наклонилась, беспомощно прижимаясь ко мне. Её макушка задела место огнестрельной раны. Я поднялся с кресла и коснулся её спины. — Ты такой жестокий, — прорыдала она, отчаянно цепляясь за мою рубашку. — Как ты можешь просто отослать меня, зная, что я очень хочу этого брака? Мои мускулы напряглись. Я отстранил её от себя, чтобы взглянуть на её заплаканное лицо. — Тебе только исполнилось девятнадцать, Аллегра. Воспользуйся предоставленной свободой, не ограничивая себя. Это хороший шанс вступить в брак по собственному желанию. Отныне у тебя будет выбор. — Я хочу только тебя! — её рыдания стали невыносимо громкими, режущими слух. — Пожалуйста! Пожалуйста, Амато! Я сощурился. Аллегра истерично впилась ногтями в мои ладони, оставляя кровавые следы. Её грудь тряслась, она едва успевала дышать между рыданиями. — Умоляю, не отсылай меня! В другое время я бы просто подождал, пока девушка успокоится, но сейчас она не контролировала себя. Казалось, с ней вот вот случится приступ. Я схватил её за подбородок, вынуждая посмотреть в мои глаза. Возможно, она ничего не видела из-за пелены слёз, но её плач слегка утих, когда наши лица сблизились. Аллегра тут же приподнялась на носочках, пытаясь прижаться к моим губам своими. Я холодно отвернулся, и её прорвало. Она упала на ковёр у моих ног, плача, хрипло кашляя и задыхаясь. Разумеется, девушка могла и не притворяться, но я увидел в ней свою мать, которая устраивала такие же концерты с валянием на полу. «Пауль, пожалуйста! Ты не слышишь меня! Я теряю тебя, прошу, посмотри на меня!» Отец верил ей ровно до того момента, пока не осознал, что эта удачная попытка манипулировать им всегда срабатывает. Позже он перешагивал через неё и оставлял жалко лежать на полу. Сразу же как только он уходил, эта женщина вставала с пола и бездушно вытирала слёзы, словно минуту назад и не рыдала так, словно кто-то умер. Когда её способы давить на жалость иссякли, на поверхность всплыла жестокость. Порочность, которая всегда текла в её жилах. Порочность, которую я надеялся впоследствии не унаследовать от неё. Наш отец никогда не был человеком, любящим своих детей, но видя, как эта женщина вымещает всю свою злость на нас, даже он однажды не выдержал. Он отослал её подальше, на другой наш остров, ограничил её свободу, тщательно следя за каждым её шагом. Прожив с ней в браке двадцать лет, отец как никто другой знал, на что же она способна. Созданная править, одержимая властью, насилием, фанатичной жаждой крови. Устранение человеческих жизней, мешающих её планам, не имело для неё никакого значения. Она бы пожертвовала каждым из своих сыновей, если бы это обещало приятный прогноз бизнесу Катанези. Сильная женщина. Даже по нашим меркам. Бесчувственная и бездушная, словно глыба вечного льда, не поддающаяся жаре, огню, адскому пламени. Я наблюдал за истерично плачущей девушкой, пока в дверь не постучали, и в кабинет ворвался Марко, не дождавшись разрешения войти. Аллегра не обратила на него ни малейшего внимания, продолжая глухо рыдать, заламывая руки. Брат присвистнул, остановившись рядом со мной. — Чёрт… Она услышала, что ты не женишься на ней? — Откуда она узнала про визит Адрианы? — процедил я, отбросив окурок в пепельницу. Медленно я повернулся к Марко. — Это ты проболтался? — Какого чёрта? Почему… — Бьянка не посмела бы, равно как и Этторе. Это мог сделать только ты.  Он не стал лгать. Выпрямившись, Марко приподнял одну бровь. — Да, я. Рано или поздно ты должен был оборвать с ней все связи. Ничего не мешает тебе сделать это сегодня. Сейчас. Как видишь, эта женщина была права. Женившись на Аллегре, ты увязнешь в её слабости и малодушии. Она не достойна тебя. Раздражённо сжав челюсти, я схватил его за воротник. Моё дыхание стало резким. — Это моя невеста и мой брак. Какого хрена ты впутываешь во всё это Адриану? Разве не ты повторял, что она лишь незначительное тело? Марко неохотно отвёл взгляд, совершенно не сопротивляясь. — Я не сожалею, однако мне не стоило оскорблять её. — Именно это и называется сожалением, — мой рот скривился, и я отпустил его. — Уведи девушку. Проследи, чтобы она не натворила глупостей. Я поговорю с ней, когда она придёт в себя. Он кивнул и приобнял Аллегру за плечи, помогая ей подняться на ноги. Она не взглянула в мою сторону. Опустив голову, продолжала выть, пока не исчезла за дверью. Я медленно опустился в кресло, размышляя обо всех событиях, произошедших за последние дни. Что-то приближалось. Возможно, недобрая тень, стоящая за всем этим, раскроет себя и я наконец смогу покончить с этим. Все перемены, происходящие внутри Семьи, заставляли меня не забывать о том, что не стоит расслабляться. Я не нуждался в подобном напоминании. Теперь дальнейший ход истории зависел от меня.

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ АДРИАНА

      Он возник в дверях моей комнаты, когда ожидание стало совсем мучительным. Самый тёмный час — тот промежуток времени перед наступлением рассвета и робким появлением осеннего солнца. Амато остановился у порога, разглядывая меня, полулежащую на кровати. Его голова почти касалась деревянного косяка. Широкие плечи заслоняли собой весь дверной проём. Как и всегда, безукоризненно одетый — костюм-тройка, блестящие и идеально начищенные ботинки. Висячая серебряная серёжка, крошечный паук, на правом ухе. Тёмный галстук, стягивающий его шею. Галстук, который он скоро развяжет. Который окажется вокруг моего горла. — Вишенка. Этот голос… Низкий, усталый, с хриплыми вибрациями. — Тяжёлый день? — поинтересовалась я, поднимаясь и подходя к нему. Запахло сандаловым деревом. Тяжёлый аромат пеплом оседал в лёгких, закупоривая дыхательные каналы. Я в наслаждении прикрыла веки, вдыхая уникальный запах его тела. Руки Амато легли на мою талию. Словно проводя кожей по мокрому шёлку, скользнул ладонями ниже, обхватывая бёдра. Сжал их и рывком притянул к себе. Мои бёдра ударились о его таз. Я задышала чаще: он был возбуждён. — Что-то случилось? Амато наклонился и коснулся губами моей шеи. Его дыхание было тяжёлым, жарким, однако контролируемым. Мафиози никогда его не теряют. Контроль. Чёткая уверенность в том, что всё в его руках. Что я в его руках. Тихий спокойный голос, не выдающий его вожделения. — Сними мою усталость, вишенка. В ответ я только судорожно выдохнула и кивнула, поднимая голову и ища его губы. Его твёрдая грудь крепко прижималась к моей. Слои одежды, проклятый плотный пиджак и жилет не позволяли ощутить, насколько же горяча прячущаяся под ними кожа, однако я догадывалась о температуре его тела. Рот Амато резко обрушился на мой. Голодный и требовательный поцелуй, отбирающий без разрешения, не встречающий ни единого препятствия. Я едва не задохнулась, когда его пальцы впились в мои ягодицы, приподнимая. Горячий язык ворвался в рот, силой раздвигая губы. Покусывая, испивая до последней капли, Амато сжал челюсти, и я подпрыгнула, обнимая ногами его мускулистые бёдра и упираясь в них пятками. Затвердевшие соски через тонкое кружево белья тёрлись о жёсткую ткань его костюма. Он сжал мои волосы на затылке, оттянул назад, отрываясь от моих губ, только чтобы прижаться ртом к моему горлу. Язык прочертил пылающую дорожку от ключицы до подбородка. Меня обдало жаром. Его прикосновения не были неожиданностью, но почему-то я воспринимала их каждый раз, как в первый. Мужчина обхватил мою щеку ладонью, легко поворачивая к себе, чтобы вновь завладеть моими губами. Казалось, рот весь горит изнутри. Пылает, как адское пламя. Амато сделал шаг, не размыкая наших губ. Уронил меня на матрас и опёрся на локти, продолжая целовать так неистово, будто был намерен осушить до дна. Я дёрнула бёдрами, умоляя его прикоснуться ко мне. Желая, чтобы его пальцы поскорее оказались между моих ног. Вонзились в меня, прежде чем он погрузится в меня целиком и полностью. Он шумно оторвался от моих губ. Оставил короткий поцелуй на левом ухе, а затем голом плече, прежде чем схватиться за вырез кружевной сорочки и нетерпеливо рвануть его. Тонкая ткань легко расползлась по швам, оголяя моё дрожащее тело. Я выгнулась. Грудь приподнялась, вздымаясь от каждого неровного дыхания. Он любил наблюдать за мной, пока я лежала под ним так, прежде чем он возьмёт то, за чем пришёл. Мафиози провёл костяшками своих пальцев по моему соску. Едва задел его, и я хныкнула от удовольствия. Скрыв усмешку в уголках губ, Амато опустил пальцы ниже. Обведя углубленную линию пресса, остановил указательный палец на пупке. Словно чертя плавную линию, скользнул ещё ниже. Замер у моих сжатых ног, и я тут же покорилась, чуть разводя колени в стороны. Продолжая смотреть мне в глаза, мафиози погрузил пальцы между моих бёдер. Почувствовав горячую влагу, на мгновение прикрыл глаза. — Моя желанная, — хрипло пробормотал он. Я накрыла его руку своей, беззвучно прося, чтобы он начал двигаться. Два его пальца были внутри, но оставались на одном месте, заставляя меня гореть в агонии неудовлетворённого желания. Его глаза потемнели. — Нет. — Амато, — я приподняла бёдра навстречу его пальцам. Он сощурился, быстро убирая руку. Меня пронзила боль и пустота. Мафиози качнул головой, ослабляя узел галстука. Сквозь туман перед глазами, я с трудом видела, как он его снимает. Точно чёрная чешуйчатая змея. Не намеренная убить своего владельца, а покорно обвивающая его шею. Готовая, я тотчас же приподнялась на локтях, убирая волосы за плечи и обнажая ключицы. Наш почти привычный обряд — петля вокруг моей шеи. Конец в его руках, в его власти. Амато отрицательно мотнул головой, хватая меня за запястья и заводя мои руки над головой. Недовольная, я тут же заёрзала под его тяжёлым телом. Мне нравилось его касаться, ласкать, царапать. Быть связанной казалось заманчивой идеей, но я предпочитала поводок, нежели наручники. — Тише. Он связал мне руки так, чтобы шевелились только пальцы. Запястья словно запаяли: они надёжно сплелись между собой. — Амато… Мафиози вопросительно взглянул мне в глаза. Разглядев лишь доверие и просьбу, тут же наклонился и впился в мои губы жёстким поцелуем. Колени задрожали. Он сжал мою грудь, прежде чем вновь скользнуть рукой между моих ног. Без промедления вошёл в меня двумя пальцами: средним и безымянным. Согнул их, и я согнулась в ответ, издавая тихие крики в его рот. Его рука задвигалась: неторопливо, дразняще. И пока он не добавил третий палец, я едва не взорвалась от чувствительности этой ласки. Подушечкой большого пальца Амато провёл по клитору. Та зона, которая была наиболее уязвима. Которую он выучил наизусть. Лёгкими круговыми движениями, словно издеваясь надо мной, он обвёл клитор. Слегка нажал на центр, внезапно ускорив движения пальцами. Входя, выходя, доводя до неистовства. Я выгнулась в пояснице, укусив его за губу, прежде чем наконец вскрикнуть и жадно глотнуть побольше воздуха. Лицо запылало, волосы прилипли к вспотевшему лбу. Я чувствовала, как пульсируют мои губы, онемевшие после долгого поцелуя. Амато поднялся на ноги, внимательно глядя на меня. Придыхающаяся, судорожно дышащая, я всё ещё чувствовала глухие толчки затихающего оргазма. Сознание металось, как дикий зверь в плену. — Иди ко мне. Я облизнула пересохшие губы, ловя его взгляд. — Поднимись. Ослабевшая, я медленно поднялась на постели. Зрение расплывалось. — Подойди к краю кровати. Я подчинилась, держа связанные руки впереди, касаясь ими своего живота. Из-за них и пришлось подползти к краю кровати на коленях. Мафиози легонько погладил меня по щеке, приподнимая за подбородок. — Из-за связанных рук будет немного непривычно, но ты справишься. Молния его брюк зашипела. Расстегнув костюм, Амато лишь развёл края в стороны, не желая его снимать. Под ним был твидовый жилет и белоснежная рубашка. В последний раз я видела его полностью обнажённым лишь недели тому назад. Весь покрытый чернильными рисунками, начиная с шеи до поясницы. Он не стал снимать брюки. Только приспустил чёрные боксеры, демонстрируя свою каменную твёрдость. Впечатляюще большой, покрытый крупными венами. Я почувствовала, как во рту пересохло от волнения. — Ближе, вишенка. Я хочу, чтобы ты сделала это так, как умеешь только ты. Его палец коснулся моих губ, обводя их контур, и я тут же приоткрыла рот, впуская его палец, прежде чем слегка пососать его. Дыхание Амато участилось. — Да, так. Он вытащил палец из моего рта. Качнулся бёдрами вперёд, и его горячий кончик коснулся моих губ. Я высунула язык, пробуя его на вкус, проводя им по всей длине, прежде чем взять его в рот. Амато издал сдавленный стон. Сжал мою щеку, и я открыла рот шире. Он придвинулся. До тех пор, пока не вошёл почти полностью. Я кашлянула, едва не захлебнувшись, и мафиози без колебаний вышел из моего рта. В его взгляде, полном похоти, промелькнуло беспокойство. Взяв себя в руки, я кивнула, вновь принимая его, в этот раз без рвотного рефлекса. Амато запрокинул голову назад, когда кончик его члена ударился о стенку моего горла. Его лицо исказилось от удовольствия. Он обхватил руками мою голову, удерживая на месте, когда начал двигаться навстречу. Его пальцы погрузились в мои волосы, тёмно-красные, как кровь, как спелая вишня. Так он меня назвал, когда спас в тот вечер и сделал своей. Так мы и заключили порочную сделку, которую были не в силах разорвать. Каждый раз, когда мне становилось труднее поспевать за ним, Амато обхватывал ладонью мою щеку, постепенно замедляя движения. Его тело напряглось, вместо желанных стонов тишину пронзали только хриплые вздохи, и я без возражений позволила ему завладеть моим ртом, телом и душой. Всё во мне принадлежало ему, и одно это осознание убивало меня. Его хватка на моей шее вдруг усилилась, и Амато убрал волосы с моего лица. Наши взгляды встретились. — Самое время отстраниться, вишенка, — прохрипел он, поглаживая мою щеку. Я услышала его, но не отпрянула назад, и его глаза потемнели от похоти. Сделав ещё несколько резких рывков, Амато вздрогнул всем телом и замер, сжав челюсти и прикрыв веки. Усиленно пытаясь сглотнуть, я слегка отстранилась от него. Он наклонился и провёл губами по моему лбу, опаляя своим дыханием. — Всё хорошо? Я прислушалась к реакции своего тела и утвердительно кивнула. Его рот тут же завладел моим. Вкус его губ, языка и дыхания затмили собой всё, даже горечь на моём нёбе. Мог ли опьянить поцелуй? Мог ли убить поцелуй? Он медленно развязал узел, стягивающий мои руки. Отшвырнул галстук в сторону. Наши тела соединились, сплелись в единое целое, и Амато обнял меня за талию, тяжело дыша. Я тут же вцепилась в его плечи, и на его лице заиграли пугающие тени. Словно… боль? Напряжение? — Что случилось? — обеспокоенно прошептала я, оглядывая его. Он почти улыбнулся. — Ничего. Ляг на спину. — Амато, что с тобой? — мои руки вновь коснулись его плеч, ощупывая крепкие мышцы через плотную ткань. Едва моя ладонь коснулась его грудной мышцы, как он вновь скривил рот. Меня осенило. — Ты ранен? Он качнул головой. — Царапина, не более. Сейчас я нуждаюсь только в тебе. Ложись. Оттолкнув его руку, я потянулась к пуговицам тёмно-синего жилета. Действуя осторожно и бережно, но как можно быстрее, стянула с него костюм и сбросила жилет. Когда мои пальцы коснулись чёрных пуговиц рубашки, Амато резко накрыл мои ладони своими. В его голосе ясно прозвучало раздражение. — Хватит. Мне с трудом удалось совладать с собой. Я внимательно посмотрела на него, пытаясь взглядом донести то, что творится внутри, разрывает меня, пугает. Во мне клокотало неконтролируемое беспокойство за него, а он приказывал остановиться? — Я видела твои шрамы, касалась их. А сейчас ты отказываешься показывать мне то, что с тобой сделали? Я не прошу разрешения, Амато. Убери руки. К моему удивлению, уголки его рта растянулись в одобрительной ухмылке. Он почти с благоговением вдохнул запах моих волос и поцеловал меня в ухо. — Настоящая женщина Капо. Достойная и боевая. Моё лицо запылало, но он покорно убрал руки, и я тут же принялась поспешно расстегивать его рубашку. Из моих уст сорвался тихий стон, когда я увидела плотную белоснежную повязку на его животе. Ещё одна проходила через его левое плечо. Кончиками пальцев я провела по краю бинтов, а затем вопросительно вскинула голову. Моё дыхание превратилось в свист, сердце запрыгало в груди, стучась о рёбра. — Кто это сделал? Амато заметно помрачнел и нахмурился. — Скоро это выяснится. В моих глазах предательски защипало. Видеть его сильное, однако не бессмертное тело… Это оказалось выше моих сил. Не думала, что способна чувствовать подобную слабость за другого человека. — Ты только стал Капо, а на тебя уже успели напасть. Это… это пуля или… холодное оружие? — Одно пулевое и ножевые. Пустяки. Как видишь, я стою перед тобой невредимый и здоровый. Никаких причин для беспокойства, моя вишенка. Я судорожно прижалась лбом к его ключицам, беспрестанно целуя его горячую кожу, вкладывая в эти жесты всё то, что не могла выразить словами. Как же мне хотелось… сделать всё, чтобы его не задевали вражеские пули, не касались злые руки. — А если бы нет? Если бы пуля попала в сердце или… Он не позволил мне договорить, ласково погладив меня по щеке. У него был спокойный вид, словно подобное случалось нередко. — Но не попала. Внезапно для самой себя, и для него, мой голос сорвался в глухой плач. Амато потрясённо и встревоженно коснулся моей шеи. — Адриана? Сердце мучительно сжалось, словно чей то ледяной кулак вырвал его вместе с мясом и сдавил, вынуждая истекать кровью и метаться от боли. Я спрятала лицо на его груди. Мои плечи слегка тряслись. Я плакала беззвучно, не позволяя ему слышать меня. Всё во мне содрогалось и рушилось. Меня переполнила такая тоска… такая боль… Казалось, я сгорю в её пламени. И это чувство всё разрасталось, как гибельный пожар. Конечности будто парализовало, и металось одно только сердце. Оно умоляло о том, чтобы его не разбили вновь. Умоляло, чтобы его сердце продолжало стучать, пока стучит моё. Умоляло и взывало к нему. Амато выждал минуту и зарылся лицом в мои волосы. Тихо позвал: — Вишенка? — Ты умрёшь, а я и не узнаю, — с мукой в голосе прохрипела я, сжимая его длинные пальцы. — Буду продолжать ждать тебя, теряясь в догадках, где ты и как ты. Буду умирать вместе с тобой. Он замолчал. Его шершавая ладонь медленно прошлась по моим лопаткам, утешая. — Тише. — Как бы я хотела… Как бы хотела, чтобы ты родился в другом мире, где будешь обычным человеком. Законопослушным и бедным, но без угрозы смерти, висящей над головой. Как бы я хотела, чтобы ты не носил с собой оружие и не подвергался насилию только из-за власти, которая совсем не стоит твоей жизни, твоей крови… Амато насмешливо улыбнулся, отстранив меня от себя. — И мы бы, возможно, не встретились? — Но ты был бы в безопасности. Этого мне достаточно. — Моя сентиментальная вишенка, — он усадил меня на кровать и опустился передо мной на одно колено, вытирая подушечками пальцев моё мокрое лицо. — Не пуля — так болезнь, авария или стихия… Смерть касается и обычных людей, не связанных с мафией. Он был прав. Люди умирали, вне зависимости от того, какое положение занимали в этом мире. Ежечасно, ежеминутно умирали, если не от пули, то от хвори. Я осознавала это, но мне всё же было больно и тяжело, и эта горечь совсем не исчезала. Подняв голову, я поймала его тягучий взгляд. Во мне пробудилось нечто чужое, хищное, тёмное. — Уничтожь того, кто посмел это сделать. Амато криво ухмыльнулся. В его голосе была насмешка: — Повинуюсь моей вспыльчивой госпоже. — Обезопась себя. Сделай всё, чтобы у тебя были глаза на затылке. Поручи Этторе выяснить, кто осмелился на тебя напасть, иначе это повторится. Вновь и вновь, пока их цель не будет достигнута. Устрой ловушку… — мысли шумно гудели в моей голове, сводя с ума. — Сделай так, чтобы они подумали: вот подходящий момент для нового нападения. Замани их в угол. Убей их. Подай им всем урок. Знаю, ты найдёшь способ. Комната погрузилась в мрачную тишину. А затем он вдруг притянул меня к себе, обнял, крепко прижав к своему телу, игнорируя свои раны. Моё дыхание остановилось, словно я погрузилась под воду. Под холодную и остужающую кровь воду, в которой пыталась научиться выжить. К которой пыталась приспособиться. Наши тела замерли. После недолгой паузы, я приподняла руки и бережно обвила руками его спину, стараясь не причинить ему боль. Закрыла глаза и вдохнула разрушительный аромат его тела. Попыталась запечатлеть этот момент в своей памяти, запомнить его на всю оставшуюся жизнь. Надеясь никогда не забыть, каким же был Амато дей Катанези. Когда-нибудь всё останется в прошлом, но это то, что я бы никогда не хотела забывать. То, что между нами было. И то, во что всё это переросло. После долгой паузы тишину разорвал его вздох и стальной решительный голос: — Стань моей женой. Я замерла. Амато повторил, в этот раз чуть мягче, но это не было просьбой, не было вопросом. Приказ и… что-то ещё. Я не видела его глаза в этот момент, но знала, что они у него тёмные, словно безлунная ночь.  — Стань моей женой, Адриана. Стань Катанези. Наши сердца стучали в унисон. Одинаково громко и быстро. И в эту минуту не было на свете ничего более порочнее, более совершеннее и болезненнее его предложения. Предложения, на которое я хотела ответить согласием. Предложения, на которое я не могла ответить согласием.