Руководство к лёгким

Тишину уютной двухкомнатной квартиры нарушил звонок в дверь. Настойчивый, продолжительный. Дима оторвал голову от подушки, мягко переложил хрупкую женскую руку со своей груди на постель и нашарил в полумраке очки. Единственное, за что он не любил зиму — это поздний рассвет: хрен поймёшь, сколько времени и можно ли орать на гостя за ранний визит. Уже в коридоре, перебрав все знакомые матерные выражения, он посмотрел на часы и обречённо вздохнул. А ещё несколько минут спустя обнаружил на пороге лучшего друга с красными от недосыпа глазами и немного, видимо, нетрезвого, судя по бегающему взгляду. — Антох, воскресенье, семь утра. Ты в своём уме? — Мы переспали, — только и смог выдавить тот. Нет, алкоголем не пахло, хотя выпить за победу наверняка ещё придётся. Мужчина охнул и сделал пару шагов назад, впуская гостя внутрь. — Тогда проходи. Мальчишка недолго мялся в прихожей, потом чуть дольше мялся на кухне. Стоял и растерянно оглядывался, будто никогда не был у него дома. Смаргивая сон, он постарался как можно быстрее включить психолога, потому что нутро подсказывало — что-то не так. — Рассказывай давай. Только потише, жена ещё спит. И сядь уже, а. — Я постою, — вяло улыбнулся тот. — А нечего рассказывать. Переспали. — Тебя можно поздравить? — старался говорить как можно мягче, интуитивно чувствуя, что любое неосторожное слово что-то сломает. Хотя упорно не мог сложить то, что слышал, с тем, что видел. — Наконец переключишься на кого-то ещё? — Три месяца спустя? Пора бы, — только вот никакого энтузиазма видно не было. Да что уж там, даже намёка на радость. — Два с половиной, — автоматически поправил Дима, за что чуть не ударил себя по лбу. — Ты считал? — Исключительно в научных целях, — развёл руками и поймал обречённый вздох. — Извини, но ты не выглядишь довольным. — А я себя таким и не чувствую, — Антон опёрся копчиком на плиту и сложил на груди руки, как бы отгораживаясь от допроса. — Так плохо было? — «Ну же, дай мне хоть какую-то информацию. Я не могу тебе помочь, ничего не понимая». — Было охуенно. Именно этого он и боялся. Из всех вариантов развития событий такой пугал больше всего: его друга всё же промяли. — Ой, бля, — психолог медленно откинулся на спинку стула, — …и ты хочешь ещё? — ему кивнули со всей возможной обречённостью. — А я говорил, что доиграешься. — Да-да, ты молодец, а я придурок. Меня прогнали, Поз. Ну, сразу после… — И что собираешься делать? — Ничего. Даже не понимаю, почему мне так обидно, — второй отёр лицо руками, будто приводя себя в сознание. — Мы же ничего друг другу не должны. — Обидно, потому что ты на него запал, — сказал, как непреложную истину. Себе Антон пусть пиздит, сколько захочет, а он подопечного таким за все годы дружбы видел впервые, так что вывод напрашивался сам собой. — Ой, хуйню не неси, — огрызнулся тот, — это другое. — Если другое, тебя отпустит. Дай себе время пережить кризис ориентации или позиции. Не ебу, как у геев это называется. — Думаешь? «Спорить готов, что тебя просто доломают окончательно. Или твой Арсений сделает что-то такое, что ты очухаешься и сбежишь». Правда ранила бы нежное существо, пришлось солгать: — Само собой.

***

Студент сидел в столовой, коротая отменившуюся пару за пустым столиком с книгой в руках. Так, по крайней мере, это выглядело со стороны. На деле же он не различал буквы, потому что перед глазами стояли приоткрытые мужские губы, жадно вдыхавшие его стоны; не слышал посторонний шум, потому что уши были наполнены чужим рычанием; пальцами вместо твёрдого переплёта ощущал шёлк тёплой кожи. Шли вторые сутки, а из головы никак не выходили образы той-самой-ночи, которые мешали не только нормально думать, но вообще дышать. Вдруг с грохотом на столешницу опустилось что-то тяжёлое — перед ним положили бархатный мешочек. — Ты забыл у меня, — Арсений снова выглядел отстранённо и равнодушно. Это больше не удивляло, однако именно сейчас почему-то ранило. Конечно. Никакого приветствия или извинения. Только это сухое, недвусмысленное «Твои цацки остались в квартире и напоминали о том, кого я больше не хотел бы видеть». Антон отложил книгу, высыпал свои браслеты и кольца на колени, бесцельно кивнул, вернулся к гипнотизированию страниц. Говорить им было не о чем, а опускаться до вопросов или просьб вовсе показалось бессмысленным. Мужчина ушёл сразу же, не проронив больше ни слова. «Ну и катись. Не так ты был хорош, чтобы продолжать унижаться».

***

Он ждал от математика хотя бы чего-то. Любых изменений в поведении, которые отдалённо намекнули бы, что тому было не плевать на него. Само собой, ничего не происходило — это бесило ещё больше. На третий день Арсений просто взял и перестал обедать в вузе, вернувшись к привычке сидеть в проклятой кофейне. Исчез повод видеться — и тот самоустранился из его жизни. Никто не стрелял сигареты, не просил проводить, даже не смотрел в его сторону, словно парень перестал существовать. Антон давился уязвлённой гордостью и не решался подойти или пытаться заговорить. Всё ждал и с каждым днём только глубже погружался в ненависть к тому, в ком с какого-то хера нуждался. Хотел снова чувствовать чужие руки, прощая им грубость, слышать бархатный голос, смиряясь с тем, что его проминали под себя, пожирать глазами рельефы тела, пусть даже не имея возможности касаться. Гнал от себя воспоминания той единственной ночи, что ему отстегнули с барского плеча, почти успешно убедив себя в том, что не так уж ему и понравилось. На десятые сутки этой пытки, которые он, конечно, не считал, стало легче. Удивительно, но Поз был прав в том, что всё проходит: его не колотило уже от потребности не то что дотронуться — увидеться, мозг перестал фоном воспроизводить чужие указания о том, как ему следовало себя вести, а тело не реагировало на случайные касания однокурсников, как на что-то недопустимое. Только вот лёгкие так и не начали нормально функционировать, словно каждую минуту он теперь выступал на публику. Да так талантливо, что сам себе верил. — Я смотрю, тебе лучше, — улыбнулся психолог, опускаясь на диванчик напротив. Антон же расположился так, чтобы кофейня была за спиной — смотреть на людей не хотелось. — Да, порядок. Уже присматриваю новую жертву, — открыто рассмеялся в ответ. Пиздёж это был. Наглый, голый. Он выдавал желаемое за действительное, молясь, чтоб его не поймали. Друг делился радостями семейной жизни, профессионально выдавал советы по поводу его начинавшейся сессии и развлекал беседой, старательно игнорируя равнодушие, которое всё никак не мог ни перебороть, ни объяснить. — О, сейчас будет шоу, — злобно хмыкнул вдруг собеседник, с интересом рассматривая что-то за его плечом. Обернувшись, студент сначала увидел Арсения, расположившегося в какой-то непойманный момент в любимом углу, затем незнакомого молодого человека, который стоял у чужого столика и оживлённо что-то говорил. Оба они ждали, что мужчина проявит свою фирменную грубость, что отошьёт пытавшегося познакомиться, как три месяца назад отшил Антона, но тот внезапно начал улыбаться и поддерживать беседу. Кровь закипела. «Чем этот лучше меня? Почему на него ты смотришь по-доброму? Где, сука, твоя холодность, когда она пригодилась бы?» Дима не успел остановить резко поднявшегося парня, который, движимый чистой, неприкрытой злобой, двинулся к парочке. Он поравнялся с незнакомцем и смерил того взглядом, вместившим в себя всю властность, что ещё недавно в нём жила, всю жестокость, как бы крича прямо в милое личико: «Моё. Не трожь». Незнакомец резко замолчал, покачнулся, снесённый этой волной не озвученной агрессии, и поспешно ретировался в неизвестном направлении. Зелёные глаза вперились в голубые, даже не пытаясь прикрыть ревность. — Ты что-то хотел? — улыбка сошла с тонких губ, уступив место такому знакомому равнодушию. Тут-то Антон и растерялся, осознав, что не мог качать права. Потому отрицательно замотал головой и уже начал оборачиваться, как услышал тихий смешок. — А я-то уж подумал, что ты заметил. — Заметил что? — он не смог сдержать недоумение, вернулся в прежнее положение. Мужчина на пару сантиметров закатал рукав тёмно-синего пиджака, демонстрируя плетёный браслет. Его браслет. — Пытался дать тебе повод подойти, если вдруг захочешь и если одного раза было мало, — вокруг чужих глаз поползли морщинки, тогда как остальное лицо осталось непроницаемым. В кудрявой голове взрывались фейерверки, ноги начали слабеть. — Мол, у бижутерии некомплект, все дела… — тот снял вещь с кисти и, уложив на ладонь, протянул ему. — Забирай. Моргая и двигаясь через силу, Антон отошёл к их с другом столу, вернулся с вилкой. Потом подцепил той украшение и поймал непонимание в омутах второго. — Иначе коснусь, — пояснил коротко таким скучающим тоном, будто говорил с маленьким ребёнком. На деле же пытался сказать: «Я всё ещё покорный». Безжизненные глаза за долю секунды загорелись, Арсений слегка приподнялся над стулом, придвинувшись к его лицу так близко, что только публичность обстановки не давала парню вцепиться тому в губы со всеми ненавистью и обидой, которые копились эти дни. — Вечером чтоб был у меня. Время то же. И, не дожидаясь ответа, уселся на своё место, приник к чашке с кофе. Игра продолжалась.

***

Парень бежал. Летел, скакал, нёсся во весь опор, перешагивая через поребрики и заснеженные клумбы, игнорируя красное свечение светофоров. Сбивал с ног людей и даже не оборачивался. Он бежал. Ведь, конечно, вся его обида — напускное. Ведь, конечно, Арсений извинится за своё поведение, а подошедший к тому молодой человек окажется очень хорошим студентом — не просто же так мужчина улыбался. И ему, Антону, улыбнётся так же, как только они окажутся в неформальной обстановке. Обязательно. В коридоре парня встретила равнодушная глыба льда, которая, находясь всего в полуметре, в упор его не замечала. Он мялся на кухне, пока ждал хоть одного доброго слова, но математик, сидевший на стуле напротив, только задумчиво его осматривал. Как будто сравнивал. Как будто имелся кто-то другой, в разы получше. Ревность, разочарование, недовольство — всё встало в горле колючим комом, и юноша нашёл в себе уверенность, чтобы заговорить: — Что сегодня в кафе происходило? — голубые глаза отвлеклись от бесцельного разглядывания его ног и поднялись на лицо, выражая запрос на продолжение мысли. «Не делай вид, что не понимаешь». Кровь стучала в висках, эмоции начали застилать глаза и вместе со смелостью окончательно развязали язык. — Какое право ты имеешь флиртовать с другими… — Я не твоя собственность, — моментально вставил мужчина, но гостя уже понесло. Он не слушал. — Ты со своими ебучими эмоциональными качелями… — Да я… — тот даже, казалось, растерялся от такого напора. Зеленоглазый постепенно повышал голос. — То ты заинтересован — и мы ебёмся, то даже не смотришь в мою сторону, — как четки, парень перебирал браслеты на запястье. — Антон, — Арсений подался вперёд, чтобы обратить на себя внимание. — Зато, — продолжал он тем временем, — смотришь в сторону какого-то смазливого ребенка. Мужчина встал со стула: — Успокойся. — А ведь он тоже сам подошёл, — Антон был в секунде от крика и намерения бить посуду. — То есть мне нельзя, а ему можно? Почему… — Эй, ты меня слышишь вообще? — второй помахал рукой перед его глазами, но не встретил никакой реакции. Парень стоял посреди кухни, мелко дрожал и смотрел в одну точку. — …почему мне вообще ничего нельзя! — почти плакал от обиды и сам этого не замечал. — Лучше остановись, пока лишнего не наговорил, — вкрадчиво вставил Арсений, мысленно прикидывая, как вернуть пассива в сознание. — Это я должен был тебя… — и резко замолчал, когда его, схватив за горло, с силой впечатали лопатками и затылком в шкафчик с посудой. — Успокойся уже, блять, — молодой человек в ответ зашипел от боли, зато пришёл в себя. Испытывая почти физическое облегчение из-за того, что выговорился, он при этом до истерики (новой) боялся увидеть на лице того-самого-мужчины злобу или отвращение, но нашёл в голубых глазах только беспокойство. — Раньше срывы были? — отрицательно мотнул головой, чувствуя, как хватка на шее ослабела. Хозяин квартиры улыбнулся как-то мягко, снисходительно. — Ничего, с вашей сессией это нормально. — Выключи препода, — огрызнулся Антон, пока ноги подгибались от тепла чужой руки. Больше не чувствовал тупую боль от столкновения с мебелью, зато тонул в странной заботе, которую слышал в бархатном голосе. — Это не сексуально. Второй закатил глаза и, отпустив его, отступил на шаг, потом вернул лицу серьёзность: — Ты можешь характер свой подальше заткнуть и нормально сказать, что тебя не устраивает? «Да всё меня не устраивает. Целиком и сразу. Уже миллиард раз пожалел, что выбрал именно тебя. Разве что трахаешься ты потрясающе». Вывод внутреннего воя сорвался с губ случайно: — Я хочу быть твоим пассивом, — собеседник поднял бровь, мол, «а мы чем занимаемся тут по-твоему», на что Антон покачал головой. — Постоянным, — сердце долбило по грудной клетке в отчаянном «Заткнись! Это наглость! Наглость!», он вобрал в лёгкие побольше воздуха. — Единственным. — В жёны тебя ещё взять, может? — оскалился мужчина, опускаясь на стул и скрещивая руки на груди. — Ты всегда такая мразь или только со мной? — обнажил зубы молодой человек, отзеркаливая эмоцию, но оставаясь стоять, хотя возможность нормально сидеть вернулась в прошлый вторник. — Да, — кивнули ему и, заметив непонимание, издали смешок. — Один из вариантов правильный. Высшая математика, — изрезанные венами руки отёрли пустое, но такое прекрасное лицо. Хозяин квартиры вздохнул. — Ну, допустим, с меня верность. А ты что можешь предложить? Действительно, а что? У него был только он сам. И, судя по тону собеседника, этого оказалось слишком мало. На самом деле, если придушить внутренний голос гордости, имелось ещё на примете кое-что, нужное мужчине: — Покорность. Абсолютную. — Ты не справишься, характер не позволит, — ухмыльнулся тот, встал и направился, видимо, к выходу из кухни. — На какой-то процент актив в тебе ещё живёт, принимает решения. И мне это не нравится, честно говоря. Антон вперил в математика глаза, видимо, с такой страшной смесью мольбы и вызова, что заставил остановиться. После чего наскрёб по углам мозга всю уверенность и парировал: — Разве не интереснее заставить меня подчиняться? Ты вроде не имеешь привычки трахать безжизненные тела. «Пожалуйстапожалуйстапожалуйста». Арсений подошёл так, чтобы оказаться неприлично близко к его лицу, протянул руку и костяшкой огладил линию челюсти до самого подбородка, с пугающей задумчивостью не сводя взгляда с бледно-зелёных радужек. Стоял так бесконечные несколько минут, потом оставил на объемной нижней губе поцелуй. — Я невыносимо хочу тебя, — шепнул парень, прикрывая веки и отдаваясь во власть чужих рук. Вместо ожидаемого ироничного ответа его в одно движение за бёдра перевернули носом в шкафчик, вжались сзади всем телом. Что ж, значит, не сможет сидеть ещё пару дней. Не беда.