Драгоценные

      Скарамучча сидел на берегу моря и с тихой печалью во взгляде смотрел вслед уплывающим кораблям. Когда-то они с Казухой так же глядели на закат, и тот ласкающим слух шёпотом обещал, что как только на небосводе появятся звёзды — он расскажет всё, что о них знал.       И он рассказывал.       А потом они целовались долго и до слащавой приторности влюблённо — Скарамучче крышу сносило от нежности и трепетности каждого действия самурая. Они могли заснуть прямо друг на друге у пристани, а проснуться от зябкой сырости и, смеясь, пойти домой. В тёплую и родную хижинку на краю леса, где каждое дерево листьями шелестит свои магические песни. Дом — всегда такое уютное и спокойное место. Дома пахло вкусностями, приготовленными золотыми руками Казухи, их совместным смешавшимся запахом, что за долгие месяцы успел осесть на каждой вещи. А ещё дома всегда ждали.       И Скарамуччу тоже когда-то ждали с распростёртыми объятиями и доброй-доброй, ни с чем не сравнимой улыбкой.       Теперь у дома стояла одинокая могильная плита, с трудом выколаченная Скарамуччей из обыкновенного крупного камня, притащенного с морского берега. А под землёй давно лежал самый родной человек во всём Тейвате. Человек, которому удалось разбудить в кукольной груди Скарамуччи такие чувства, как нежность и ласка, любовь и забота, безграничное море доверия и радости от каждой совместной секунды. Рядом с Казухой Куникузуши научился и сам быть настоящим человеком. А поэтому, когда блондин в последний раз постучал ослабшим кулаком во входную дверь, отвлекая своего парня от бессмысленного понимания бытия на кровати, Скарамучча ощутил, как из груди у него что-то вырвали с мясом.       Каэдэхара раненой птицей упал у ног бывшего предвестника, не в силах даже что-то сказать. Кровоточащие раны были словно повсюду, а отчаяние Скарамуччи легко читалось на лице — он знал, что люди не могут выжить при таких повреждениях и ему бессмысленно даже пытаться. Однако разум говорил одно, а руки делали совершенно другое. Следующие полчаса Скарамучча тщетно старался остановить кровь и хоть как-то залатать открытые повреждения на груди и перевязать рваную рану у тазобедренной кости. То ли от болевого шока, то ли ещё по какой-то причине, но Казуха не проронил ни слова в тот роковой день. Непонятно с какими адскими усилиями, но самурай то и дело гладил и ласково теребил побледневшие щёки Скарамуччи, тем самым пытаясь преободрить рыдающего в безысходности юношу. Затухающий Казуха светло улыбался ему — так, как люди улыбались в последний раз, понимая, что часы и даже минуты их жизни сочтены. Это было так отвратительно больно. В те моменты Скарамучча жалел о своей приобретённой возможности чувствовать.       Казуха умер с приоткрытым ртом, вероятно, он всё же хотел что-то сказать напоследок, но так и не смог. Куникузуши возненавидел весь мир и тварей, которые посмели сотворить такое с его драгоценным лучиком света. Почему рассвет так быстро сменяется закатом?       В теории брюнет всегда был уверен, что хоронить любимых людей больно. На практике это оказалось невыносимо. Трогать совсем холодные ручки, что ещё вчера согревали ночью от случайно образовавшегося сквозняка — невыносимо. Смотреть на мертвенно-бледную кожу лица и чуть впалые щёки — невыносимо. Понимать, что жизнь никогда не станет прежней без него — невыносимо.       Время лишь оставляло борозды на душе и раны совсем не лечило. Причём, в прямом смысле. Однажды Скарамучча безразлично проснулся от холода в их совместной постели и понял, что опять забыл одеться; ночные одежды заброшены в дальний угол ещё с того самого дня. Парень босиком прошёл на кухню, желая немного освежить горло, но по пути зачем-то остановился у зеркала разглядеть себя. Тогда он и увидел первую трещину на груди, коей не от чего по факту было появиться — Скарамучча не ударялся ни обо что, не дрался и не падал с высоты. Этот момент напомнил ему о двух вещах: о том, что Казуху больше не вернуть, и о том, что Скарамучча всегда был лишь бесполезной куклой, сосудом. Он не идеален и не прекрасен, что бы не говорил Каэдэхара в прошлом, он — жалкий и неудачный прототип без сердца, который не устроил даже его создательницу.       А теперь у него в груди целая замысловатая паучья сеть из трещин и сколов. Прошло так много лет, а Скарамучча не мог выкинуть из головы его жаркие объятия, долгие разговоры и сладкие ласки. Ему так не хватало родного человеческого тепла и вкусных Казухиных тайяки на завтрак. Запах его одежд совсем выветрился, и больше нечего было обнимать ночами в попытке прогнать ужасные кошмары. Уже не сосчитать, сколько раз брюнет во сне держал на руках охладевшее тело.       Без Казухи было так чертовски одиноко. За все эти пятьдесят бессмысленных лет, которые для куклы пролетели незаметно, Скарамучча ни разу не смог искренне улыбаться, как раньше. Он ежедневно со слепым упорством шёл на задний двор проведать пустующую могилку и рассказать, как прошёл его день, не случилось ли чего-то интересного. И каждый раз, желая доброго утра или мирных снов, Скарамучча натягивал свою ненастоящую улыбку в попытках не разрыдаться и не показать Казухе это непреодолимое отчаяние, гложущее изнутри и вылезающее расколами в груди.       То место, где он сидел этим вечером, напитано тёплыми воспоминаниями. Но уже действительно поздно и пора возвращаться домой, немного перекусить и ложиться спать. Скарамучча чувствовал, как с каждым днём его искусственное тело наливалось свинцом, движения становились заторможенными и шаги очень тяжелели, пусть визуально этого пока незаметно. Неужели он совсем сломается? Впрочем, тяги к жизни у него больше не было.       Одинокой и потерянной фигуркой он всё-таки дошёл до калитки и с привычным комом в горле отворил её. Тихое «Я дома, Казуха» осталось без ответа. Неудивительно. Скарамучча готов пожертвовать всем, что у него осталось, лишь бы снова услышать его радостное и лучистое «С возвращением!»       Запасы еды совсем опустели, но на дне корзинки завалялись две фиалковые дыни, которые Скарамучча случайно оборвал недалеко от дома. Он взял бы больше, но просто не дотянулся, а просить приподнять его было некого. Так или иначе, еда не была ему необходима, искусственный организм функционировал и без приёма пищи, и всё же, после трапезы усталость растворялась в зябком тумане, сменяясь на эфемерное небытие.       Он сидел на краю кровати и по обыкновению буравил взглядом непрочные брёвна, лежащие в основе этого хрупкого жилища. Однажды, когда Скарамучча ещё со скромным любопытством наблюдал за будущей пассией, Казуха удивил его насмешливым выражением «Пробуравишь во мне дыру взглядом». Может, Скарамучча глупый какой-то, но такой функции не вживлял в него даже тот пугающий типчик из предвестников — Иль Дотторе, кажется — поэтому фраза Казухи звучала до странного неуместно. Они потом уже поговорили и выяснилось, что это такое крылатое выражение, не имеющее ничего схожего с действительностью.       Что ж, это правда. За эти десятилетия Скарамучча так и не смог прожечь даже обыкновенную древесину. Пожалуй, действительно единственное развлечение у одинокой, разваливающейся куклы.       За окном внезапно замаячил силуэт, совсем недалеко от дома. Люди частенько ходили по опушке, но зачастую никто не останавливался, а этот вон, подошёл близко и не двигался. У Скарамуччи чудесное зрение, однако стёкла давным-давно подёрнуты пеленой пыли, которую незачем было смахивать. Да и тяжёлые воспоминания отнимали все силы, на домашние хлопоты их совершенно не оставалось. А для кого стараться-то?       Замыленная фигура всё плавала рядом, поэтому Скарамучча, невзирая на древнюю апатию и безразличие в глазах, всё же приложил немыслимые усилия, поднялся и механическими шагами промаршировал ко входной двери. Ещё до того, как он открыл, извне послышался робкий стук.       На пороге стоял… юноша. Совсем молодой, белоликий и с пепельными волосами. В красно-янтарных глазах пестрели вкрапления темнее бордовой крови, похожие на фруктовые чаинки, и Скарамучча просто не понимал, как такое могло произойти наяву. Он безотрывно рассматривал вечернего гостя, словно чудо света, и сам не осознал, в какой момент из иссушенных горем глаз снова потянулись дорожки слёз. «Очень смешная шутка» — декламировал разум, в то время как что-то в глубине треснувшей груди шептало «Вот, вот же он, живой и здоровый, совсем настоящий». Скарамучча не знал, чему верить и на что сейчас надеяться. Мёртвые не оживали, по законам природы это нереально, да и могила у его двора совершенно точно навсегда схоронила любимого юношу.       Это простая зрительная иллюзия, никак иначе. Такое со Скарамуччей уже случалось, но что бы настолько… правдоподобно.       — Здравствуй, — на выдохе поприветствовал незнакомец и почему-то по-доброму улыбнулся. Ему, Скарамучче, ненужной кукле. Так лучезарно ему улыбался только Казуха. — Зря я тебя потревожил, просто я ума не приложу, что со мной.       Ого, а у него серьёзные слуховые и зрительные галлюцинации. Дожил до того, что просто сойдёт с ума, винтики и болтики в голове местами поменяются и крыша поедет. Такой конец ему подходил лучше смерти.       Скарамучча молчал, а поэтому его милая галлюцинация неловко продолжила монолог, переминаясь с ноги на ногу в стареньких гэта:       — Я очнулся на другом конце этого леса, наверное, вчера. А может, неделю назад. Я потерял счёт времени. И что самое страшное — я никак не могу вспомнить, что со мной произошло, моё прошлое как будто в тумане. По зову сердца шёл вперёд и, наконец, увидел твой дом. Ха-ха, мне неловко, что я так поздно, ты, возможно, уже готовился ко сну, — блондин в растерянности почесал затылок. — Мне почему-то показалось, что это мой дом.       — Твой, — одними губами прошептал Скарамучча таким образом, что его не расслышали. Это правда был его дом. Их маленький и уже совсем неуютный уголок.       — На удивление, я помню своё имя, а ещё… Почему-то точно знаю рецепт бобовых тайяки. Странно, правда? Я их и не готовил никогда, как мне кажется, — блондин протянул вперёд свою аккуратную и мягкую на вид ладошку. — Меня Казуха зовут. Каэдэхара Казуха. Назовёшь себя?       Брюнет совсем потерялся в ощущениях, сознание словно потонуло в вязком и чёрном омуте. Пара слезинок повторно выкатилась из серовато-синих глаз, капая на придомовую дорожку. Слышать родное имя из уст гостя было невыносимо тяжело. Ещё тяжелее было осознавать, что его голос один в один, без малейших погрешностей.       И он всё-таки подал холодную руку, позволяя снова согреть себя в этом лёгком касании. Собственное имя непроизвольно слетает с губ, а Казуха тепло улыбается.       — Я почему-то вспомнил как тебя зовут ещё до того, как ты мне ответил, Скарамучча. Мы с тобой были знакомы до моей потери памяти?       — Да… То есть, нет. Я не знаю, Казу, — практически проскулил растерянный брюнет, не желая отпускать его горячую и живую ладонь, ещё не испещрённую мозолями от рукояти катаны.       Блондин, чудным образом читая не высказанную мысль, подался вперёд, невесомо окутывая Скарамуччу своим теплом. Объятия — именно то, что предпринимал Каэдэхара раньше, когда не находил слов.       — Ты прекрасный человек, я уверен в этом, пусть и почему-то забыл. В любом случае, дашь мне шанс снова узнать тебя ближе?       — …Конечно.       Скарамучче вспомнилось, как Казуха когда-то рассказывал ему о перерождении душ.

Шаг назад, неуверенно И улыбку дурацкую резко сменит истерика Веришь ли, всё что имею — под глазами мешочки И нацарапанных маркером пару странных стишочков.