Возьми сердце мое

      Берт, нашедший меня вместе со слугой из имения Каменских, шел немногим впереди меня, буквально проталкиваясь через снующих людей. За мной следовал второй слуга, таким образом вместе с Бертом образовав некий двойной щит вокруг меня. Периодически я ловила на нас короткие, но оценивающие взгляды прохожих, явно пытающийся понять, кого мы из себя представляем.       Впрочем, мои мысли были заняты другим. В воображении проявлялся Александр, застывший в поклоне, с которым нам не удалось перекинуться и парой слов — Берт, беспокойно что-то тараторящий, быстро увел меня из улочки. Сомнений у меня не было: Александр прекрасно понял обращение и то, кто перед ним стоит. Однако откуда он это знал? Возможно ли предположить, что столь непредсказуемый простодушный юноша, с которым, однако, я знакома всего несколько минут, является кем-то большим, чем просто слугой?       Ответить на собственный, по большей части риторический, вопрос я не успела: мы уже подходили ко входу в бутик, где стояли в ожидании мама с бабушкой. Первая, заметив меня, сделала нам навстречу несколько шагов.       — Ваша Милость, — Берт тут же поклонился женщине.       Мама лишь окинула его взглядом, а затем, посмотрев на меня, заговорила:       — Анна. По какой причине ты покинула бутик?       Хотя голос мамы явно отдавал недовольством, все равно был ровным и спокойным. Это позволило мне немного расслабиться.       — Простите, мама, что не сообщила Вам, — я аккуратно и незаметно спрятала руки в рукавах. Пальцы сжимали тугим комком кусок украденной ткани. — Мне захотелось подышать воздухом. Осмотреться.       — Не далеко ли ты ушла осмотреться?       В ответ я лишь виновато склонила голову. С уст матери сорвался вздох — в какой-то мере усталый, но не безнадежный, как могло бы показаться провинившемуся ребенку.       — Надеюсь, ты достаточно осмотрелась. Впредь оповещай о подобных желаниях меня или слуг.       — Юлия, ты слышишь, о чем говоришь? — в разговор вмешалась бабушка, которая вперила в меня свой строгий, более недовольный, чем у её дочери, взгляд. — Разве пристало юной леди уходить в дебри неизвестного города, совсем одной? Это самая настоящая неслыханная безрассудность!       Мама и раньше отзывалась о нраве Валерии Константиновны с серьезностью и предупреждением — та нередко доводила её нравоучениями и светской дисциплиной — однако я никогда не представляла, каков он был в реальности. Теперь на моих глазах раскрылась настоящая мать, которая пыталась взрастить самую достойную и выдержанную леди, родившуюся в семье купцов.       Не могу сказать, что такая реакция бабушки меня не задела. Но в глубине души я прекрасно осознавала, что она была права.       Мама слегка повернула голову в бок, а глаза направила словно в никуда. Через долю секунды её губы дрогнули в полуулыбке, как будто она вспомнила что-то знакомое и вместе с тем ироничное. А затем она ответила:       — Я прекрасно знаю, что это такое — гулять по улицам незнакомого города. Тут желание, а там была необходимость. Разовый случай я не стала бы воспринимать всерьез.       Слова дочери Валерии Константиновне совсем не понравились: она так выпрямилась, что стала с мамой почти одного роста, за исключением жалких миллиметров.       — Так ты воспитываешь дочь?       — Воспитана она, как видишь, подобающим образом. А сейчас, мама, давай тронемся в путь, а не будем устраивать феерию на виду у всех.       На это пожилой женщине нечего было сказать. Она молча развернулась и последовала к экипажу, а мы с мамой слегка подзадержались.       — Мама, — я аккуратно коснулась плеча матери рукой. — Правда, прости за сложившуюся ситуацию. И за то, что вы с бабушкой…       — Не бери в голову, милая, — мама ласково погладила меня по тыльной стороне ладони. — В том, что произошло, нет ничего ужасающего. А к таким склокам я давно привыкла.       Более мы не возвращались к произошедшему. Весь путь до дома мы проехали молча, за исключением только слов матери о том, что примерно через полторы недели нам нужно будет заехать в бутик за первой партией заказанных платьев.

***

      Ночь погрузила весь дом в царство Морфея. Лишь как обычно зажженные в коридорах канделябры и Юлия, неловко стоящая напротив комнаты отца, подавали признаки жизни в это время суток. На ней все ещё была прогулочная одежда, ведь не могла же она перед тем, как посетить папеньку, одеться во все домашнее?       Её рука то протягивалась к дверной ручке в намерении дернуть её, то пряталась под тканью платья, под которой пальцы буквально впивались в кожу. Казалось, что перехватывало дыхание, а время вокруг останавливалось. Стоило ли заходить? Стоило ли ей вообще быть здесь?       В какой-то момент она одернула себя: что ей и ему будет от того, что она стоит и мнется у отцовской спальни? Никакого проку в этом не было. Необходимо было закончить это все, поговорить с отцом… Попытаться поговорить.       Сделав глубокий вдох, Юлия все же дернула ручку, после чего отворила дверь. Помещение освещалось слабым светом большого настенного канделябра. На глаза сразу попалась широкая постель — теперь уже принадлежащая исключительно купцу Каменскому — и исхудавшая спина, спрятанная под тканью домашнего наряда. Юлия тихонько прикрыла дверь и прошла вперед, приглядываясь. На свету слегка поблескивали седые волосы, а тело вздымалось; до ушей дошло тяжелое отцовское дыхание.       — Лера? — уши Юлии так резануло, что она сморщилась. Это был вовсе не отцовский голос: тот был глубинным, гортанным, громким, даже если это был шепот. А сейчас она слышала лишь что-то хрипящее и нечто скрипящее как мел по доске. — Чего-то хотела?       Женщина сделала ещё пару шагов вперед, пытаясь собраться с мыслями.       — Ну… чего молчишь? — Алексей говорил с весьма продолжительными паузами, заполненными тяжелым дыханием. Он словно глотал воздух, пытаясь выдавить из себя вместе с ним слова. — Ответь же.       Тихо вздохнув, Юлия подала голос:       — Здравствуй, отец.       Силуэт мужчины замер. Несколько секунд он так и сидел, а затем медленно, не без дискомфорта, развернулся. Юлия застыла на месте, увидев перед собой дряхлого старика с начинающей обвисать кожей, ужасно очерченным лицом и морщинами. Под глазами были не сходящие уже давно синяки, а сами глазницы казались сухими, желтоватыми. Он смотрел на неё, и она не могла понять, что за эмоции мелькали в отцовском взгляде. Лишь сжатые в тонкую линию губы показывали не самый доброжелательный настрой мужчины.       — Что ты здесь делаешь?       — Я не могу навестить тебя, отец? — почему-то с губ все никак не хотело слетать обращение «папа», которым когда-то, в совсем малые годы, Юлия обращалась к мужчине, сидящему напротив неё. — Я все никак не могла дойти до тебя…       Он резко отвернулся. Под его худыми руками сжалась в тиски простынь.       — И не стоило доходить. Нам… не о чем говорить.       Юлия не намеревалась отступать.       — Отец, прошло столько лет. Мы не общались с тех самых пор, как я…       — Сбежала, — он, как это раньше и бывало, перебил её. — Подло сбежала от своих обязательств, от семьи. Забылась в чужой стране, с чужими людьми. Я это прекрасно понимаю. И… не вижу смысла это обсуждать.       Огонь обиды и негодования, когда-то, вроде как, потушенный, начал разгораться.       — Да, я сбежала. Но сбежала не от семьи, а от несправедливости. Или же ты считаешь справедливым ради собственных выгод отдавать дочь замуж за первого встречного состоятельного мужчину?       Алексей предпринял попытку подняться, но получалось у него это из ряда вон плохо. В какой-то момент он ухватился за стоящую неподалеку трость, всем своим телом оперся на неё и начал медленно подниматься. Мужчина издал истошный надломленный вскрик, затем замер, пытаясь перевести дыхание. Через некоторое время он повернулся, смотря на свою дочь самым грубым, жестоким, холодным взглядом.       — Не тебе судить о справедливости, — проговорил он. — Я пытался обеспечить тебя, твое будущее. Дал тебе возможность прославить себя и нашу семью… Ты же просто ушла. Упрямо, непреклонно. Покинула своих родных, оставив их одних перед гнетом… общества.       Глаза предательски защипало, и лишь сжатые в кулаки до проникновения в кожу ногтей могли отвлечь от наплыва эмоций. Юлия была не той, что прежде; она могла взять себя в руки.       — Я сожалею о том, что вам с матерью и братом пришлось пережить. Но, поверь, в итоге именно Николай оказался тем, кто заслуживал общественного осуждения.       — Не будь ты изначально упрямой, он бы не пошел на все то, что сделал!       Она ушам своим не верила: родной отец винил во всех бедах свою кровь и плоть, но защищал человека, который из кожи вон лез, чтобы погубить каждого члена её семьи? Он защищал и оправдывал негодяя, а её наказывал?       — Он изначально был недобропорядочным человеком, — спокойствие Юлии давалось все труднее. — Это было доказано. И он получил по заслугам.       — По заслугам получит каждый. Видит Бог, каждый. И ты когда-нибудь получишь.       — Не беспокойся, свою жизнь я прожила и проживаю.       С уст мужчины сошел хриплый смех.       — И как? Хорошо живется?       — Да, — сухо ответила Юлия. — Я счастлива со своим супругом, в кругу своей семьи. И не жалею ни о чем, что когда-то было сделано.       Вдруг лицо Каменского вытянулось. Его глаза снова заметались по лицу дочери, будто в каком-то истеричном припадке.       — Дети?       — Да. У нас с Энтони родилось двое прекрасных детей.       — Выродков, — прошипел Алексей. — Двое… никчемных выродков.       Сердце женщины упало в пятки. Ей казалось, что весь мир вокруг рухнул, едва родной отец так посмел обратиться к её детям.       — Выскочила замуж за вшивого виконта, ещё и имеешь от него отпрысков, — казалось, будь у него силы, Каменский смело сплюнул бы на пол, прямо под ноги Юлии. — Надеюсь, ты не удосужилась привезти их сюда?       Злость начала окутывать Юлию, и она из последних сил сдерживалась, чтобы не поддаться соблазну этого ужасающего чувства.       — Со мной приехала моя дочь, Анна.       Алексей не без усердия подошел к дочери и вперил в неё безумные глаза, полные не то, что злости или презрения — гнева, ненависти. Было в этих когда-то родных глазах что-то нечеловеческое, что её начинало пугать.       — Как посмела ты привести сюда отродье?       — Не смей так называть мою дочь, — сквозь зубы проговорила женщина. — Ты не имеешь право так её называть.       — Я не желаю видеть, слышать и чувствовать в своем доме последствие твоей бездумной прихоти.       Он направился к кровати, тем самым явно показывая, что разговор завершен. Но слова, выплюнутые им буквально прямо ей в лицо, стали для Юлии последней каплей.       — Отец, ты не видишь, во что ты превратился? — едва она это сказала, мужчина замер на месте. — Ты с каждым днем теряешь жизненные силы. В тебе кишит нечеловеческая злоба, ты ненавидишь все вокруг. В тебе нет ни толики прежнего человека. За что ты так презираешь меня? За то, что я поступила, как считала нужным, и стала счастливой? А ты не думал, что принимая самостоятельные решения, ты не пытался обеспечить семью — ты её губил. Не думал? Право, я надеялась, что мы встретимся и все нормально, по-человечески обсудим. Но не тебе судить меня за принятые решения, не тебе оскорблять мою семью. Не тебе винить меня в том, что произошло.       На какое-то время в комнате воцарилась гробовая тишина. По телу прошелся холодок от всей угнетающей атмосферы. Или же это предвещало нечто ужасное?       Ответ сам собой проявил себя: Алексей так же медленно, как и в начале разговора, развернулся и, слегка наклонившись вперед, прошипел:       — Убирайся.       Перед ней был не её отец. Нет. То был погрязший в себялюбии, жалости и гордости человек, который видел перед собой не собственную кровинушку, а человека, который испортил ему всю жизнь.       — УБИРАЙСЯ!       Ноги сами собой тронулись с места, уволакивая хозяйку куда подальше от злосчастной комнаты. Юлия уже ничего перед собой не видела: ни мать, которая встретила её в коридоре, ни слуг, мелькающих то у одной, то у другой комнаты. Каким-то образом она все же дошла до своих покоев, захлопнула за собой дверь, оказавшись в полной темноте. Некоторое время стояло, словно не в этом пространстве, смотрела в одну точку. А затем дала волю эмоциям.       Пальцы сжимали юбку платья, предплечья, впивались в ткань и кожу, в волосы. Со стола слетало все, что на нем стояло, подушки летели в разные стороны, а кулаки ударялись сначала об матрас, потом — об колени. Казалось, что грудь сейчас разорвется, и наружу вылезет все, начиная с органов и заканчивая переживаемыми эмоциями. Перед глазами все ещё стояло омерзительное лицо мужчины, когда-то бывшего ей отцом. Губы упивались солью от горьких горячих слез, двигались в немом крике. А затем пустота посреди наполовину разнесенной комнаты и все в той же кромешной темноте.

***

      На протяжении недели мы снова безвылазно — если не считать моих прогулок по территории имения — дома. Мой русский «подтягивался» на глазах; я даже могла уже писать письма, хотя они и представляли из себя скорее какие-то черновики, нежели полноценные письма. Матушка стала более отстраненной и молчаливой, и это беспокоило меня с каждым днем все больше. На днях пришло письмо от отца, на которое, по словам одного из слуг матери, она ответила отнюдь не сразу, а отправила уж тем более позднее пущего. Бабушка тоже себе места не находила: помимо явно пессимистичного настроения дочери её нервировало ухудшенное состояние здоровья мужа.       В один из наиболее бессмысленных дней, когда за день было все три занятия — два по русскому языку и одно по игре на скрипке, где я справилась с новыми композициями почти самостоятельно — а дом пустовал, не считая сборов к завтраку, обеду и ужину — я решила подышать свежим воздухом. На улице уже прилично стемнело и даже похолодало. Все же, не зря про Петербург писали, что он такой промозглый и ветреный…       Обогнув имение, я оказалась на весьма скромном дворике, где располагалась узенькая беседка, явно давно не посещаемая никем из домочадцев, и самодельные, повидавшие виды качели на дереве, недалеко от постройки. Беседка, однако, не пустовала: внутри кто-то сидел, чем-то занимаясь под светом единственно зажженной свечи.       Подобравшись к постройке, внутри я разглядела знакомый силуэт.       — Руслан?       Молодой человек быстро среагировал. Он поднял голову и слегка прищурился, пытаясь разглядеть источник голоса в темноте.       — Да?       Моих губ коснулась непрошенная улыбка. Так непривычно было слышать, как он обращается в темноту без всяких формальностей…       Я уверенно ступила внутрь беседки, теперь так же освещаемая светом, как и он сам. Глаза Руслана слегка расширились, и он тут же поднялся с места, явно намереваясь снова официально приветствовать меня. Однако я тут же пресекла его попытку: моя рука легка поверх его предплечья, как бы останавливая.       — Не нужно приветствий, Руслан. Все свои.       Брюнет слегка улыбнулся, а затем невзначай кинул взгляд на мою руку. Я не спешила убирать руку, а Руслан и не пытался как-то вывернуться из-под неё. Но вскоре я все равно «отпустила» его и подошла ближе к столу, на котором помимо горящей свечи располагалась странной формы фигурка из дерева. Казалось, что она была ещё не до конца обработана.       То ли заметив мой взгляд, то ли, хотя глупо так считать, прочитав мои мысли, Руслан пояснил, указывая рукой на фигурку:       — Я вырезал из дерева, Ваша Милость.       — Анна, — подала голос я. — Просто Анна.       — Боюсь, не имею возможности к Вам так обращаться.       С уст чуть было не сошло недовольное фырканье, но я вовремя взяла себя в руки. Мой взгляд вернулся к фигурке.       — Могу я взять её?       — Конечно.       Я хотела было сама потянуться к деревянной фигурке, но Руслан опередил меня. Он ловко подхватил свое творение со стола и, подойдя ко мне, раскрыл ладонь с предметом. Пальцы коснулись ещё теплого от крепких касаний конюха кусочка древесины, а нос слегка защекотало от соответствующего запаха. Фигурка коня прослеживалась слабо, но очертания, впрочем, вполне походили на силуэт животного.       В то время, как я изучала фигурку, Руслан достал из кармана другую, готовую. Теперь передо мной предстала мини-версия солдата с четкими деталями одежды, очертаниями лица и других элементов.       — Вот готовая фигурка, — проговорил Руслан, наблюдая за моей реакцией. — У меня не так много сделанных фигур — вырезанием из дерева занимаюсь не так давно.       Я непроизвольно протянула руку к деревянному солдатику, и наши пальцы с Русланом соприкоснулись. Его руки, несмотря на теплые отпечатки на вырезаемой древесине, оказались холодными, даже грубоватыми.       — Несмотря на это, у тебя хорошо получается.       Губ конюха коснулась улыбка.       — Как и у Вас говорить по-русски.       «Очередная насмешка», — подумала про себя я, уже набрасывая на себя вуаль из сдержанности и независимости.       — Надо же, ты это заметил.       — Сложно не заметить результат столь упорных трудов. Учителя весьма часто посещают имение.       «Лучше бы сказал, что ты за мной наблюдал», — столь детское обиженное выражение вызывало у меня внутреннюю усмешку. — «Анна, это ещё что?».       Между нами повисло молчание. Я то изучала фигурку, то наблюдала за движениями маленьких язычков пламени от свечи, а Руслан смотрел в одну точку, словно задумавшись. В какой-то момент молодой человек вздернул руку, откидывая рукав рубахи и тем самым оголяя широкую кисть, огибаемую позолоченными часами с темно-коричневым кожаным ремешком.       — Прошу прощения, — проговорил он. — Но мне необходимо покинуть Вас.       — Загадочно покидаешь территорию имения? — я лукаво взглянула на него из-под объемных ресниц. — Может, ты какой-нибудь шпион?       На мое некоторое приятное удивление Руслан рассмеялся, а затем, заговорщицки блеснув своими глазами, наклонился ко мне корпусом и ответил:       — Вы раскусили меня, Ваша Милость. Что теперь со мной сделаете?       — Попрошу ответить мне, куда ты держишь путь, и заранее потребовать, чтобы ты взял меня с собой.       В его взгляде проявилось удивление, которое, однако, он быстро скрыл под той же игривой маской.       — Вы не боитесь попасть в ужасающее логово шпионов и стать заложницей злодеев?       — Разве могу я чего-то бояться рядом с тобой? — затем я добавила: — Такого злодея даже товарищ побоится беспокоить.       Он снова засмеялся, покачивая головой. Наши взгляды встретились, и это вновь вызвало во мне тот трепет, за который я нередко себя отчитывала. Передо мной сидел двадцатичетырехлетний молодой человек, почти что мужчина, да ещё и по статусу ниже меня, о чем он своими обращениями нередко напоминал. Во мне он видел лишь маленькую девочку, к которой следовало обращаться с уважением и учтивостью. Но меня не покидало чувство, что мы могли бы найти общий язык и наладить хороший, тесный контакт. А иногда я грешила тем, что пускалась в мечтания о его янтарных глазах и такой хитрой, но обворожительной полуухмылке…       От некоторых мыслей меня отвлек его голос:       — Если говорить начистоту, раз Вы этого просите, я направляюсь на встречу с друзьями, — увидев мой вопросительный взгляд, он почти неловко добавил: — В трактир.       В Лондоне существовало множество сокрытых в темных переулках кабаков и трактиров, в которые, как рассказывал мне отец, он крайне редко, но по своей молодой глупости захаживал. И в голове почему-то представилась нелицеприятная картина, подначиваемая образами из прочитанных мною художественно-литературных произведений.       — Потому, я думаю, Ваше желание пойти туда должно отпасть.       Руслан смотрел на меня в упор, как брат смотрел на маленькую любопытную сестренку, объясняя, что можно, а что нельзя. Это почему-то меня настолько возмутило, что я бездумно выпалила:       — Ещё чего!       Его глаза округлились, а затем он снова рассмеялся, но скорее нервно, чем по-настоящему и от хорошего настроения.       — То есть, как это?       — Я, кажется, не зря сказала, что потребую взять меня с собой.       — Ваша Милость…       — Анна.       — Боже правый, — несмотря на то, что он это прошептал, на секунду отвернувшись от меня, я это прекрасно расслышала. — Ваша Милость, Вам туда точно не стоит идти. Не то, чтобы это мерзкое заведение…       — Так чего ты тогда боишься? Руслан, я сомневаюсь, что ты будешь ходить по весьма нереспектабельным местам, которые могли бы опорочить твою честь.       Конюх почти умоляюще взглянул на меня, явно надеясь на то, что я все же отступлю в своем намерении. Но в ответ он получил приподнятую голову, уверенный взгляд и твердый ответ:       — Возьми меня с собой.       Молчание.       — Пожалуйста.       Наконец, он сдался. Издав недовольных вздох, Руслан поднялся с места, осмотрел меня сверху донизу, и вдруг выдал:       — Вам бы переодеться во что-то непримечательное.       Я быстро справилась с поставленной им задачей, и когда спустилась к нему через задний ход, мы тихонько покинули имение. Шли мы пешком, чтобы никто не заметил пропажи ни коней, ни нас самих. Руслан, прекрасно зная дорогу до необходимого места, вел меня за собой. Нередко происходило так, что он, нащупывая под ногами какое-то мелкое препятствие, брал меня за руку и аккуратно проводил дальше. А иногда было и так, что он и вовсе не выпускал из своей руки мою, отчего мне было гораздо спокойнее и приятнее.       Дорога впереди расчистилась, и уже не было надобности держаться друг подле друга. И хотя Руслан старался не отходить от меня далеко, он все же сохранял некоторую субординацию и дистанцию между нами. Вскоре мы шли уже не по земле, а каменным тропам, ведущим через освещаемые улочки и полноценные улицы города. На часах было уже где-то немногим меньше полуночи, но людей вокруг было предостаточно, и это были отнюдь не светские лица. Казалось, что город жил жизнью дворян и других высокостатусных лиц, а ночью погружался в быт простых городских обывателей.       Наконец, мы дошли до весьма прилично выглядевшего снаружи строения, на котором высела объемная вывеска «Павловъ». Мои брови изогнулись в некотором недоумении: почему трактир назывался таким образом?       Заметив мое замешательство, Руслан пояснил:       — Этот трактир является одним из наиболее… приемлемых в Петербурге. Можно сказать, он вполне уверено метит на звание кафе.       — Но все равно он предназначен для ночных встреч. Я правильно понимаю?       Молодой человек кивнул. Некоторое время мы просто стояли напротив входа в трактир, а затем Руслан, повернувшись ко мне, вдруг заговорил серьезным тоном:       — Ваша Милость, пока мы не вошли, следует обговорить следующее. Во-первых, не говорите о своем происхождении: представьтесь Анной, дочерью недавно прибывшего в столицу пекаря… Или нет, лучше договоримся, что Вы моя подруга детства, но именно такого происхождения. Старайтесь либо молчать, либо говорить на более простом языке. Можете не беспокоиться насчет того, что до Вас… докопаются. Или если Вас попытаются споить - а Вы, умоляю, не пробуйте пить. В любом случае, я рядом.       Такая забота со стороны Руслана показалась мне очень трогательной, хотя где-то внутри меня кричал какой-то голос: «Он просто исполняет свой долг!».       — Не переживай, Руслан. Я все поняла.       Кивнув самому себе, он отворил мощную деревянную дверь и пропустил меня вперед. Едва я шагнула за порог, конюх взял меня за руку, пояснив, что сейчас мы будем спускаться вниз по широкой лестнице. Так и произошло: мы появились в узеньком освещенном проеме, а затем стали спускаться по деревянным ступенькам, иногда скрипящим под нашими ногами. Достаточно скоро мы оказались напротив ещё одной мощной двери, в которой было проделано скрытое за небольшой железной решеткой и деревянной крышкой окошко. Руслан постучался в дверь три последовательных раза, после чего мини-дверца окошка приоткрылась. На нас стали смотреть грубоватые глаза.       — Пароль.       — Огненное кольцо.       Настолько простой пароль вызвал у меня очередное недоумение. В ту же секунду окошко вновь затворилось, а следом уже открылась сама дверь. Тот, что спрашивал с нас пароль, встал перед нами, явно изучая, кто пришел, более тщательно. Высокий широкий во всех своих габаритах мужчина косо глянул на меня, а затем обратился к Руслану:       — Давно тебя не было здесь, дружище.       — Были некоторые дела. Пустишь?       И снова грубые глаза были направлены на меня.       — А это что за дамочка?       — Подруга детства. Как раз с ней проводил свое время. Приехала в Петербург недавно.       В подтверждение слов своего сопровождающего я лишь кивнула, слабо улыбнувшись. К счастью, «дружище» отошел в сторону, пропуская нас внутрь.       Трактир внутри оказался максимально просторным, но это практически не ощущалось из-за обилия в нем народу. В основе своей за круглыми деревянными столами сидели молодые люди и закоренелые мужчины — разного статуса слуги, рабочие — а за длинной барной стойкой восседали более сдержанные и даже приличные люди — не то торговцы, не то купцы третьей гильдии. Мой глаз сумел выловить небольшое количество дам — официанток и просто гостей — но на фоне мужского коллектива их было ничтожно мало.       Появилось нестерпимое желание почесать нос от наплыва аромата мужского пота, алкогольных, преимущественно пивных, напитков и жирной пищи. Успокаивал лишь тот факт, что в трактире было не настолько шумно, что легче было бы оторвать себе уши. Наоборот, казалось, что в данном «заведении» были свои правила поведения.       Многие встречали Руслана с улыбками и распростертыми объятиями; каждый посчитал необходимым приветствовать, как я уже догадалась, завсегдатая «Павлова», слегка приобняв одной рукой и звонко похлопать по спине другой. Не все удостаивали меня внимания, но некоторые не сдерживали своеобразного удивления от увиденного.       «Тоже мне», — если бы я произнесла это вслух, то обязательно бы закатила глаза. — «Будто бы девушек никогда не видали».       Руслан тем временем провел нас до стола, который был «защищен» кольцом из нескольких мужчин. Всего их, как я сумела насчитать, было не меньше восьми. Именно от их стола шли разные возгласы и вскрики, что ничуть не смущало других посетителей трактира. Конюх, жестом приостановив меня, сам тихо подобрался к неизвестной мне компании. Некоторое время он стоял молча, наблюдая за происходящим с приподнятой головой. Из-за достаточно низкого роста я не могла даже краем глаза уловить предмет интереса всех собравшихся вокруг стола, но возгласы «Да! Туз!», «Брат, кажется, сегодня кто-то отдаст мне не один рубль», дали мне понять, что мужчины были заняты азартными играми.       Меня уже стало охватывать некоторое нетерпение — ну представьте, каково это находиться в месте, в котором и не мыслил никогда побывать, почти одному — как вдруг Руслан все тем же басистым, но более громким голосом заговорил:       — Время идет, а ваша страсть к деньгам и картам никуда не исчезает. В ваши-то годы.       Все мужчины синхронно обернулись на голос и, увидев перед собой Руслана, звонко завопили и засвистели. Тут уже на них стали обращать внимание: кто-то, вероятно, привыкший к столь шумной компании, слегка улыбался, а кто-то смотрел с явным раздражением. Хотя чего раздражаться, если ты наверняка осознавал, куда направляешься?       Один из мужчин — рослый, но достаточно худощавый, с белокурыми волосами и при этом русой приличной щетиной — вышел к нему с распростертыми руками:       — Мы не ждали, а ты явился! Русик, ну ничего себе!       Они обнялись — крепко, по-братски — не переставая улыбаться. Следом за белокурым мужчиной, который, на мой взгляд, выглядел моложе своих предполагаемых лет, к конюху стали подходить и другие.       — Какие люди, — кучерявый мужчина с примерно такой же щетиной, как у первого товарища, выглядевший как объемный сервировочный шкаф, из всех присутствующих выглядел самым взрослым. — Уже начинал бояться, что не свидимся.       — Вот именно, — позади него стоял, наоборот, самый младший из компании, судя по молоденькому румяненькому лицу, достаточно смешным усикам и задиристым голубым глазам и низковатому росту, точно с меня. — Чернецов, с ума сошел — почти месяц не появляться!       И ещё остальные вставляли весьма однотипные фразы о том, что рады появлению Руслана, которого уже весьма давно не наблюдали в трактире. Лишь последний мужчина, который выглядел более статным на их фоне за счет заметной сдержанности, выдержки и внешнего спокойствия, и который больше всех внешне походил на Руслана, словно бы они были братьями, обратился к нему коротко, но приятно:       — Добро пожаловать обратно, дружище.       — И я рад тебя видеть, Гришка.       Пока они здоровались, самый младший из них вновь подал голос — такой звонкий, что почему-то хотелось смеяться:       — Григорий! Ты что, он терпеть не может уменьшений.       — Право, Андрей, ты будто бы не знаешь, что Руслану Удалов разрешает практически все, — ответил тому кучерявый.       — Алеша, ты бы помолчал. Тебя просто «шкаф» назвать, уже уменьшительно-ласкательное.       Со слов Андрея я, не сдержавшись, прыснула. Все мужчины тут же обратили на меня внимание, хотя я стояла в метрах шести от них.       — Вот, видишь, — продолжил Андрей. — Даже дамочке это кажется смешным.       Впрочем, то, что наговаривал молодой человек, уже особо никого не интересовало. Все смотрели на меня, и было сложно понять, какие мысли занимали их голову: удивлены ли они появлению девушки в трактире, пытаются ли они понять по внешнему виду, к какому «классу» она относится… В какой-то момент мне стало ужасно неловко, да настолько, что хотелось небольшими быстрыми шажочками подобраться к Руслану, как цыпленок стремиться быть поближе к мамочке-курице. Однако мне не хотелось каким-либо образом портить впечатление мужчин о своем друге, потому осталась стоять на месте. Я лишь и смогла слегка вздернуть подбородок, показывая, что меня ничуть не смущает их созерцание.       Наконец, один из них — белокурый щетинистый мужчина — обратился к Руслану, который слегка отошел от компании в мою сторону:       — Русик, а это что за леди?       Его обращение показалось мне каким-то саркастичным, отчего мои брови слегка нахмурились.       — Это моя подруга детства. Недавно прибыла в Петербург с семьей.       — Ни разу не слышал о подругах детства от тебя.       — Я же говорю, она недавно приехала. Но в детстве мы много времени проводили вместе. Правда…       Руслан повернулся ко мне, и я уже готова была подыгрывать ему, но что-то заставило его замешкаться. Он смотрел на меня глазами, перебегающими от одной глазницы к другой, и почему-то не завершал своей речи. Я быстро сообразила, что к чему, и, не сдержав ухмылки, закончила за него:       — Аня? — произношение собственного имени на русский лад далось мне не особенно легко, но, к моему приятному удивлению, это получилось сказать без тени намека на иностранный говор. — Конечно.       Брюнет лишь на долю секунды прикусил губу, а затем повторил:       — Правда, Аня? Так что, знакомьтесь с моей подругой, Аней.       После этого все как-то закрутилось: ко мне привыкли достаточно быстро за счет моего некоторого опыта общения с мужским полом — не зря в услужении у меня был разносторонний саркастичный Берт, своеобразный, но не менее ироничный брат и умопомрачительный отец — и моих знаний о формате взаимодействия между простыми людьми, не состоящими в рядах дворянских чинов. Азартные игры уже не продолжались — на их место пришел неплохой такой в плане компании и меню трактира пир с обилием выпивки. Как ни странно, Руслан пил не так много, но его бокалы наполнялись отнюдь не пивом. И, как мне казалось, в его глазу не было ни единого намека на отсутствие трезвости.       Они так радостно и просто общались, что мне такая атмосфера начинала даже нравиться. Будучи дочерью виконта, я с самого детства видела перед собой лишь роскошные помещения внушительных поместий, мельтешащих везде слуг, строгих и настойчивых преподавателей и родных. У меня не было ни друзей, ни подруг, и единственное, что спасало меня от скуки и одиночества — это чтение, игра на скрипке и другие занятия. А теперь я сидела в трактире, в компании достаточно взрослых и разнохарактерных мужчин, для которых практически не существовало понятия «этикет» в контексте времяпровождения за столом. Не сказать, что они были своего рода грязнулями и неряхами, но с едой они обращались гораздо более просто, чем, например, моя родня. Среди всех выделялся лишь Григорий Удалов — тот, которого, почему-то, не стоило называть «Гришкой», за исключением Руслана. Он был настолько выдержан, что мне стало казаться, словно он вовсе не рабочий или чей-либо слуга. Впрочем, это предположение быстро улетучилось, когда старые друзья стали вспоминать истории «из молодости» и говорить о том, что Григорий — очень талантливый пианист, находящийся до сих пор — причем неведомо, по каким причинам — в услужении старого и жадного титулованного дворянина на должности камердинера.       Нередко мужчины обращались в разговоре ко мне, пытаясь разузнать, что за подруга Руслана теперь сидит в их компании: в мою сторону летели вопросы о возрасте, статусе, семье; о знакомстве с Русланом, нашей дружбе, возможных смешных ситуациях. Благодаря богатому воображению я быстро, без сомнений, предоставляла новым знакомым интересную информацию, полностью выдуманную, но рассказанную так, что казалось, будто бы это действительно было так. Иногда я позволяла себе подтрунивать над самим Русланом.       — Русик ведь такой сдержанный, аккуратный, ловкий. Его практически не поймаешь на случайности или неловкости! — белокурый мужчина, чье имя я узнала позднее всего — Митя. — Может, хоть ты, Аннушка, расскажешь нам что-нибудь весьма, если можно так выразиться, интимное?       — Надо же, какие слова мы знаем, — прыснул Андрей.       Я стрельнула глазами в Руслана, который, полностью расслабившись, посмотрел на меня с долей вызова и не подменным интересом. Улыбка тронула мои губы до того, как я начала повествовать о том, чего не было, но почвой чего являлась самая нелюбимая история из детства Ноэля:       — Как-то раз нас с Русланом, будучи неудержимыми подростками, решили сводить на праздник. Народу было очень много — все же, мой отец отменный пекарь, и тогда уже успевал заводить весьма интересные знакомства — и, естественно, было много разных вкусностей. И не только: нам подвезли даже шампанское! Какая была роскошь! Ну, не суть дела. Русик, — едва я его так назвала, лицо Чернецова вытянулось как тесто. — Был настолько самоуверенным и невнимательным, что совсем не подметил, как в его руках оказался стакан не с тем содержимым, что он недавно испивал. Жарень была ещё вдобавок. Вот он почти залпом и выпил.       С уст мужчин стал сходить смешок, а Руслан сидел, ожидая завершения столь абсурдной истории.       — Можно сказать, тогда мы испытали ужасающий стыд, ведь такой неудержимости я от него ещё не встречала. Облопавшись пирожками и кексами, поболтав о всякой всячине со взрослыми состоятельными людьми, затрагивая при этом совершенно пространную проблему — в чем различие между одним цветком и другим в ближайшем к нам саду — попытавшись вывести на игру на «мечах» в виде веток присутствующих мальчишек и, в конце концов, решив залезть на самый верх дерева, после чего он совершил фееричное, почти птичье падение, Русик «пришел в себя» лишь после долгих отчитываний, порки и трех стаканов воды ближе к вечеру.       Пока его друзья заразительно смеялись, Руслан поспешил поддержать данную историю:       — После этого я поклялся, что никогда более не буду пить.       — И все равно пьешь!       — В небольших количествах и зная меру.       Я украдкой посмотрела на Руслана, пытаясь понять его реакцию. На долю секунды наши взгляды встретились, но в его глазах я не прочитала ни осуждения, ни раздражения, ни тем более какой-либо обиды. Наоборот, Чернецов и сам достаточно развеселился. А я сидела, довольная в очередной раз рассказанной историей о дорогом братце, который действительно с тех пор не брал ни капли алкоголя в рот.       В какой-то момент мне начали предлагать выпить за компанию, но Руслан неоднократно либо переводил все в шутку, либо настоятельно рекомендовал ничего из спиртного мне не давать. Его почти братская опека начинала вставать поперек горла, когда, отвернувшись вместе со мной от компании, Андрей вдруг протянул мне почти по края заполненный вытянутый стакан. В нем пенилась похожая на пиво жидкость, но аромат вообще тому не соответствовал — нотки яблок приятно вскружили голову.       — Это сидр, — шепотом пояснил Андрей. — Его не так часто продают в трактирах, но здесь постаралась бабка его хозяина: всегда поставляет самолично приготовленный сидр. Рекомендую тебе его опробовать.       — Руслану это не понравится.       Мы взглянули друг другу в глаза, как бы безмолвно продолжая разговор. Через несколько секунд мы оба заулыбались, и стакан, находящийся в руках Андрея, теперь холодил мои слегка вспотевшие ладони. Чтобы никто не обратил на мое занятие особого внимания, я немного пригубила напиток. Сладковатый вкус с небольшой горчинкой с множеством пузырьков наполнил рот, вызвав смешанные ощущения. Но вскоре язык привык к полученным впечатлениям.       Андрей, явно довольный моей реакцией, прошептал:       — Но будь аккуратна: от сидра голову вскружит так, как не бывает даже с шампанским.       Я было хотела сказать «Поверь мне, я знаю, что такое шампанское», но вовремя осеклась. Благодарно улыбнувшись, я вновь отпила, а Андрей вернулся к разговорам.       Как мне удавалось за карем стола скрывать стакан сидра — понятия не имею, но до конца нашего времяпровождения Руслан понятия не имел, что я что-то выпиваю. Через некоторое время моя голова и правда стала какой-то мутной, в мыслях начало постепенно все путаться. Расслабленность разошлась по всему телу. Я могла лишь думать, что действие от шампанского, все же, иное.       Я уже особо не помнила, как мы прощались с ребятами: обнимались, причем так крепко, будто бы я знакома с ними уже сотню лет, взаимно отшучивались. Мне казалось, что я чувствую себя превосходно, но время от времени мужчины подхватывали меня под локоть.       — Похоже, наша Аннушка все-таки опьянела, — проговорил Алеша, с которым я прощалась одним из последних.       — Андрей, признавайся, — рядом стоящий Митя стал выискивать взглядом товарища. — Твоих подлых рук дело?       — Я-то тут причем?       — Да брось, только ты можешь спаивать новеньких в компании.       — Да ты что, никогда!       — Напомнить тебе, сколько из наших знакомцев стремглав покинули наш коллектив по этой причине?       — Они пили кое-что покрепче…       После возгласа «Попался, чертяга!» я вдруг осознала, что действительно выпила предостаточно: голова уже была не такой легкой, тело постепенно обмякало, а глаза слипались.       «Право, будто бы никогда не пила шампанского»</i>, — подумала про себя я.       В какой-то момент меня обхватили чьи-то руки. Я бы не обратила никакого внимания на человека, если бы он рядом со мной не заговорил:       — С Андреем поговорим позже. А сейчас, думаю, нам пора по домам.       — Давай, дружище. Ждем вас снова!       Даже на свежем, весьма прохладном воздухе мне не становилось легче: наоборот, хотелось поскорее уснуть. Я шла с огромным усердием, не намереваясь более принимать помощь от Руслана, который долго, очень долго шел молча.       На середине пути, когда я плелась за ним, каким-то чудом вовремя чувствуя под ногами препятствие, Чернецов заговорил:       — Я же просил тебя не пить.       Не знаю, почему, но в его словах меня тронуло лишь одно:       — Наконец-то мы перешли на «ты».       Руслан, на долю секунды замолчав, все же продолжил:       — Анна, пойми, что это незнакомые тебе люди. И хотя это мои друзья, среди них есть такие глупцы, которым и в голову не придет, что их действия могут обернуться во что-то плохое. А если бы тебе дали чего покрепче, и тебя совсем бы унесло в далекие края? А если бы воспользовались моментом? Как бы я смотрел в глаза Её Светлости, Её Милости?       Не отдавая себе отчета в действиях, я подошла к нему — недовольному, строгому. Перед собой я видела своего отца, который точно так же начинал меня отчитывать, если я делала, по его мнению, что-то неправильно, если мои поступки были опрометчивы — упрямство, перешедшее ко мне от матери, иногда действительно создавало ряд неудобств. Потому, словно почувствовав что-то родное, я прикоснулась руками к щекам Руслана. Молодой человек замер, не понимая, к чему был этот жест.       — Все же в порядке, — проговорила я спустя некоторое время молчания. — Видишь? Прости, что расстроила. Но ничего страшного не случилось. Ты был рядом, а это главное.       Я машинально обвила его талию руками, опершись щекой на его грудь. Кожа слегка зачесалась от быстрого стука сердца под кожаной безрукавкой Руслана, а затем словно начала утепляться, если не гореть, когда он в ответ окружил меня коконом своих рук.       Какое-то время мы стояли так, молча, обнимаясь в темноте, пока Руслан мягко не отстранил меня от себя, и пока из-под моих ног не ушла почва. От некоторого чувства гравитации я пискнула, ухватившись за шею Руслана.       — Боже мой, — выдохнул он, слегка улыбаясь. — Держись крепче. Скоро будем дома.       В его крепких надежных руках я чувствовала себя маленькой и беззащитной девочкой, которой мне совсем не хотелось быть. Все время я старалась постепенно взрослеть, переучивать себя от детскости и наивности; быть разумной, сдержанной, продуманной. Не давать волю излишним эмоциям. Даже перед ним — простым конюхом — я хотела показать, что я отнюдь не из робкого десятка даже в свои шестнадцать лет, и что со мной не следует вести себя, как с маленьким дитем. Но сейчас, рядом с ним, я понимала, что был хрупкой и маленькой не так уж и плохо.       То ли мы так долго шли, то ли мой опьяневший организм не выдержал до конца — мои глаза окончательно сомкнулись, а голова полностью улеглась на плечо конюха, после чего я окончательно погрузилась в крепкий сон.