Возьми сердце мое

— Доброе утро, Ваша Милость.       Мое утро началось совсем не так, как обычно: вместо стабильных без пятнадцати минут девять мои глаза разомкнулись в седьмом часу утра; и хотя я ощущала явный недостаток сна, уснуть вновь мне не удалось. Берт посетил мою спальню только тогда, когда, вероятно, прислушался и понял, что я уже давно не в постели. Потому перед ним стояла его госпожа — лицом к окну, руки в боки, задумчиво глядя в окно.       Он некоторое время ждал от меня ответа, но желаемого результата не получил.       — Мисс, желаете завтрак в постель?       — Зачем, Берт? — наконец, я повернулась к нему. — Я спущусь вниз, к родным. Они ведь ещё не садились за стол?       — Вскоре все будут за столом, мисс.       В его взгляде, как мне казалось, читалось что-то похожее на вопрос. Миллион вопросов. Но при этом он был так спокоен и невозмутим, словно бы дочь его хозяев не пропала из дома минимум на часов пять и не вернулась на руках конюха поздней ночью.       «На руках у Руслана», — мелькало в моей голове раз за разом. — «Уснуть на руках у Руслана. В объятиях. В объятиях Руслана…».       Чем дольше я копалась в кромках своих воспоминаний — а голова была настолько ясная, что мне не верилось в факт питья этой ночью приличного количества сидра и факт возвращения домой, вероятно, в первом часу ночи — тем беспокойнее мне становилось на душе. Но беспокойство это было сродни «бабочкам в животе», о которых я много раз читала и, пожалуй, мечтала года три так назад — теплые надежные руки аккуратно несли меня, как перышко, до самого имения Каменских, а затем провели тихо, бесшумно в покои…       Не сразу, но я стала задаваться вопросом: как же Руслан смог пронести меня до моих покоев, оставаясь незамеченным? Предположим, он прошел через задний вход имения, осмотрелся, убеждаясь, что все разошлись по своим комнатам, и быстро поднялся наверх… Но ведь к тому часу, когда мы вернулись в имение, Берт должен был навестить меня перед сном. Так нередко происходило в Лондоне.       Мой взгляд вновь упал на Берта, который стоял молча и неподвижно. Только сейчас я поняла, что он позволял себе некоторую дерзость: так же, как я сейчас посмотрела на него, полная размышлений, так и он украдкой наблюдал за мной, бегал относительно маленькими глазками по моему лицу, явно изучая его выражение. Ощущение от складывающейся картинки — по кусочкам, маленьким, как иголки — впоследствии стали настолько яркими, что я, не особенно сдерживаясь, изумленно проговорила:       — Боже правый, ты же знаешь…       Слуга сначала удивленно похлопал глазами. Но затем его губы дрогнули в улыбке, которую он, так или иначе, смог сдержать, и издали ответ:       — Мне известно, что Вы покидали имение вместе с конюхом Чернецовым. Он не смог ни к кому более обратиться, кроме меня, пытаясь найти Ваши покои.       Щеки начали заливаться куда быстрее и сильнее, чем от фантазий о теплоте рук Руслана. Я нахожусь в России всего-то недели две, а уже успела нажить себе приключения в виде побега из бутика и дома! Если Ноэль или, тем более, отец узнают о том, чем я тут занималась…       От мыслей меня оторвал все тот же спокойный, но знакомый мягкий голос Берта:       — Мисс, Вы можете не беспокоиться за сохранность тайны. Конюх настоятельно порекомендовал мне не вводить в курс дела никого, тем более — Ваших родных. Все мы понимаем, чем это может обернуться. И хотя это всего лишь шалость…       — Непозволительная, безрассудная шалость, которая никогда больше не повториться, — на этих словах я стрельнула глазами в Берта, который почему-то начал улыбаться. — Что?       Он некоторое время помолчал, явно думая, отвечать или нет. В конце концов, легко вздохнув, слуга проговорил:       — Поверьте мне, мисс, это не последняя Ваша вылазка.       Уточнив у меня, точно ли я не желаю позавтракать с покоях, и получив утвердительный ответ, Берт было развернулся, чтобы уйти и оповестить моих родных о скором спуске, но решился добавить:       — Тем более, когда дело касается Руслана Чернецова.       Берт уверенно ступил за порог комнаты и закрыл за собой дверь, совершенно не отдавая себе отчета в том, в какую краску он меня ввел.

***

      Днем, по решению бабушки, мы направились в бутик, где нас уже ожидала первая партия платьев. Валерий Анисимович принял нас сразу же, едва мы ступили за порог его детища, и одарил таким порывом вдохновленной радости, что мне стало немного не по себе. Мои чувства разделяла разве что мама, которая в последнее время и без того была словно не с нами, а где-то в своей, отдельной от нашей действительности, Вселенной. Бабушка же лишь хихикала над поведением своего приятного друга и периодически кивала, почти что восхищенно наблюдая за ним.       Мой взгляд блуждал по бутику, невольно выискивая в некотором количестве посетителей юного похитителя ткани. Но, безусловно, его не могло быть здесь с учетом ранее происшедших событий…       В какой-то момент до моих ушей донесся весьма недовольный деликатный кашель Валерия Анисимовича:       — Ваша Милость, быть может, Вам неинтересно то, что было для Вас сделано?       Я тут же заметила осуждение во взгляде бабушки, что стало толчком к моему весьма тактичному, если не уподобляющемуся ответу:       — Что Вы, нисколько. Мне не терпится увидеть сшитые Вами наряды.       Мужчина кивнул, явно довольный моим ответом, и быстро отвел нас во второе помещение бутика, где, словно солдаты в строю, были расставлены манекены с нашим будничным и иным туалетом. Швей увлеченно объяснял, какие наряды предназначены маме, а какие мне, хотя даже по цвету и деталям образов можно было понять, кому что принадлежит.       Меня зацепило то, что в арсенале моих нарядов преобладали зеленый и желтый цвета самых светлых и в какой-то мере приглушенных оттенков. Более яркими красками искрили, например, бальные платья, которые были вышиты по самой последней моде. Все те идеи, что пытался нам в первую встречу описать Валерий Анисимович, действительно были воплощены в реальность, причем так изысканно и со вкусом, что я была более, чем удовлетворена результатом его творения.       Когда Валерий Анисимович отлучился, услышав, как его позвали сотрудницы, бабушка обратилась к маме:       — Ну что, дорогая, как тебе? Не зря я говорила, что стоило обратиться именно к нему.       Женщина лишь кивнула:       — Да, вполне сносно.       Валерия Константиновна, обычно старающаяся держать себя в обществе, взглянула на дочь с неподдельным беспокойством. Впрочем, и я не осталась в стороне: подойдя к матушке, я аккуратно коснулась его ладоней, почти скрытых под тканью длинных рукавов платья. Не стоило в этот момент ничего говорить — всем и без того было ясно, что послужило проявлению в маме такого безразличия ко всему, что её окружало.       — Доченька, — бабушка словно пыталась до неё достучаться. — Милая моя, не поникай, не опускай руки. Мы уже говорили с тобой о том, что…       — Говорили, но все без толку, — мама даже не позволила бабушке закончить то, что она хотела сказать. — Наши отношения с отцом погибли, и погибли настолько мучительным путем, что страшно даже представить. Я не хочу более затрагивать эту тему. Мне лишь нужно время.       Ничего более не сказав, она выудила свою руку из моей хватки и вдруг направилась на выход. Бабушка тотчас последовала за ней, в то время как я осталась на месте, терзаемая изнутри самыми пренеприятнейшими чувствами. В маме бушевало столько боли, отчаяния, грусти, злости, негодования, что она не находила ничего лучше, чем скрыться от всех; забыться в собственных мыслях и переживаниях, не давая никому докоснуться до крови разбитого сердца… В моей голове промелькнула мысль, ставшая неким ростком надежды: быть может, будь здесь отец, маме было бы легче? Но и эта идея вдруг резанула, как нож, ведь мы ещё долго не сможем увидеть ни его, ни Ноэля.       Неожиданно послышался возглас Василия Анисимовича:       — Боже правый! Разве такое может вообще быть!       Мне ничего не оставалось, кроме как слегка приподнять юбку и быстрым шагом пройти в центральное помещение бутика. Едва я оказалась на месте, передо мной предстала весьма странная сцена: посетители сновали то там, то сям по бутику, будто бы вокруг ничего не происходило, а остальные — мои родные, Валерий Анисимович и его помощницы — замерли, столпившись вокруг какого-то количества человек. Я тихонько подошла поближе, пытаясь разглядеть, кто же заслужил такое внимание собравшихся.       — Вы же… Вы же приходили сюда как слуга! Брали ткани… Вы… Вы ведь и украли… Вы украли? Украли ткань!       В голове уже стали появляться определенные догадки, когда я услышала более менее знакомый голос:       — Да, прошу прощения за столь абсурдный инцидент. Я посчитал нужным возместить принесенный Вам ущерб, да и вообще… Поблагодарить за помощь.       Наконец, оказавшись совсем близко, я увидела его — Александра. Но теперь он стоял передо мной не как простой юноша, а как статно одетый и выдержанный молодой человек. Волосы, при первой нашей встрече бывшие неким подобием волн, теперь были аккуратно зачесаны на бок, а лицо, искрящееся задорным и свободным нравом, было столь серьезным и по-своему печальным, что мне сначала показалось, что это вовсе не он. Александр отошел в сторону и кивнул кому-то в сторону портного, после чего к тому тотчас же подошли двое слуг, протягивая аккуратно сложенные кучками рулоны совершенно разных, но безусловно роскошных, тканей. Валерий Анисимович стоял и двигал губами, как немая рыба; лишь под конец он прикрыл рот рукой, не в силах что-либо сделать или произнести.       Мама с бабушкой наблюдали за этим с непониманием, но при этом с явным интересом. Я же была полна сомнений: что происходит? Почему Александр здесь, да ещё и в таком образе? Судя по некоторым деталям, он, конечно, не самая высокостатусная дворянская личность, но он наверняка был либо графом, либо князем…       — Что ж, — он вновь повернулся к Валерию Анисимовичу, держа руки за спиной. — Я надеюсь, ткани в полной мере удовлетворят Вас и способствуют эффективной деятельности бутика.       — Не то слово, — пробормотал Валерий Анисимович. — Не то слово, мой мальчик. Вы очень, очень любезны! Но, позвольте узнать, почему же Вы сразу не признались, кто Вы? Да и, собственно, прошу меня простить, кто Вы?       Александр было ответил, но вдруг случайно, ненароком остановил свой взгляд на мне. Лазурные глаза удивленно распахнулись, хотя самое его лицо оставалось таким же непроницаемым. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, будто бы задавая друг другу множество вопросов, и этот момент прервал лишь раздавшийся позади юноши мужской голос:       — Прошу прощения за некоторую растерянность моего сына.       Вперед вышел ещё более выдержанный, статный, если не самоуверенный, мужчина, на которого Александр был совсем не похож. Этот мужчина обладал поистине утонченными чертами вытянутого лица, золотистыми волосами, в которых прослеживалась седина, вздымающейся широкой грудью и изящной фигурой самой по себе. Не оставалось сомнений, что это хотя и не самая богатая, но явно зарекомендовавшая себя у двора и светского общества семья.       — Пресняков Владислав Семенович, к Вашим услугам. Достаточно древний и известный княжеский род, приближены к императорскому двору. Я слышал о некоторых безрассудных поступках сына, — он смотрел на Александра холодно и по-настоящему строго. — И потому решил надоумить его на благоразумный поступок, как подобает его статусу и обязанностям.       — У него прекрасно получилось загладить вину, Ваше Сиятельство!       Мама приподняла голову, выражая явное удивление на своем лице. Я лишь могла догадываться о причинах удивления: возможно, Пресняковы были не просто древним и известным родом князей — вероятно, они состояли на службе при императоре… Но разве могли такие люди с подобной родословной пойти на уступки не самому плохому, но явно не излишне роскошному бутику в Петербурге?       — Безмерно этому рад. Тогда, думаю, нам следует откланяться. Желаем Вашему детищу лишь процветания, какого не видывала наша земля.       Валерий Анисимович от души отблагодарил князя Преснякова, после чего тот развернулся и покинул бутик. Александр последовал за ним, но, не успев выйти, он бросил на меня взгляд — такой любопытный, полный надежды и какого-то стыда, что мне стало неловко, в какой-то мере даже грустно. На миг в помещении стало тихо, но вскоре молчание нарушила бабушка:       — Неожиданный поворот событий…       — Не пойму только одного, — заговорила одна из сотрудниц бутика. — Зачем юноша говорил о семействе Карасевых?       — Вероятно, хотел скрыть свое происхождение любыми путями, — поддержала разговор её коллега. — Но тогда зачем он брал у нас ткани?       — А может… это и есть наши ткани? Те, что нам предоставили?       Очнувшийся от какого-то транса, Валерий Анисимович шикнул на своих сотрудниц:       — Прекратите столь пустые и абсурдные разговоры! Возвращайтесь к работе.       Его приказ был беспрекословно исполнен.       — Что ж, Валерий Анисимович, не будем Вам более мешать, — вновь заговорила бабушка. — Сейчас наши слуги заберут наряды и погрузят в экипаж.       Портной махнул рукой, вновь погруженный в какие-то свои мысли, и ушел, толком не попрощавшись. Впрочем, в таком же растерянном состоянии мы вскоре покинули бутик.       В голове у меня мелькало лишь одно: «Мы ведь ещё встретимся?». Ведь, право, я почему-то была искренне уверена в том, что это была не последняя встреча с князьями Пресняковыми.

***

      Через несколько дней после произошедшего я более или менее отошла от навязчивых мыслей об Александре и его происхождении. Но обратная ситуация складывалась у бабушки: она почти без остановки сетовала на эту тему, удивляясь внешнему различию, казалось бы, отца и сына, восхищаясь их манерами и радуясь, что нам попался столь «опрятный, статный и привлекательный молодой человек с состоянием за плечами».       — Конечно, ему трудно придется, — говорила она как-то, сидя с нами в гостиной и попивая чай. — Как я узнала от Славика, а его семейство достаточно хорошо взаимодействует с князьями Пресняковыми, он самый старший в их потомстве. Сначала идет он — вроде как, семнадцатилетний юноша — затем сестра, которая года на три его младше, и только потом ещё один мальчик, который явно пока не претендует на звание князя — ему лишь полтора года от роду…       — Вы хотите сказать, что между последним ребенком и средним разница в двенадцать с половиной лет?       Бабушка кивнула, пояснив:       — Моя дорогая невестка говорила о том, что Её Сиятельство — княжна Преснякова — носила ребенка, едва ей исполнилось восемнадцать, но дитя умерло при родах. После она ещё долго не могла прийти в себя, пока спустя лет так пять они с князем Пресняковым не усыновили мальчика, а через года три на свет не появилась их дочь…       — Значит, юный Александр фактически приемный? — подала голос мама.       — Именно, дорогая.       — Но как тогда он имеет право на звание и дело своего отчима?       — Там не все так просто… Не все так просто.       Вскоре мне надоело вникать в данную тему, хотя, безусловно, любопытство внутри меня твердило обратное. И, дабы совсем избавиться от надоедавших мыслей и предположений, я решила отвлекать себя занятиями с нанятыми преподавателями, играть на скрипке и, наконец, углубиться в верховую езду. Мне всегда хотелось познать мамину страсть в молодости — рассекать поля на мощном коне, чья грива развевается на ветру точно как шелковая ткань… В этом мне решил помочь Руслан, с которым за последнее время мы достаточно сильно сблизились. Теперь уже нельзя было делить нас на госпожу и слугу, хотя в обществе мы все равно вели себя, как подобает нам обоим.       Мы держали путь в глубь леса, которую Руслан, вероятно, знал лучше прочих. Он, сидя на одном из немногих коней имения Каменских, уверено вел нас по сначала ярко выраженным тропинкам, а затем, казалось бы, скакал наискось, но я прекрасно понимала, что перед его глазами вычерчивалась все та же дорожка, которая до этого встречалась нам по пути.       В какой-то момент нас окружила полнейшая тишина — мы явно ушли дальше предполагаемого. Меня это не особенно смутило, хотя сердце изредка замирало от резкого звука сломанной ветки на земле, от казавшегося громкого в гробовой тишине глухого стука копыт, от далекого пения птиц, появлявшегося из ниоткуда. Успокоиться мне помогала лишь спина Руслана — спокойная, ничуть не дрогнувшая. Он словно чувствовал себя как дома…       Наконец, мы решили приостановиться, чтобы немного передохнуть. Руслан, ловко соскочив с коня, подошел ко мне, предлагая мне свою помощь. Изначально я отказалась от протянутой им руки, но, пытаясь показаться достаточно независимой, я слегка оступилась и, в конце концов, вцепилась в руку Руслана, чтобы не упасть. Приземление получилось обычным, но вот улыбка Руслана выдавала в нем некую победу в произошедшем.       — Забудем, — пробубнила я, тотчас убрав руку и, приподняв подолы длинного выездного плаща, прошлась вперед, пока Руслан привязывал коней к деревьям. Запах леса дурманил и успокаивал, навевал своеобразную ностальгию. — Здесь очень хорошо.       — Я боялся, что Вам не понравится лес.       Взгляд моих карих глаз заставил его испытать некоторую напускную неловкость:       — Прошу прощения, Анна. Так вот… Признаться честно, из всех моих знакомых я единственный, кто любит лес. Никто не любит уходить в глубь, то ли боясь потеряться, то ли чувствуя себя некомфортно в столь проникновенной тишине и безлюдности.       — Если говорить начистоту, мне тоже стало немного некомфортно на некоторое время.       — Правда? — лукаво улыбнувшись, Руслан слегка наклонился ко мне. — И что тебя, собственно, успокоило?       — Если я скажу, что твоя могучая спина, это тебя устроит?       Мы оба прыснули, понимая, что вновь теряем нить серьезности. Впрочем, нам обоим это нравилось — мы как могли говорить серьезно и по душам, так и подавались в бесконечные шутки на ровном месте. Такие взаимопонимание и легкость во взаимодействии, конечно, сильно завлекали. И хотя я уже понимала, что вижу в Руслане уже нечто большее, чем хорошего друга, все равно ценила именно такое наше общение.       В какой-то момент мы замолчали, каждый думая о своем. Мой взгляд был направлен на своеобразную расщелину из расходящихся в разные стороны ветви деревьев, за которой виднелись очередные тропинки, а уж совсем далеко — выход в поле. Кожа постепенно переставала чувствовать шероховатость древесины, на её месте ощущая скорее приятную бархатную поверхность, а грудь вздымалась от вдохов приятного лесного воздуха.       Неожиданно Руслан заговорил:       — Кажется, скоро вы с родными посетите Вячеслава Алексеевича?       — Да, он вместе со своей женой пригласил нас на бал в честь рождения дочери.       — Первый ребенок… Вячеслав, конечно, всегда был мужчиной рациональным. Особенно, почему-то, после событий почти семнадцатилетней давности. Тогда, конечно, в имении Каменских все переменилось — и сами его домочадцы, и сама атмосфера.       В голове сам собой возник вопрос, который не касался поднятой Чернецовым темы.       — Руслан, — обратилась я к нему. — А ты когда-нибудь хотел войти в светскую жизнь?       Он удивленно вскинул брови.       — То есть?       — Стать частью светского общества: посещать балы, жить так, как твои господа… Тебе бы хотелось этого?       Руслан склонил голову, задумавшись над вопросом. Мне нравилось изучать в нем его же повадки: так, опираясь сейчас одной рукой на дерево и перебирая пальцами сорванную травинку, которую, безусловно, придя мысленно к одному решению или ответу, он тотчас закинет в рот кончиком, он показывал, что действительно задумался над чем-то, причем достаточно серьезно. Едва я об этом подумала, кончин травинки уже расположился между его губ, и Руслан ответил:       — Нет. Не хотел бы. Мне кажется, что жизнь всякого светского лица — это своего рода каторга. Птица в золотой клетке — вроде бы хорошо живешь, все в твоем распоряжении. Финансы, роскошная жизнь… Но надо оно тебе? Ты живешь не для себя, а для общества, семьи как нынешней, так и будущей. Твоя цель — отучиться, стать образованным и культурным, найти себе партию и в дальнейшем строить свою семейную жизнь. В этом нет свободы воли.       — А сейчас ты свободен?       Он слегка улыбнулся.       — Подловила меня.       — Ещё бы.       Краем глаза я с любопытством наблюдала за движениями Руслана, в том числе и треклятой травинкой, скользящей по его губам.       — Если так рассуждать, то никто в этой жизни не свободен, — проговорила я, пытаясь отвлечься от любых порывов бурной фантазии. — Вот, например, ты. Ты служишь купеческой семье, в свое время бывшей самой известной, да и сейчас являющейся в России одной из преуспевающих. День изо дня просыпаешься все в том же имении, с теми же обязанностями… Разве что выбираешься в трактир. Но ведь такое право есть и у дворян — они могут ходить на балы. Иными словами, в своем роде, какого бы ты не был сословия, ты не отличаешься от другого человека тем, что зачастую не имеешь права выбора. Тебя всегда что-то ограничивает — стереотипы, общественные нормы поведения, этикет, обязанности в связи с статусом…       Чернецов с интересом наблюдал за тем, как я, говоря на подобную тему, начинала медленно жестикулировать, словно выступая на сцене. В такие моменты я редко обращала внимание на то, что происходило вокруг, потому реакцию Руслана заметила лишь под конец.       — И все же, — продолжила я. — Я бы не хотела жить по-другому. Мне нравится то, кем я являюсь, и то, как сложился мой образ жизни.       Я слегка отошла в некий центр круга, созданного из окружавших нас деревьев, встала в привычную танцевальную позу, расположив руки так, словно готова была танцевать с выдуманным партнером, и, напевая себе под нос, закружилась в танце. Плащ следовал за каждым моим движением, а из прически стали выбиваться непослушные волнистые пряди. Смотрелось это странно, но наверняка эстетично — так мне казалось, пока я танцевала с закрытыми глазами. Наконец, остановившись, я в ожидании посмотрела на Руслана, который явно разрывался между желанием пошутить и стремлением скрыть некоторое восхищение.       — Я уже понял, что тебе нравятся балы.       — А ты умеешь танцевать?       Лицо Чернецова вытянулось, словно ему задали самый последний вопрос из тех, что он ожидал услышать.       — Я? — получив утвердительный кивок, он слегка прокашлялся. — Ну, было время, когда я пытался… научиться, если можно так выразиться. То наблюдал за твоей матушкой, то товарищи, даже в шуточной форме, делились навыками.       — Тебя наверняка учил в основном Григорий, — легкий кивок головы Руслана вызвал во мне новую волну энтузиазма. — Тогда здорово! Прямо сейчас ты мне и покажешь то, чему научился.       — Анна, я полагаю, что это не лучш…       Он не успел договорить: я взяла его за руки и потащила за собой в круг. Рослый молодой человек явно не ожидал такого напора, поскольку сдвинуть его с места мне не составило труда. Теперь передо мной стоял конюх с красным то ли от стыда, то ли от иной эмоции лицом и бегающим взглядом.       — Идея великолепная.       — Глупая.       — А вот и нет. Давай, клади мне руку вот так, — правую его руку я расположила у себя на приемлемом участке талии, а в левую вложила свою ладошку. По сравнению с его ладонью моя казалась маленькой лапкой. — А теперь давай напоем что-нибудь. Сейчас… Раз, два, три…       Первые полминуты мы танцевали очень неловко — было сложно подстроиться под полувоображемый темп, особенно с Русланом, который не смог сразу подстроиться и начать танцевать. Но в один момент мы, наконец, скооперировались и смогли начать танцевать в такт друг другу: я — плавно и нежно, он — аккуратно и ловко. Его хватка на моей талии теперь уже укрепилась, как и шаг, с помощью которого он совершал танцевальные движения. С моих губ уже не сходило подобие мелодии, поскольку теперь мы просто танцевали, найдя в этом плане хороший контакт, танцуя в унисон даже в тишине. Сердце трепетало от необычной обстановки, ведь мы танцевали без музыкального сопровождения, в выездных костюмах, в глубине леса, окруженные деревьями и двумя конями. Мы искренне улыбались, глядя друг другу в глаза или же опуская глаза для того, чтобы не оступиться.       Воображаемый танец продлился около нескольких минут, пока мы одновременно не начали притормаживать. Руслан выпустил меня из подобия объятия, удерживая мою руку и позволяя мне раскрутиться. Сделав элегантный круг вокруг себя, я была ловко притянута к нему таким образом, что мы соприкоснулись грудными клетками. Я не сразу это осознала, но когда, переведя дыхание, подняла голову, поняла, что между нашими лицами оставались жалкие сантиметры. Мне просто стоило приподняться на носочках…       По сравнению с ним я была маленькой и беззащитной, но в его руках я ощущала себя в безопасности. Его руки, обвившие мою талию и руку, глаза, смотрящие прямо на меня казались уже чем-то по-настоящему родным. А бешеный стук не только моего, но и его сердца, лишь подтверждал мою надежду и мечту на то, что подобные чувства со мной разделялись…       В какой-то момент я готова была потерять голову и не предполагать никаких последствий: тихонечко приподнявшись на носках, я стала медленно приближаться к лицу Руслана. Тот, на мое удивление, стоял ровно, не двигаясь, и наблюдал за мной. Его прерывистое дыхание обдало мое лицо приятным теплом, от чего по коже прошла волна мурашек, вызвавшая и желания приблизиться к нему ещё сильнее. В тот момент, когда между нами действительно оставались жалкие уже не сантиметры, а миллиметры, он медленно отпустил меня и отступил на шаг назад. На душе стало неприятно и ужасно неловко, но я не подала виду — сама встала ровно и поправила юбку, как ни в чем не бывало.       — Танец вышел на удивление безупречно, — голос Руслана показался мне немного хриплым.       — Ты оказался хорошим партнером по танцу, — улыбнулась я, надеясь, что это позволит разрядить обстановку. Благо, Руслан все же улыбнулся в ответ.       Мы договорились о том, что стоит оседлать коней и двинуться в сторону дома, и через некоторое время скакали, но уже не проронив ни единого слова. То ли это было мое воображение, то ли мое тело таким образом что-то пыталось сказать, но теперь, катаясь на лошади в некотором одиночестве, я чувствовала, словно мне очень холодно. Одиноко и холодно…