Возьми сердце мое

      Родной дом казался Юлии скорее темной мрачной крепостью, потерявшей ещё много лет назад всякие признаки жизни и энергии, чем тем местом, в котором она росла, — безгранично теплым, уютным, незаменимым. А осознание того, что она предоставляла всевозможные средства и ресурсы для перестройки имения либо приобретения нового жилья своей семье, впоследствии получая все обратно с искренне раскаивающимися письмами матери, лишь ухудшало складывающееся впечатление.       После плотного обеда все разошлись, кто куда. Юлия же пожелала пойти прямиком в покои, ранее ей принадлежавшие. Знакомые ступеньки немного скрипели под ногами, словно жалуясь виконтессе на гордость и предвзятость хозяина; второй этаж пах древесиной — старой, будто бы мокрой — почти не освещаясь ничем, кроме пары настенных канделябров с потемневшими от частого горения основаниями вставок. Несколько поворотов, и женщина зашла прямиком в спальню: все такую же светлую, красочно обустроенную, предельно чистую — вероятно, помещение регулярно посещалось и убиралось, как и все другие — но пустую. Пустой письменный стол, почти пустая кровать без всякого признака жизни, пустой подоконник без единого горшка цветов. Пусто…       Она медленно осматривала помещение, в котором когда-то жила: кровать, пережившая вместе с ней и радости, и горести; тот письменный стол, за которым она постоянно что-то творила, будь то обычная запись в личном дневнике или рисунок; подоконник, на котором она часто сидела в раздумиях или за чтением книги, и с которого всегда было удобно наблюдать за дуновением ветра, паданием капель дождя за окном…       Драматичность, присущая молодой Юлии Каменской, после долгих лет взрослой жизни и испытанных трудностей ушла, но осталась неизменная чувственность, эмпатия. Миссис Бриджертон так и ощущала своей кожей, своим нутром прошлую жизнь, прошлую себя в этом помещении. Казалось, что лишь только эти покои сохранили хоть какую-то память о дочери Алексея Каменского, который из принципа отказался и отказывался до сих пор от неё — своей родной крови.       Юлия даже не заметила, как дверь в покои, слегка скрипнув, приоткрылась, и слегка вздрогнула, услышав позади себя:       — Ваша Милость, Её Степенство приказала выделить Вам покои в правом крыле имения…       Виконтесса краем глаза взглянула на чем-то взволнованную Елену. Миллион морщин и опавшая старческая кожа словно отрезвили её, вернули к действительности. От этого губы изогнулись в некоем подобии ухмылки.       Помолчав немного, Юлия ответила:       — Прекрасно. Я скоро приду.       Елена хотела было сказать что-то ещё, но заметив, что женщина на неё больше не обращает никакого внимания, кивнула сама себе и закрыла за собой дверь. Более никому не было ведомо, во что погрузилась бывшая жительница этого дома…

***

      Мне казалось, что время шло медленно, как мед стекал с пальцев рук, однако с момента нашего прибытия в имение Каменских прошла уже неделя. Первые дни мы много времени проводили в обществе бабушки: она водила нас по своему скромному саду — отродясь она не особо любила, в отличие от своей покойной матери, садоводство — позволила сопроводить её в гости к давней подруге по соседству. А затем мы были в полном личном распоряжении. Мама быстро отыскала мне учителей по игре на скрипке, вышиванию и некоторым гуманитарным наукам. Сама же она продолжила учить меня русскому языку.       К концу недели я почувствовала, что сидеть в имении стало невыносимо тоскливо. Матушка так и не посетила своего отца — или же он сам запрещал кому-либо пускать её к себе, мне то неведомо — но и выбираться в общество она особенно не стремилась. Потому, когда бабушка объявила, что днем нас ожидает поход к её любимому портному в центре Петербурга, я еле сдержалась, чтобы не восторжествовать.       Ближе к назначенному времени выезда нам стали подготавливать экипаж с лошадьми. Одним из тех людей, кому доверили сборы, оказался Руслан, которого я редко видела, разве что пробираясь самостоятельно к конюшне. И в этот раз он тоже оказался в конюшне, подготавливая лошадей. Как я это узнала? Вовремя подслушанные разговоры и тихий побег от заболтавшихся между собой бабушки и мамы сделали свое дело.       Стоя за стеной, казавшейся на момент наблюдений исподтишка прозрачным стеклом, я все же одернула себя: как же можно так себя вести? Тайком наблюдать за конюхом? С чего бы! Я откинула волнистые волосы назад, поправила воротник платья, выпрямила спину и легкой элегантной походкой прошла прямо в конюшню. Как ни странно, мое появление заметила лишь лошадь: только она издала то ли удивленное, то ли радостное ржание, Руслан обернулся и тут же поклонился.       — Ваша Милость.       — Доброго дня. Лошади почти готовы?       — Не совсем, — поднявшись, Руслан посмотрел на меня вновь каким-то изучающим, хотя коротким взглядом. — Сейчас я заканчиваю их чистку. Вскоре буду надевать на них необходимую экипировку для экипажа.       Я подошла к одной из лошадей — той, что среагировала на мое присутствие. Темные глаза смотрели прямо на меня, не понимая, к чему я стала сокращать между нами дистанцию. Слегка улыбнувшись, я слегка протянула руку к морде животного, намереваясь погладить, но перед этим пытаясь понять, даст ли на то свое «согласие» лошадь. Та инстинктивно дернула голову в сторону, но вскоре, принюхавшись, уткнулась носом в ладонь. Тогда моя рука свободно заскользила по её очертаниям, поглаживая.       Краем глаза я заметила как Руслан наблюдал все это время за мной. Его глаза немного расширились от явно испытанного удивления, но остальным своим видом он никоим образом этого не показал.       — Вы любите лошадей, Ваша Милость?       — Не так сильно, как матушка или брат, — ответила я. — Но не могу не согласиться, что они прелесть.       — Её Степенство в свое время рассказала о том, что приключилось с виконтессой в Англии. С того ранения она более не садилась на лошадь?       Какая-то уверенность, но при этом учтивость начинала привлекать меня в нем. Он был прямолинеен, но не настырен; возможно, неожиданно резкий, но тактичный и плавный. Хотя передо мной стоял молодой человек, со слов бабушки, лет двадцати четырех, в нем чувствовалось гораздо больше мудрости и спокойствия, чем у любого другого представителя его пола и возраста.       «Тебе ли судить?», — пролетело в моей голове. — «Тебе ещё даже семнадцать не стукнуло».       Помолчав некоторое время, я все же ответила на его вопрос:       — Мама больше не садилась на лошадь с тех пор. Долгие годы реабилитации и, возможно, психологическая негативная установка выросли в нерешительность в отношении прошлого хобби.       — Я был ещё мелким мальчишкой, когда наблюдал за девушкой, что свободно рассекала одно из приближенных к имению полей на коне. Анемон был самым изящным жеребцом в конюшне. Жаль, что он покинул нас совсем рано…       Я повернулась к нему, не скрывая удивления.       — Ты рос вместе с моей мамой?       — Да. Я нахожусь в услужении Каменских с восьми лет.       В этот момент позади нас послышались шаги. Вскоре Руслан, стоя передо мной, слегка повернулся корпусом и вновь поклонился.       — Ваша Милость, как я рад увидеть Вас вновь.       Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что он приветствовал мою маму. Та подошла к нему с какой-то ласковой, теплой улыбкой.       — Здравствуй, Руслан. Прошу прощения, что за все это время так и не зашла к тебе повидаться…       — Право, Ваша Милость. У Вас много своих дел.       Она слегка кивнула, изучая его взглядом.       — Ты вырос мужественным молодым человеком. Из вашей тройки детей ты сильнее всех похож на мать.       Губы Руслана расплылись в улыбке.       — Сибирские корни во мне слишком явно проявляются, я так понимаю?       — Возможно. Хотя мимика и глаза у тебя от Геннадия.       Сколько бы я не старалась сдерживаться, не могла отказать себе в желании взглянуть на него: в нем мало бы от внешности сибиряков, как мне казалось, однако мягкость черт лица и выражения глаз действительно говорили о тех корнях, о которых он сам же и упомянул. Глядя на него, можно было почти смело предположить, что в нем было сразу несколько корней, и они настолько гармонично соединились в нем, что будь на моем месте писатель, он написал бы прекрасную поэму, а художник — нарисовал бы шедевр.       «Брось эти глупости», — я представила, как кто-то дергает меня за рукав платья так, что меня это в прямом смысле возвращает рывком с небес на землю. — «Негоже тебе так думать о едва знакомом конюхе».       Некоторое время матушка говорила с Русланом на весьма легкие, отдаленные темы. Он смотрел на неё с уважением и явной теплотой, а мама на него — словно с чувством родства. Оба были так молоды, находясь здесь, и, считай, росли вместе, хотя и поодаль, в совершенно разных ролях.       В какой-то момент из-за угла вывернул Берт, явно обыскивающий территорию в поисках нас. Когда его глаза остановились на мне, он слегка поклонился:       — Ваша Милость, — затем он повернулся к маме, проделав то же действие. — Ваша Милость. Экипаж готов. Осталось запрячь лошадей, и можно выдвигаться в путь.       Виконтесса молча кивнула, и слуга тут же скрылся. Её внимание вернулось к Руслану, который поспешил объясниться насчет подготовки лошадей:       — Я их ещё не экипировал. Но обещаю, что сделаю это как можно быстрее.       — Не беспокойся. Руслан. Я в тебя и без того верю.       Мама кинула на меня взгляд, давая понять, что нам стоит удалиться. Я лишь выпрямилась, ожидая, когда она попрощается с конюхом — хотя, как ни странно, мне этого не особенно хотелось — и когда мы пойдем к почти готовому к выезду экипажу.       Сначала брюнет поклонился маме, произнеся соответствующее статусу и его положению по отношению к ней обращение, а затем повернулся ко мне. Янтарь в его глазах блеснул, заставив меня на миг замереть. Казалось, я смотрю и на яркий оранжевый закат, и на крупный янтарь в украшениях, и просто на что-то такое теплое и необъятное. А может, то был мой возрастной максимализм?       Юной девической душе показалось, словно конюх так же любуется мной. Он позволял себе то, что не позволяли себе другие — изучал. Даже когда поклонился, произнес необходимое обращение и вернулся в исходное положение, глаза его неотрывно наблюдали за мной, то ли боясь потерять из виду интересный объект, то ли ещё что. Умом я понимала, что моя бурная фантазия лишь разыгрывает театр одного актера, а вот сердце рядом с ним, такое легкое на подъем, почему-то начинало отбивать своеобразный ритм…       После прощания с Русланом я ни на что особо не обращала внимания до момента, пока мы через какое-то время не тронулись в путь.

***

      Центр города кишил жизнью: люди, хотя более сдержанные и более при этом утонченные, чем англичане, шли по своим делам либо от нечего делать по весьма узким улочкам. Экипажи, казалось, могли вот-вот столкнуться друг с другом, но они настолько ловко маневрировали по предоставленной территории, что это заставляло неоднократно разевать рот от некоего удивления. В пути я неоднократно задавалась вопросом: почему же русские такие сдержанные, спокойные, выдержанные? В ком-то, безусловно, чувствовалось высокомерие, уверенность, своенравность, надменность, но в большинстве случаев казалось, что ты видишь перед собой не просто знатное лицо — оно было с сильной аурой.       На фоне всего этого я представляла себя совершенно маленьким ребенком, который не видал такого реализма в своей недолгой жизни. Это как маленький утенок в семействе навострившихся уток и селезней: невинный, слабенький, неопытный, такой хрупкий.       Остановились мы, как ни странно, резковато, и настолько, что моя спина шлепнулась об спинку сиденья со слабым, но слышимым отзвуком. Мама же удержала себя так, что этого с ней не произошло. Дверца экипажа открылась, а вслед за светом, проникшим внутрь, проявилось лицо Берта.       — Ваши Милость и Степенство, прошу. Мы прибыли.       Выйдя одной из последних, я обратила внимание на совершенно небольшое сооружение, больше напоминающее какое-то кафе, нежели мастерскую одного из известных дизайнеров города. Но когда мы переступили порог такого маленького снаружи здания, я замерла на месте: мало того, что внутри оно оказалось просторнее, так ещё в нем было уже весьма много посетительниц. Туда-сюда сновали сотрудники швейного бутика, то принося гостям различные ткани, то приглашая их в примерочные. Навстречу нам вышла полненькая женщина с тугим пучком и в светлом рабочем одеянии.       — Доброго дня, дамы. Чем могу?       — Мы приехали к Леонтьеву. Я просила забронировать мне посещение ещё около полнедели тому назад. Отправляла к вам слугу…       Пока бабушка договаривалась с сотрудницей, я решила пройтись по бутику: строгость и уточненный вкус чувствовались в этом месте даже по тому, как были выстроены ряды с тканями, накидками, украшениями и прочими элементами для одежды. В глубине зала, в котором мы находились, стояли, вероятно, новинки этого сезона — весьма элегантные, тщательно и детально вышитые. Примечательно было то, что некоторые платья были легкими и воздушными, но весомая часть из них, все же, шились так, чтобы женщина была не излишне открыта в некоторых участках своего тела.       «Быть может, все зависит от возраста», — пролетело в моей голове.       В какой-то момент меня окликнула мама:       — Анна, дорогая, идем.       Я лишь коротко кивнула и тут же последовала за идущими в сторону закрытого широкими шторами помещения бабушкой и мамой. Едва мы скрылись за так называемой занавесью, меня напряг тот факт, что нас окружила почти полная тишина. То ли это было самовнушение, то ли действительно помещение было сооружено так, что сюда не шибко проникали звуки — в любом случае, тот ропот, что стоял в основном зале, не застал нас здесь.       Комната, в которой мы теперь стояли, была немногим уже, чем прошлая. Но в ней царил своеобразный бардак, который нередко даже называли «творческим хаосом»: вдалеке стояло два-три манекена с пробными вышивками и подборками, на широком столе разложены огромные пласты бумаги с зарисовками совершенно разных фасонов женских платьев, а в самом конце помещения, спиной к нам, но лицом к явно самостоятельно сооруженной доске стоял худощавый седовласый мужчина. Его костюм хотя и был весьма утончен, все же выглядел небрежно — закатанные рукава и слегка помята в талии и бедрах ткань смотрелась неестественно и даже излишне броско. Впрочем, это творческих хаос… Наверное.       Мужчина долгое время не обращал на нас внимания, но это совсем не смущало бабушку. Мы с мамой в какой-то момент даже начали коротко переглядываться, обмениваясь безмолвными вопросами о том, что происходит, и почему мы так стоим. В свою очередь бабушка, словно дожидаясь подходящего момента, стояла как оловянный солдатик, наблюдая за мужчиной с некоторым интересом и уважением. Наконец, когда его рука после изданного им вздоха зарылась в седые волосы, она подала голос:       — Валерий Анисимович.       Мужчина резко повернулся к нам, уже позволяя изучить его «спереди»: вытянутое островатое лицо с впалыми глазами, крупным носом и тонкими губами, огромным количеством родинок и густейшими бровями показались мне в купе чем-то и неприятным, и притягательным одновременно. Словно ты попробовал десерт, созданный из крайне нелюбимых тобой ингредиентов, однако, распробовав, ты в него по уши влюбился. Условное сравнение, но оно идеально описывает мои впечатления о внешности названного Валерия Анисимовича.       В свою очередь, он широко улыбнулся, распростер руки и заговорил громким, звонким голосом:       — Валерия, госпожа моя! Наконец-то я Вас дождался!       «Госпожа?» — лишь и пролетело в моей голове, пока неизвестный доселе мне мужчина встречал бабушку горячими приветствиями без перехода физической грани. Перед ним будто появилась самая лучшая в мире муза, хотя он, как бы это не звучало, явно был помоложе бабушки…       Когда поток любезностей завершился, бабушка обратилась к нему вполне серьезно:       — Ко мне на неопределенный, но весьма длительный срок приехали дочь с внучкой. Как понимаете, им нужно обеспечить всесторонний гардероб на время пребывания в столице. И я решила, что будет лучше, если за столь деликатной темой я обращусь именно к тебе…       Взгляд Валерия Анисимовича тут же обратился к нам. Только он смотрел на нас не как на людей, а как на случайно подобранные образы, чьи аспекты и элементы, нюансы и уникальности необходимо было изучить и совокупить. Так прошло около полминуты, когда он, щелкнув пальцами, резко развернулся и выкинул:       — Прошу за мной.       Мама наклонилась к Валерии Константиновне:       — Матушка, прошу меня простить, но разве это?..       — Нормально? — с улыбкой закончила за дочь женщина. — Я задалась тем же вопросом при нашем с ним знакомстве. Однако, поверь: это проявление уникального таланта.       — Или он просто сам себе на уме, — слетело с моих уст.       Мама повернула ко мне голову с таким тонко намекающим выражением лица, что я не могла от некоторого стыда прикусить губу. Но бабушка лишь хихикнула.       — Он в своем пространстве. Такова участь гениев.       Мы вышли в ещё одно помещение — господи, сколько их всего тут?! — которое напоминало узенькую мастерскую как некое начало зарождения целого бизнеса. Уж тут и не стоило говорить про «творческий хаос» — иначе это место нельзя было описать. Зато сколько интересных эскизов было развешано и разложено здесь…       Валерий Анисимович проходился подушечками пальцев по каждому эскизу, иногда бубня что-то вроде «М-м… нет», «И это не то». Через какое-то время он весьма ловким и быстрым движением руки сорвал, хотя без единого вреда для бумаги, несколько эскизов слева, и ещё несколько — позади себя. В скором времени мы вернулись в изначальное местонахождение, где мужчина поверх зарисовок разложил выбранные эскизы. Он шлепнул по левую сторону от себя:       — Как видно по госпоже рядом с Вами, Вашей дочери, она любит минималистичные и изысканные образы. В конце концов, нельзя забывать о возрастных ограничениях, — столь грубое выражение портного явно поддело маму, но никоим образом бабушку. — И потому к выбранным мною образам можно будет подделать что-то вроде воротничков или более широких рукавчиков. Как Вам?       На этот раз он уже обращался именно к маме. Виконтесса подошла ближе к столу, изучая те эскизы, на которые, если можно было так выразиться, указывал Валерий Анисимович. Её взгляд из некоего неодобрительного превращался в удовлетворенный. На лице её заиграла улыбка явно довольного перфекциониста.       Портному и не нужно было никаких слов.       — А это, — его рука шлепнулась уже по правую сторону, где были разложены явно более легкие варианты платьев. — Для Вас, госпожа, — он кинул на меня совершенно короткий взгляд, не пытаясь даже заострить на мне хоть малейшее внимание. — Идеально подходящие столь юной, тонкой, изящной особе. Как я заметил, Вы явно любите цветочные акценты и зеленые светлые оттенки. Однако с Вашим типом внешности просто необходимо добавить некий осенний колорит — желтый, как лимонный пирог, оранжевый, как листья на деревьях в позднюю осень…       На эскизах были отнюдь не моего фасона, но более изящные, выделяющие фигуру и некоторую статность платья: треугольные вырезы, немного приниженная талия — не прямиком от груди — открытые плечи или длинные широкие рукава… Конечно, где-то была и классика вроде платья-колокольчика с акцентом на пышность груди, «купол» юбки и «вздутые» рукавчики, однако по большей части в образах, подобранных мне, сквозила идея флоры. Моих губ коснулась невольная улыбка. И это тоже стало для весьма наблюдательного портного отличным знаком.       — Мы ещё обговорим детали многих образов, раз уж Вы здесь, вероятно, надолго. Тогда предлагаю Вам подождать…       Его прервала вошедшая в помещение сотрудница, встретившая нас, когда мы вошли. По лицу Валерия Анисимовича было ясно, что его отвлекли от работы: настолько его брови нахмурились, выдавая миллион морщин, а губы скривились, что можно было бы сказать, что он съел целый лимон.       — Что-то срочное, Людмила?       — Простите, сэр, — затараторила сотрудница. — К нам пришел, как и обычно, слуга из дома Карасевых…       — Господи, помилуй, — проговорил портной. — Он же должен был прийти только через полчаса!       — Быть может, запамятовал…       — Он запамятывает так, как изрядно подвыпивший дворянин забывает все, что произошло прошлой ночью на прошедшем мероприятии. Молодой ведь!       Мужчина, продолжая обругивать гостя быстрым шагом — явно не для своего возраста — направился к основной зал. Сотрудница сначала опешила, возможно, собираясь привести гостя к нам, однако, опомнившись, последовала за своим господином. Я кинула взгляд на бабушку, которая в очередной раз ничему не была удивлена.       — Да, нередко к нему приходит молодой слуга, — проговорила она, словно прочитав мои мысли. — Совсем молодой, озорной. Правда берет по мелочи — всякие детали для вышивания, ткани, но нередко приносит и вещи — мол, мои господа вновь повредили вот это и это… Валерий Анисимович приходит в бешенство от его посещений, а мальчишке лишь в радость.       — Мальчишке, прошу прощения за вопрос, сколько лет? — поинтересовалась мама.       — Лет семнадцать, не больше.       Почему-то внутри у меня что-то сжалось настолько, что двинуло меня в сторону основного зала. Дождавшись, пока мама с бабушкой как следует заинтересуются предложенными эскизами, я тихонечко подобралась к занавеси и скрылась за ней. Народу в основном помещении стало поменьше, однако даже так я не сразу смогла выудить возмущенного портного и его гостя. Перед Валерием Анисимовичем стоял стройный молодой парнишка в простенькой одежде — белой рубахе и коричневой безрукавке с поясом на бедрах и кошелем, прицепленным к нему — с волнистыми русыми волосами, белоснежной кожей и весьма симметричными чертами лица: ровные припухлые губы, ровный подбородок, прямой нос и почти прямой лоб смотрелись на овальном лице гармонично и миловидно. Брови средней широты вздымались над широко посаженными глазами как парус у начинающего двигаться на водной глади корабля. Весь его вид был простенький, милый и при этом располагающий.       Я подобралась немного ближе, делая вид, что изучаю ткани. Тем временем до моих ушей уже доходили отрывки разговора гостя с портным:       — Ещё какие-то ткани? У тебя что, господа швейным искусством занимаются подпольно?       — Что Вы, господин, — ответил парень, в чьем голосе явно слышалась насмешка. — Им просто интересно самим пробовать себя в роли портных…       — Что же ты такое несешь? Негоже обращаться к известному портному за тканями, чтобы потом шить самим! Брешешь и не чешешься!       Я тихо прыснула в заранее поднесенный кулак, чтобы не выдать себя. Энергии в этом человеке было хоть отбавляй…       — Прошу меня простить, господин, — юноша покачал головой, словно сокрушаясь перед портным, но его волосы, до того зачесанные на бок, опустились и так завертелись, что стало ещё смешнее. — Так Вы предоставите мне заказ, сделанный моими господами две недели назад?       Валерий Анисимович, глубоко вздохнув, подозвал к себе сотрудницу и что-то прошептал. Та кивнула и последовала куда-то, в то время как портной, не церемонясь, ушел в направлении скрытого за шторами помещения. Я же решила ещё немного понаблюдать за юношей. Тот, скрестив руки за спиной, стал легкой походкой проходиться по залу. В какой-то момент он приблизился ко мне так, что мы стояли буквально плечом к плечу. Стоило мне подумать, что он не заметит меня, его глаза остановились на моих руках, удерживающих одну из тканей, а затем перешли на мое лицо. Я решилась поднять глаза, и тут же встретилась с цвета лазурного моря глазами. Ещё более интересным оказалось то, что на зоне носа юноши располагалось бесконечное количество мелких-мелких веснушек.       Он вдруг улыбнулся — как-то не по-доброму.       — Тебе понравилась ткань?       Меня слегка удивил тот факт, что он обратился ко мне на «ты».       — Нет, я просто смотреть ткань…       Глаза незнакомца тут же расширились, а лицо проявило явное удивление и даже недоумение. Он всматривался в меня, бегая глазницами по всему периметру лица, что смущало и даже немного возмущало.       — Ты не местная, — проговорил он.       Я лишь кивнула в подтверждение его слов. И снова та улыбка, которую смело можно было бы назвать заговорщицкой.       — Тогда это только на руку.       Я вопросительно взглянула на него. В какой-то момент юноша слегка обернулся, заметив, как сотрудница шла к нам и стойке, чтобы уложить заказанные ткани, но в тот же момент её подозвала одна из гостий. Так что ей пришлось оставить ткани на совершенно пустой стойке, а самой удалиться. На мое удивление, парень ловко подхватил предоставленные ему ткани, прикрыл меня спиной так, что мы встали вплотную друг к другу, и что он смог легко и очень проворно, почти аккуратно отрезать нехилый кусок ткани, а затем прошептал:       — А теперь бежим.       Только я хотела прервать его, объяснить, что я останусь здесь, он схватил меня за руку и быстрым шагом вывел на улицу. После того, как дверь за нами закрылась, он проворно спрятал ткани под жилетку, закрепив их рукой, и тут же сорвался с места в сторону от бутика. Мне ничего не оставалось, кроме как бежать за ним, потому что начни я оказывать сопротивление, пострадала бы сама, да и мы бы вскоре попались заметившим пропажу и купленных, и неоплаченных тканей сотрудницам.       Незнакомец, крепко держа меня за руку, ловко пробегал между кучками людей, снующих между ларьками и заведениями. Ему удавалось даже вовремя прибиться к стене, чтобы не попасть под колесу проезжающему экипажу. Бежали мы около десяти минут, очень быстро и без перерыва, пока через улочки не выбежали к набережной, где было не так много народу. Оставшись в промозглой тени одной из этих улочек, он, наконец, остановился. Я выудила у него свою руку, а затем оперлась на стену, пытаясь отдышаться. С его же уст раздавались вздохи и смех.       — Что смешного? — спросила я. Грудь горела от непредвиденного бега, а волнение накатывало вместе с тем, как отступал неожиданный для меня адреналин.       — Ничего, просто помимо одной лишь тряпочки своровал из магазинчика красивую леди, — улыбнувшись, он достал из жилетки более менее аккуратно сложенную ткань — как оказалось, хлопковую цвета бисквита в листовой узорчик — и протянул мне. — Надеюсь, тебе понравится такой подарок.       Я откинула его руку от себя, чем вызвала его искреннее удивление.       — Что такое?       — Ты украл ткань из бутика. Ты утащил меня из бутика! И спрашиваешь, что такое?       — Всего лишь небольшое приключение.       — Да я должна была остаться там! — выпалила я. — А ты должен был вообще ничего не красть. Они же поймут, что украл ткань именно ты. И как ты будешь покупать своим господам ткани, ещё что-либо?       Незнакомец рассмеялся:       — Поверь мне, этого добра у меня и «моих господ» предостаточно.       Я посмотрела на него, явно давая понять, что требую объяснений, однако юноша и не планировал что-либо объяснять. Он лишь подошел ко мне ближе, вложил попутно аккуратно сложенный кусок ткани мне в ладонь, и, накрыв её, проговорил:       — Она ведь понравилась тебе. Не мог же я отказать иноземной девушке в местном удовольствии.       Бесполезно было объяснять, что мне не нравилась эта ткань; но весьма приятно было, что огн спокойно и очень даже дружелюбно ко мне отнесся. В конце концов, недовольство и возмущение отступили, уступив место любопытству:       — Так кто же ты такой?       Он, якобы опомнившись, театрально поклонился:       — Мисс, забыл представиться. Александр.       С уст сошел невольный смешок.       — А тебя как звать-величать? Хотя нет, стой! — не успела я и рта раскрыть, он прервал меня. — Попробую угадать. Хм-м… Может быть, Луиза?       «Господи», — пронеслось в моей голове, когда я покачала головой.       — Изабелла? — ещё более активное покачивание. — Нет, стой, ты точно не француженка, не испанка, не австрийка. И не немка… Англичанка? Точно, англичанка. Тогда Джейн?       — Нет, — наконец подала голос я. — Меня зовут Анна.       Его губ коснулась милейшая улыбка.       — Красивое имя.       На какое-то время между нами повисло молчание. Я стояла, чувствуя себя самым раскрасневшимся существом на свете, а Александр то осматривался, то изучал меня взглядом — вроде невзначай, но так прямолинейно. Но, слегка отдохнув, я осознала, что необходимо было вернуться к бутику. Мама с бабушкой наверняка могли уже забеспокоиться насчет моего отсутствия…       — Александр, прости, но мне стоит вернуться обратно в бутик.       Он лишь спросил:       — Тебя там ждут? Госпожи?       В моей голове все никак не укладывалось, почему он вдруг посчитал меня себе ровней по статусу. Однако, осмотрев беглым взглядом свой наряд, я поняла, что одета действительно достаточно просто. Да и волосы, теперь вообще развитые по ветру, не были нормально собраны… Мы же просто выехали прогуляться!       Вздохнув, я ответила ему:       — Не совсем. Мои родные.       Александр посмотрел на меня с явным вопросом. Однако нам помешали крики издалека:       — Ваша Милость! Ваша Милость, где Вы?       По обычаю я среагировала, повернув голову на голос. Это стало знаком для Александра: он медленно отошел от меня, создавая между нами приемлемую дистанцию, и вдруг поклонился.       — Госпожа…       Это было последнее, что между нами произошло, прежде чем в улочке появился Берт с ещё одним слугой.