Твоя судьба

— Шустрая. Я и не заметил, как задержал дыхание, увлёкшись, и наконец выдохнул. Вид испуганных людей и шокированных солдат вызвал у меня довольную ухмылку. Боитесь… значит уважаете. Вернув оружие в кобуру, я выверенным движением оправил китель и привычно заложил руки за спину. Мой взгляд сам вернулся к Фридриху Блумхагену, сыну моего друга. В его голубых ясных глазах столько эмоций, как на гранях кристаллов: я могу вертеть его и видеть что-то новое бесконечно. Дарю ему свою фирменную ухмылку, прохожусь взглядом по ярко-малиновому отпечатку моей ладони на бледной щеке. Такое унижение должно быть жёстко ранило гордость маленького мальчика, тем лучше. Когда дно будет достигнуто, он оттолкнётся и выплывет из океана боли наконец мужчиной. — Не стоит злить меня, я могу так кого-нибудь и покалечить, — я сказал это, чтобы забить в уязвлённую душу ещё один гвоздь, но Фридрих только подобрался, не отрывая от меня своих гипнотизирующих глаз. Ох, эти омуты… — Идём. Когда мы вернулись к машине, меня нисколько не удивили вылезшие из салона девчонка с доктором. Её сверкающие гневом глазки даже позабавили, как же ей хотелось меня задеть, а ещё лучше конечно наказать за мою игру и за отнятое ранее фамильное кольцо, но что она может? Ничего. Только отказаться ехать в одной машине. — О. Благодарю за то, что цените моё время, господа, — единственный ответ, которым я их удостоил. Меня, пожалуй, расстроило лишь то, что Фридрих пожелал остаться с этими двумя, хотя я сам разрешил: если бы настоял, мальчишка бы без выбора уехал со мной. Ну ладно, пусть развлекается, пока можно. Я одарил моих спутников надменной усмешкой, скрылся в автомобиле и приказал ехать. Проезжая мимо троицы, я всё же несдержанно бросил взгляд на светлые волосы и поджал губы. Всю дорогу мысли о Фридрихе удивительным образом не выходили из моей головы, какая наглость. Поигрывая слегка разболтавшейся крышкой зажигалки, я всё думал о той внутренней силе, какой обладал этот юнец. Сила… в конце концов, росток в природе способен пробиться в самых жёстких условиях, почему же и в таком слабом внешне человеке не скрываться стержню? Эта догадка даже немного взбудоражила, с таким мне ещё не доводилось встречаться. Солдаты низшего ранга сплошь и рядом вчерашние дети, которые боятся иметь своё мнение и готовы думать чужой головой, жаль, не хотят принимать последствия подобных решений: отдавая себя во власть других, что остаётся от них самих? Оболочка, завтрашний труп. Фридрих же готов был к любому исходу в ответ на своё неповиновение, у него была своя голова на плечах. Что же им двигало? Отчаяние? Как интересно, как интригует! В памяти снова всплыл его оскорблённый, но всё ещё гордый вид, когда на щеке расцвёл след моей руки, как блеснула на мгновение холодная ненависть на дне голубых озёр, быстро похороненная под испугом. Хорошо, что мы уже приехали, потому что подобные воспоминания вызывают у меня непрошеную тесноту в штанах. Сам не понял, как дал распоряжение в администрации доложить мне, когда Фридрих со своими дружками вернётся в Химворде, и почему я ждал его прибытия с совсем несвойственным мне нетерпением. Я поминал слова его отца, о необходимости сделать из Фридриха настоящего солдата, и думал о его окружении, состоящем из скрытного доктора и дерзкой девки. Удивительно, будучи врагом завёл себе друзей, пусть даже они англичанин и американка. Кажется, я слышал, в их компании есть и местная бельгийка, какого ей ходить рядом с тем, кто однажды убьёт по моему приказу? Я мог бы приказать ему убить её, нет, лучше её сына или старика. Хах, такое сломало бы любого, но мне нужно не это… я не хочу ломать Фридриха, я хочу видеть в глазах только горячую ненависть, а не осколки льда. О, я буду присматривать за ним и за его друзьями, с большим удовольствием. Только вечером мне доложили о его возвращении (как долог их путь, чем же они занимались в той деревне целый день, и почему заставили бездельничать моего солдата). Вернулся и то хорошо, я не мог позволить себе думать о Фридрихе бесконечно, у меня было достаточно неотложных дел до самой ночи. Найти его в Химворде труда не составит, если понадобится.

***

Разобравшись со всем и отдохнув, я так и не смог отделаться сегодня от Фридриха, преследующего меня на каждом шагу в моей же голове. Может его подружка какая-то ведьма, что навела на меня порчу думать об этом мальчишке, будто мне больше нечем заняться? Каждую секунду возвращаться к образу с голубыми щенячьими глазками, с этими светлыми волосами и прядками, падающими на лицо, делая его каким-то… по-ангельски невинным? А всё невинное заставляет меня заинтересоваться. Или может в ответе за это доктор — сам дьявол? Сумасбродство, но его поведение у Герра Риттера показалось мне подозрительным, не сделал ли он что-то, чтобы мы остались без гауптмана? Я неспешно брёл по вечернему городу, не испытывая никаких эмоций ни от закатного неба, ни от ещё слышного пения птиц. Возможно, радость озарила бы меня, если бы удалось пострелять по этим соловьям как по мишеням, но не было желания на них сейчас охотиться. Охотничий инстинкт тянул меня к другой цели. На краю Химворде, где отдыхали обычно солдаты за праздным бездельем (а потом они хотят, чтобы их жизнь ещё имела ценность), Фридриха не было, но мне доверенно сообщили, что видели его уходящим с одним из солдат, а также рассказали о том, как его компания ошивалась здесь ещё немногим раньше. Эта новость заставила нахмуриться и я почувствовал, как горючее яда растекается по лёгким. Что ж, есть и другие места в городе, где я мог бы найти его. Например, за пекарней. К этому закутку я приближался с удивившим меня лёгким беспокойством, эмоция, которую не думал, что могу испытывать. Хотя с тех пор, как Фридрих оказался впервые в поле моего зрения, я часто стал ловить себя на странных чувствах, бередящих внутреннюю тьму. Дьявол поселился в Химворде, я чувствую его. Уже на подходе до моего слуха донеслось тихое пение. Я бы узнал голос Фридриха, наверное, даже будь он в километре от меня. Пение птиц, услышанное ранее, показалось мне теперь грубым и неотёсанным в сравнении, их точно стоит перестрелять. Мои ноги так и остановились в шаге от поворота, я стоял в тени, как и всегда, с военной выправкой и руками за спиной, зачарованный этими звуками. Внезапно, песня оборвалась. — Ты великолепно поёшь, — раздался чужой голос и тот камень, что был у меня вместо сердца, больно ударился о грудную клетку в гневе. Кто это? Я не сдвинулся с места, вслушиваясь теперь в диалог. — С-спасибо, — мне и представлять не надо, как порозовели бледные щёки от грубой лести. Также, как от моего удара? Они помолчали, а я продолжал стоять за поворотом, не имея возможности уйти, потому как хотел услышать каждое слово и не собирался себе врать. Меня увидят в окна, все будут знать, что я стоял тут и подслушивал, но что мне стоит указать затем свидетелям на их место? Я слушал. — О чём думаешь? — заговорил первым Фридрих, даже не заикаясь. Мне захотелось совершить что-нибудь ужасное сию секунду, чтобы услышать, как он не сможет сказать и одного слова. Выйти из укрытия и поставить его собеседника на колени, приставить пистолет к затылку… Но вместо этого я представил только длинные ресницы, обрамляющие голубые глаза, пока Фридрих, наверняка, в ожидании смотрел на собеседника. — О смерти, — мрачно выдал вдруг второй солдат и, кажется, сбил Фридриха с толку. — Сегодня я тоже о ней д-думаю, — тихо произнёс в ответ. — О ней невозможно не думать после встречи с Н-нойманном. С Нойманном… как звучит моя фамилия в этих устах. Мне по вкусу. — Я скорее о том, что и нам придётся убивать. Повисла неловкая тишина. — Может и не п-придётся, — не слишком уверенно начал Фридрих. — Мы на войне, как ты собираешься избежать убийств? — Ты п-пытаешься убедить меня, что надо слушаться Н-нойманна? — внезапно даже заикание Фридриха приобрело ядовитый оттенок и я поймал себя на том, что уголки моих губ растянулись в похабную улыбку. — Я просто рассуждаю. Однажды сказать нет и опустить оружие будет недостаточно. Если не ты, то тебя, или что, дашь себя убить, когда на тебя нападут за одну твою вражескую форму? — Даже я был удивлён услышанному из уст солдата, а уж Фридрих, вероятно, потерял дар речи. Внезапно, тон собеседника переменился на притворно воодушевлённый. — Лучше жить сегодняшним днём, пока есть какая-то мораль, не так ли? А то когда руки окропятся кровью, всё, даже самое милое сердцу, станет горчить. Его слова заставили меня усмехнуться с жалостью. Подумать только, такой юный возраст, но столько знаний, будто он повидал уже множество миров. — Я просто подумал, что если тебе кто-то нравится, то стоит сказать сейчас, пока… — К-к… К-курт… — что это? Неужели я чувствую злость, потому что не я заставил его с заиканием пытаться выговорить моё имя? — Извини, если напугал. Мне просто показалось, что ты ко мне что-то… — П-прекрати и-издеваться… — Я не издеваюсь, ведь ты мне тоже небезразличен. Мой рот наполнился ядом, который хотелось расплескать немедленно, но я не позволил себе шевельнуться, даже вздохнуть. Я только прокручивал в голове сцену, как отправлю этого Курта на передовую завтра же, а может и сегодня ночью, и одна эта мысль грела меня. Фридрих так долго молчал, что солдат продолжил: — Или может тебе больше по душе Джон? Он классный парень, такой… серьёзный с виду, хотя я уверен, что душа у него ранимая. Я пойму, ничего страшного! Джон?! Докторишка? — К-курт… — Или Теодора? Знаешь, скажу честно, я бы не стал пытаться. У неё к тебе отношение, как к младшему брату: излишне покровительственное и оберегающее. То ли дело Джон, там тоже будет забота, но она не будет такой материнской и отдавать семейными узами, понимаешь? А вообще дам тебе совет, знаю, прозвучит странно, но держись брюнетов. И американская журналистка претендует на Фридриха? Кажется, я пропустил столь увлекательную битву за сердце моего солдата. А я-то считал его слабаком и нюней, но такие в действительности не привлекают и не вызывают ничего кроме жалости. Если столько людей очарованы Фридрихом, то здесь что-то другое… я мог бы их понять, такой трогательный в своей невинности юноша легко может завладеть любым разумом. Даже моим. О, готов поклясться, он и есть то воплощение дьявола, незримое присутствие которого я ощущаю кожей какой день. — К-курт, я… — Фридрих не мог выдавить ни слова, я слышал, как заходится в рваных вздохах его грудная клетка, неспособная набрать в лёгкие достаточно воздуха. — Я… ты… Неосознанно шагнув вперёд, я наступил на ветку и скривился от её звонкого хруста. Мгновение тишины, затем послышалось: — Давай п-поговорим об этом п-потом. Тут к-кто-то есть. Я отступил, не желая быть пойманным с таким позором. Отошёл дальше, отвернулся, словно проходил мимо в другую сторону. Уже через несколько секунд за спиной раздались шаги и я, будто имея глаза на затылке, знал, кто за мной идёт. Притормозив, я позволил Фридриху нагнать меня. — Почему разгуливаете по городу? — не скрывая неприязни, спросил я, чтобы сделать вид, будто моей вины в хрустнувшей ветке нет. — П-простите, как раз иду в корпус, — потупив взгляд, ответил он и я не смог не ухмыльнуться уголком губ. Что же ты бросил своего друга одного в той подворотне? Мало ли, что может с ним там случиться… Впрочем, какая разница. Ведь, раз мы так повстречались, я мог бы преподать тебе ещё один урок.

***

Рикс почувствовал слабость сразу же, как Фридрих зашёл за угол, оставив его в одиночестве «чтобы их не увидели вместе». Его будто резко выбросило в сонное царство, которое стремительно поглощало мир вокруг. Он подчинился, сложил руки на ступеньках, где они сидели с солдатом, положил на них голову и закрыл глаза. Только когда устоявшуюся тишину уснувшего вместе с ним Химворде нарушил знакомый звук лязга цепей, Рикс понял, что миры вновь поменялись. Что, неужели второй круг и снова мир Тёмных? Он приоткрыл веки, вырывая себя из властных лап сна, который на этот раз не собирался отпускать так просто. К темноте глаза привыкали мучительно долго, но уже было ясно, что звенели цепи, сковывающие его руки. Перед ним возник смутный силуэт в капюшоне, полностью скрывающем лицо. Неужели… Таролог?!