Глава 3. Наш свет горит в наших душах
26 февраля 2023 г., 07:58
Periculum in mora.
— Гар... ри, — с замиранием произнесла Гермиона, запинаясь и не улавливая собственного голоса. И еле живой всхлипнула. Переминаясь на ватных ногах, едва касаясь плечом друга, она сжала его ладонь, не в состоянии сделать и шага, будто и без того маленькая комната стала ещё меньше. Она мельком обвела её взглядом под неустойчивый пульс: старые обои почти растеряли цвет, плакаты на стенах потускнели, а аквариум в углу давно опустел. Упырь на чердаке тихонечко выл, а хозяин каморки сидел на кровати, бесцельно пялясь в окно, не замечая ни Гермиону, ни Гарри, ни грозовых туч на горизонте, сизыми пятнами расползающихся по небу. — Даже не думай, — чуть шевельнув губами, предупредил он и судорожно сглотнул, проталкивая внутрь придушенный крик, ощущая, как и Гермиона, вполне объяснимое желание — сбежать. Лишь бы не чувствовать боль. Нечеловеческую. Жуткую. Абсолютную. — Я не смогу, нет, я не могу, — неосознанно качая головой, она развернулась к Гарри, видимо ища хоть какой-то поддержки. — Это выше моих сил, — полувыплакала она, стиснув его нервные пальцы и проклиная себя за слабость. Если сердце Гермионы и билось, то не здесь и не сейчас, где-то в другом измерении, а не в этих безжизненных стенах, хотя Нора для неё — второй дом. — Мне тоже тяжело, — собравшись, признался Гарри. — Но мы не бросим... не бросим его, — он блуждал немигающим взглядом от Гермионы к железной кровати и обратно, отгоняя приступ отчаяния. Он не имеет на это права. Просто. Не имеет. Хотя казалось, ещё немного — и Гермиона вытащит из него всю горечь прошлых терзаний. Кровь отлила от девичьих щёк, карие глаза наполнились влагой, и в их глубине читалось одно: последнее, что держало её на ногах, — его близость, а она сама медленно и неизбежно падала куда-то в полную темноту. — Но он такой... — Гермиона смежила веки, запирая бесполезные слёзы. — Почему, Гарри?! — сорвалось с её обветренных губ. — Что мы сделали не так? Глупый вопрос. Извечный и бессмысленный. Она толком не слушала Молли, когда та, словно оправдываясь, что-то спутанно объясняла: про Артура и «Ракушку», про своё позднее возвращение, про волшебные часы и опасность, пока Гермиона, плохо разбирая её роптания, мечтала, чтобы время, как и сердце, остановилось. И чтоб она была — чёрт её подери! — умней. А все вокруг проницательней. Но разве кто-то мог знать... — Где их... их нашли? — её язык, как и разум, спотыкался о мысли. — Где? — повторила она, выуживая из друга детали. — На вересковой пустоши, в трёх милях от дома Фоссетов, — он помрачнел ещё больше. — Джордж говорит, они туда даже не дошли. Мистер Фоссет прислал приглашение, наверно, хотел увидеть Гарета, — а худой мир лучше доброй ссоры. — Гарета? — переспросила она, словно забыла знакомое имя, и вернулась в реальность, где у кого-то с таким именем уже нет родителей. — Мистер Фоссет всё знает? Ну, про Сандру и Рона? Он ведь не бросит её, нет? Гарри почему-то молчал. И Гермиона решила, что дурные вести ей не понравятся. Если не добьют. Гермиона качнула рукой в сторону холмов: — Миссис Фоссет, наверно, счастлива, — довольно зло высказалась она. — Я не уверен, — робко вставил Гарри. — Гарет мог и растопить её сердце. Рон точно так думал. Только от дымолётного порошка малец задыхается, и до жилища Фоссетов не очень-то далеко, так что... — он смолк. Грудь Гарри застыла, полная нелёгких минут. — Гарет совсем ребёнок, — запричитала Гермиона. — Что с ним теперь будет? — к горлу невольно подступил комок. — Главное, он жив, — Гарри сморгнул груз воспоминаний и солёный привкус вины. — Плохо, что просидел там несколько часов, прежде чем их хватились. — Господи боже, — взмолилась она, на три удара сердца зажмурившись, прячась от жестоко-несправедливой картины, и нащупала спинку стула, лишь бы обрести ещё одну опору. И мужество. Как?.. Как обычная прогулка обернулась трагедией? Война закончилась, а потери — нет. Подавившись то ли слюной, то ли воздухом, Рон кашлянул, качнувшись на мятой постели, и Гермиона дрогнула от скрипа старой кровати. Господи. Нет. Она видела его миллион раз, касалась миллион раз, но впервые встречалась с ним таким... ...омертвелым. И по-другому уже не будет. Гарри обошёл Гермиону, увлекая её за собой, и оказался смелее: — Привет, Рон, — сказал он, высясь бесполезным телом напротив, и покосился на холодный пейзаж. — Выглядишь вполне сносно, — солгал Гарри, наблюдая, как тот абсолютно бесцельно водит глазами, приоткрыв неподвижно-рыбий рот. — Это я, Рон... — вставила Гермиона с припухшими веками. — Та, что подвела тебя, — с мучительно напряжённым лицом, вслед за Гарри, она отрицала очевидную истину: Рона больше нет. Осталась бездушная оболочка. Она дышит. Спит. Ест. Но ничего не чувствует: Ни любви. Ни страха. Ни радости. — Мне очень жаль, Рон... — Гермиона, шевельнув рукой, сдвинула стул, ножками шаркнув по доскам, и сутулый Рон кинул взгляд на неровный пол, подчиняясь врождённым рефлексам. Только живее не стал. Поттер смотрел на старого друга, ощущая, как от злости плавятся вены. И, похоже, трескается сознание, потому что в ушах загудело, заглушая лишние голоса. Как в немом кино, в башке замелькали тени недавних событий. Всё скопом: и Азкабан, и крик почтовой совы, и Нора, и хрип Артура, смятение Джорджа, час поисков и тревоги, тяжёлый запах вереска и вспышки сигнальных заклятий. — Я т... там... — теперь запинался Гарри и указал на лестницу за спиной, — короче, Джинни там с Гаретом. Он в... в порядке, — сообщил он, забывая, что худшая ложь — это ложь самому себе. — Он будет... будет в порядке. — Да, — подхватила Гермиона, — Гарет — чудный мальчик, — она натянула уголки губ. — Рон... Гарри не было рядом из-за меня, — покаялась она, будто кто-то мог учредить самосуд. — Не слушай её, — храбрился тот, — сам знаешь, Долиш обожает мои проверки, — Гарри изобразил его иглобрюхую морду, а ещё — вспомнил сову миссис Уизли и тёмный острог. — Поэтому охрана до блеска начищает тюрьму, а он — форму. Безразличный Рон заскрёб по щеке ногтями, но лучший друг видел в нём больше чем призрак: — Мы ждём тебя на Гриммо в выходные. Гермиона толкнула его бедром, усмиряя, но Гарри не поддавался: — И твоя мама обещала мне пирог, — память сдавила виски, рисуя образ убитой горем Молли. Когда она, увидев его на пороге, прочла на лице ужасную правду. И, припав на бок, твердила: «Нет, мальчик мой, не-ет...» — в неверии задыхаясь. Когда она раз за разом тянулась к циферблату, надеясь сдвинуть застывшую стрелку на волшебных часах. Когда она, колдуя над Роном, обходила дом рассеянным шагом и звала-звала Артура, что кружил по саду, как часовой. Гарри снова благодарил небо за Джинни. Ведь его Джинни не плакала. Не при нём. Она лишь шептала: «Бедная мама...» — и прятала свой задумчивый взгляд. Только губы её бледнели, а грудь вздымалась чаще и чаще. Гарри всю ночь обнимал Джинни, находя в её аромате силы и утешение, и неуклонно — в эту минуту — внушал старому другу: — Мы всё исправим, — он напрягся, — не знаю как, но исправим. Гермиона не даст соврать! — теперь Гарри сжал её руку, ненавидя себя и... ...чёртов Визенгамот. Который чуть не сделал из него грушу. Конечно же, для битья. Закон любит не правду, а виноватых. — Ты только держись, — бормотала Гермиона, склоня голову, а внутри всё ныло от малодушия и беспомощности. — Рон, ты не поверишь, но я достал нам билет, — Гарри шагнул к тумбе и пристроил его на краю, — и ставлю два к одному, что Гарпии словят снитч. Так что Стоунхейвенским осам Кубок в этом году не светит. Гермиона с укором уставилась на Гарри: — Может, хватит? — сквозь зубы отчитала она. Её пробрало от череды бездумных заявлений. — Не будет никакого матча! Не будет «долго и счастливо». Не будет уже ни-че-го, — взвыла она, почти стекленея от собственных слов. — Войны тоже, — Гарри отступил и заходил по комнате, будто загнанный зверь. — Визенгамот не хочет, — он бы сказал «боится», но сказал именно так. — По крайней мере, большинство. — А чего он хочет? — Гермиона сполна бы досыпала сливовым мозгам доблести. — Протирать штаны и сложить палочки?! — Не совсем, — разминая шею, доложил Гарри. — Но новые жертвы никому не нужны. Волшебному миру — тоже. Волдеморта и его адептов хватило. Гермиона солгала бы самой себе, если б верила во власть и вселенскую справедливость: — А что говорит Голдштейн? — Что дементоры не маги, а голодные твари, — кратким приговором он процитировал главу отдела. — И моя работа от них защищать. Всех. А не только друзей. И не моя обязанность на эмоциях объявлять вендетту. Так Рон и Сандра погибли... зря? — И всё? — переспросила Гермиона, надеясь на то, что лучший друг и сейчас лжёт. — Это что, сойдёт дементорам с рук?! — сипя от боли, взорвалась она, указывая на Рона. Тот трепыхнулся, моргнул и бестолково жамкнул губами. — Уже сошло, разве нет? — Гарри-сама-очевидность вскинул руки. — А что ты предлагаешь? — дёргаясь, не понимал он. — Пойти вдвоём против всех? — Почему вдвоём? — Гермиона терялась. — А как же министр? Артур? Не знаю... Невилл? Джордж? Джинни, в конце концов! Нет, мы не можем... То есть я, — нарочито поправилась она, — я не могу всё перечеркнуть! Так нельзя. Её губы дрожали, выдавая безмолвный протест. — А я не могу позволить тебе рисковать, — убеждал её Гарри. — И не только тебе! Без козырей это бессмысленно. — Каких козырей?! — всполошилась Гермиона. — А как же наш доклад? — она заваливала его вопросами: — Как же Пророчество? Ханна?.. Её жертва? Как же их тайна? И годы усилий, чёрт возьми! — заводилась она. От полукрика Рон обернулся. Уставился на друзей тупым истуканом и, словно несмышлёный ребёнок, пустил со рта пузыри. Повертел головой, как сова, и издал первобытное «ы-у-у». — Пророчества у нас нет, — без проволочек заявил Гарри. — Увы, нет. Да, мы хотели оправдать Ханну, — ради Невилла. И банальной истины. — Скрывать их делишки — это, считай, помогать, но мы явно кое о чём забыли... — Что фантазии к делу не пришьёшь? — по-малфоевски подцепила она. — Разве информация уже ничего не стоит? — Ах, ну да... Это ж лучший способ убедить Визенгамот, что мы не психи, — ответил «взаимностью» Гарри. — Или найти вторую Ханну и всем предъявить! — Чисто теоретически да, — уже не язвила Гермиона. Аббот, конечно, ушла, но навсегда оставила в их дружбе трещины. И сейчас те проявлялись от боли и страхов. Гарри взывал к её здравому смыслу: — Без оружия против них нам крышка! И если мы ничего не придумаем, то окажемся в Мунго вслед за Сандрой. Навек. Звучало совсем невесело. А для Фоссет — ужаснее некуда. — Я этого не допущу, — не слишком уверенно выдала Гермиона. — Но, Гарри... Бегать от драки тоже не выход, — она не собиралась сдаваться. Тем более — теперь. — Мы должны быть умнее, — обнажая тревоги, распекал и себя и её Гарри. — Господи, Гермиона, всё не так просто! — Ну будь добр, объясни! — Объясняю, доклад подождёт. — Это ты так считаешь, — саркастично заметила она. — Да, считаю, — строго одёрнул Гарри. — И я всё ещё Главный аврор! — по-директорски напомнил он. — Так ты сдался? — Гермиона толкнула Гарри в плечо. — Блин, да что с тобой?! Волшебному миру пора узнать, что дементоры сделали с Аббот. Что они те ещё гады. Что их как бы можно убить... — Как бы? — подловил её Гарри. — Тогда не помешало б твоё «как бы» чем-то подкрепить! — он покосился на друга, для которого ссора лишь фоновый шум. — Только Рон с Сандрой — это не месть за Ханну или что-то такое, это — предупреждение. — Кому?! Волшебному-без-Тёмного-лорда-миру? — с пренебрежением ляпнула она. Гарри не оценил сарказма: — Нам, Гермиона, нам. Я будто слышу угрозы в башке, просыпаясь, — он порылся в одном из карманов и, комкая какую-то бумажку, изрёк: — Похоже, пора носить с собой вредноскоп. — Но почему Рон? — Гермиона смотрела на него, вновь застывшего на кровати, и искала ответ. — Зачем им Сандра? В чём провинился их сын? — Видимо, они следили за нами, — Гарри выругался, от злости пнув половик. — Ч-чёрт!.. Наверняка через других. — Но ты не можешь всё отменить! — по инерции бунтовала она. — Ради Невилла, ради Луны, ради меня... ...и Драко. Но это — меж строк. Гермиона, наверное, впервые за три дня вспомнила о нём, словно беда стёрла былые чувства, оставив лишь острую безнадёжность и стыд. Никогда в жизни ей не было так страшно, так тошно, так плохо от своей беспечности и эгоизма, ведь не попрись она на свидание, то — чем чёрт не шутит! — могла бы оказаться в Норе в компании старых друзей. Если бы она больше думала о планах, а не о Драко, трагедия обошла бы этот дом стороной. Гермиона, как разбитая чашка, рассыпалась на осколки, но чувствовала только одно: Встреча с Драко того не стоила. И Гарри никогда её не простит. На неё сквозь утрату и скорбь сошло понимание: Несчастье и счастье имеют свою цену. Гарри пытался достучаться до неё: — Всё, Гермиона, тайм-аут, — ведь расстановка сил изменилась. — Хватит со мной торговаться. Мы не можем позволить себе ошибок. — Каких именно? Вроде Малфоя и Азкабана? — она ощутила стальной, как клинок, намёк. — Для тебя и это — очередная ошибка? Гермиона испугалась самой мысли. Только их ошибка сидела на постели рыжим столбом. — Причём тут Малфой? Ты ведь знаешь, что произошло! — Гарри не мечтал пережить это снова. — А Рон не просто мой друг, он — моя семья. Гермиона встрепенулась: — Он и моя семья. Гарри, дементоры не вчера за нас взялись! А они не щадят никого, не для того созданы... И учти, что их тайна важнее не нам — им! — Для дементоров смерть больше, чем страх, — Гарри чувствовал это кожей. — И больше, чем уязвимость. Это позорное клеймо на их лбах! — И значит, для них нет запретов, — озвучила суть Гермиона. — Как и законов. А мы — их проблема. То есть цель. — И ты могла бы это понять! Прежде чем... — сбившись, он почти упрекнул её. В глупости. Наивности. И в бессилии. — Не я высосала их души, — краснея и задыхаясь, оборонялась Гермиона. — Я понимаю, ты злишься, — она сгорбилась от незримой дыры где-то в груди, — за Драко, за это свидание, за... Она сбилась, поймав отрешённый взгляд Рона. Пошатнулась. Прикрыла рот нетвёрдой рукою. Осела на голый пол, будто сломалась под гнётом расплаты. Ведь в смерти Рона виновата не Молли... Не Артур. Не Билл. Не Джордж. И не чёртовы обстоятельства. — Это я виновата. Только я, — выдохнула она, чувствуя едкие слёзы. От надрывных мыслей словно рвалась и она сама, пока пустой и безгласый Рон накренялся и из уголка его рта текла густая слюна. — Нет, не ты, — остановил её Гарри и, смяв билет, превратился в судью: — Я вроде как Главный аврор. И это я расслабился, хренов дурак! Нам давно грозила опасность, и было слишком самонадеянно думать, что дементоры не посмеют... — он опять не договорил, ловя в лице Рона упрёк и безволие. Кару его аврорским мозгам. — Прости меня, — просила Гермиона, едва сдерживая сердечный плач. — Прости, Рон, — она стёрла со щёк непослушные слёзы. Но на что она надеется? На резкое «нет»? На обиженный рык? На доброе «отвали, Грейнджер!»? — Они пожалеют о том, что сделали, — не сомневаясь, подвёл черту Гарри. — Я достану этих гадов даже в аду! — он хлопнул по плечу верного друга, срываясь на раненый хрип: — И ты мне поможешь, старик. Гермиона дотронулась до Рона, до его тёплой родной руки и огладила её, больше не в состоянии мыслить и спорить. Полусломленной, она подняла голову, ища в глазах друга и жизнь, и прощение, даже если их там уже не найти. Комната сразу поплыла, стены изогнулись, а Гарри вдруг стал мелкой песчинкой... — Поттер тебя не винит, — Драко ворвался теплом в её воспоминания. — Никто не винит. Сидя на полу спальни, он развеял дым прошлого, вернув Гермиону в родные, пусть и опасные, стены — прохладные, но всё ещё надёжные, в отличие от окон и дверей. Она лежала на любимом плече, рядом с мужем, примостив у ног волшебную палочку. — Дементоры тебя в свои планы не посвещали, — негромко добавил он. — Ты опять влез мне в голову? Драко, ты же обещал!.. — у Гермионы не было сил на него злиться. И желания тоже. — На тебе я много чего обещал, — хмыкнув, сострил он. — Они могли напасть где угодно. И когда им угодно. — Не в этом дело... — осуждала себя Гермиона, — тогда я слишком увлеклась Пророчеством. И прочим. Но стремясь донести правду, я упустила главное: за особые тайны людей убивают. А ещё чаще убивают самых дорогих. — Не съедай себя заживо, — Малфой припал губами к её волосам, отгоняя лаской мрачные мысли. Сложно видеть хорошее, когда сгущается мрак и мир кажется тусклым и плоским. — Это я виновата, — с новым витком грусти произнесла Гермиона. — Вокруг меня сплошные смерть и лишения, — по её спине бежал холодок оттого, что в гостиной лежит Нотт — ещё одним горьким упрёком. — Я не смогла их спасти. Ни Рона. Ни Тео. Ни Сандру. — Берёшь пример с Поттера? — поддел Драко. — Ты не в ответе за все беды волшебного мира. — Меня не волнует весь мир! — взвыла сиреной Гермиона. — Только — Эмми. И Джинни. О боже, Гарри... — она погрузилась в мучительный страх. — Он тоже м-мёртв? — Не исключено. Но чтобы убить героя, надо быть не дементором, — Малфой потёр старый шрам. — А вот Долиш в этом кое-что понимал... Бумага и чернила способны на куда большее. — Рон тебе бы возразил, — её пальцы стиснули пижамную рубашку мужа, ведь потеря друзей обступила сознание плотным кольцом. Скверные мысли полились траурной песней, и он вновь остановил их поток: — Тс-с-с, что ты... Не думай об этом. Я жив, Эмми тоже, — успокаивал Драко, обхватив её цепкую кисть. — Поттер твой наверняка отчёты строчит. А ты не пускай в башку всякую хрень! Это всё дементоры, их, наверно, чертовски много. — Но Нотт сказал... — Ага, он же образец честности, — язвя, перебил её Драко и испытал точечный стыд. Кем бы ни был его соперник, он больше чем изгнан — он мёртв. — Ты ведь вышла замуж за слизеринца, ты должна знать, что мы врём как дышим, — и такая ложь сейчас во спасение. — Зато нам точно известно другое: та тварь, что сидела в Нотте, безвременно сдохла. Тео предал дементоров. И был уничтожен вместе с подлой чумой, что засела внутри не ради забавы. Гермиона разбила вздохом печаль и обвела глазами полутёмную спальню. — Только это не наша заслуга, — она старалась не думать об истерзанном теле в метрах от них. — Нам даже одного не убить. Она представила бесплотную Ханну, бродящую по земле, и неуловимая тень, когда-то мелькнувшая в замке, вдруг обрела девичье лицо — не Аббот, конечно, но кого-то, погибшего в адских муках. Сожжённого на ритуальном костре. — Аббот тебе бы возразила, — поддразнивал её Драко. Гермиона встретила его взгляд: — Драко... Как ты мог даже допустить, что я тебя брошу?! — упрекнула она и, опустив лицо, царапнула грудь сквозь измятую рубашку. — Я ж, как дурак, решил, что ты моя жена. И должна меня слушаться, — Драко прильнул губами к её переносице, запечатывая особые мгновения. — И вообще... — сбежав от её губ, он почесал свой брехливый нос: — Сначала я разнёс бы дом и дементоров... Потом нашёл бы и надрал задницу Теодору Эмери Нотту... А потом ты, я и Эмми сбежали бы на край света! Драко мечтательно притих, прежде чем добавить: — И ты влюбилась бы в меня снова. За нужными словами Гермиона уловила его обиду и ревность: — Прости, что тебе пришлось это увидеть, — извинилась она. Их поцелуй. Но вслух произносить не хотелось. Драко насупился: — Я предпочёл бы о нём забыть. — Но знаешь, что странно, — словно не расслышав, она не унималась, очерчивая у его сердца маленький круг. — Вместе с губами Тео я ощутила и тьму его заблудшей души, и страдания. Кажется, Нотт передал мне то, что стоило ему жизни. Объективную правду. Но Драко видел это по-своему: — Просто дементор пытался влезть тебе в голову, — он вспомнил Ханну и их поцелуй, когда видения о магле перемололи его и выплюнули. — Я запомнил, что сказал Нотт: дементоры когда-то были людьми, — а значит, унаследовали их слабости. — Думаешь, в этом есть смысл? — Какой-никакой, но есть, — согласилась Гермиона. — Дементоры — чудовища, и однажды они обратились против создателя. Довольно жизненно, согласись? Драко постучал кулаком по полу, изучая бревенчатый потолок: — Жаль, Нотт не знал, как их убить, — пытки Сколопендры всплыли адским видением. — Если, конечно, не стать одним из них. Малфой внутренне зарычал. Он отдал бы сотни галлеонов за сигариллы: — Только я как-то не хочу носить в себе... всякое дерьмо. И стать как Уизли не хочу тоже. Но что-то мне подсказывает, что дементоры не ведают жалости. А их души не просто еда, они — добыча. — Тогда чего они медлят? Почему не нападают? — греясь в объятьях, опять искала ответы Гермиона. И не находила. — У меня только одно объяснение, — Драко отёр затылком безликую стену и заведомо замолчал. Очевидно, едят. Дементоры — прожорливые мерзкие твари. Они кормятся и ждут. Но чего? — Что за объяснение? — спросила Гермиона, переплетая пальцы руки с пальцами мужа. — Это, — схитрил Драко и перевёл взгляд на магический оберег. Патронус Малфоя плавно взмахнул крыльями, излучая целительный свет. Журавль потерял очередное перо, но не исчез, стойко охраняя то, что так дорого и свято. Птица рассеивала не только подступающий мрак, но и превращала зимнюю стужу в свежий осенний вечер на подвластном ей островке. — Как ты справляешься, я не понимаю... Вы с Эмми просто загадка, — она обернулась на дочь, что играла у них на кровати. Зачарованная фигурка-дракон цепляла когтями нитки на одеяле, когда Эмми с усердием няни оборачивала безобидную живность в шейный платок. Опаловый антипод, переливаясь жемчужными чешуйками, брыкался, вертелся и сдаваться без боя не желал. — Всё просто, я готов умереть, — обронил Драко, обрисовывая взглядом морозный узор на стекле, — за тебя и Эмми, — спокойно добавил он. Как Рон умер за Гарета. — Не смей так думать! — осадила его Гермиона. — Никто сегодня не умрёт, потому что Эмми этого не заслуживает, — она поймала её призывное: — Мам, дай! Малышка только что победила дракона, закутав игрушку в тряпочный плен, и указала на армуар, требуя награды. Прижимая к себе хвостатое чадо, она почти терялась в сумраке комнаты: — Пап, дай! — Эмми явно искала прорехи в их обороне. — Полтер голодный. — Рад за него, — не слишком радостный, он уступил, приманив пару конфет, и по-отцовски предупредил: — Зубы заболят у твоего Полтера! На что дочка лишь отмахнулась, качнув кудряшками, и, предвкушая лакомство, подпрыгнула на кровати. Гермиона узнавала в её движениях Драко и отвергала непреложную истину: Жизнь часто несправедлива. Оттого навалившийся страх, будто кистью, тут же нарисовал унылую пустошь с фиолетовой россыпью из цветов. Там, одинокий и испуганный, звал маму Гарет, раскачивая взад-вперёд её тело хрупкими ручками... Там он тянулся к Рону в бесплодных попытках разбудить в нём отца и заступника... Только никто не ответил. Среди камня и вереска Рон с Сандрой исчезли, навсегда став не больше чем тенью. Гермиона потонула в личном кошмаре, ведь в воздухе и в мыслях лился дождём детский плач. Безысходность, как куполом, накрыла её: — Ужасно, — натужным звуком пронеслось в тишине. Она вздрогнула только плечами, но Драко слишком хорошо её знал: — Неужели это последнее, что ты хочешь чувствовать? — он приподнял её подбородок и уловил в лице беспредельную грусть. Боль. И обречённость. — Я — нет, — жарко заметил он и наконец прижался губами к нежным губам. Невинно и спасительно. — Поэтому я думаю об Эмми, — продолжал он, — о чуде её рождения. О первых шагах, — он улыбнулся. — О её проделках, — Драко подпитывал своего Патронуса, словно ничего больше не умел. — И я думаю о тебе, — он вдохнул её аромат и решился на шутку: — Где ты не совсем одета. Гермиона, хмурясь, шлёпнула его по груди: — Нашёл время! Драко, перехватив, прижал её кисть: — Помнишь наш первый раз? Гермиона приложила руку к его губам, запрещая прощальные откровения. Но он и раньше не уступал: — Ты удивишься, но у счастья много обличий, — он поцеловал её пальцы, открываясь перед смертью и перед ней: — И твоё признание — одно из них. Гермиона невольно приподнялась: — Меня тянет спросить: какое? Она почему-то вспомнила его записку, состоящую всего из нескольких слов: «Я вернусь к тебе». Вспомнила и ощутила то же желание — быть ближе, чем возможно. Ближе, чем позволено. — Первое. То самое. Перед разлукой, — он всегда любил в ней всё «первое». — Было адски сложно от тебя уйти. Ничего сложнее я в жизни не делал, — Драко опять превратился в добровольного узника. — Долгих три года, в тюрьме... я скучал по тебе. Боялся, что время всё изменит. Как одержимый, считал дни... Ей хотелось сказать так много... Но она лишь поцеловала его — осторожно и невесомо, краем глаза заметив, как тускнеет журавль. Волшебная птица теряла свой свет от его скрытых страданий, ведь он вдруг ощутил, как неправильно всё потерять. — Если двое любят друг друга, это не может хорошо закончиться, — обронил Малфой, тронув лбом её разумно-неразумную голову. — Вполне жизненно, да? — он вернул её слова с тоской и унынием. — Мы не погибнем сегодня, — она упёрлась рукой ему в грудь, чувствуя стук неспокойного сердца. — Просто не имеем права. — Устала хандрить? — серьёзным тоном спросил он и с надеждой взглянул на дочь. — Давай начистоту, какие у неё шансы? — Драко повертел в руке палочку Тео. — С отцом, который почти бесполезен. Правда, журавль в спальне доказывал обратное. — У нас же есть такая штука, как запасной план, — Гермиона свела брови и сделала лёгкое движение, намекая на магическую уловку. — Или ты что, передумал? — насторожилась она. Малфой внешне не шелохнулся: — Немного, — приврал он. — Трансфигурация — это не то. Для Эмми это не выход. — А есть выбор? — Гермиона оживилась. Трудности её закалили. И определённо встряхнули: — То, Драко, то! — Ты априори считаешь, что Фоссет глупей тебя? — сопротивляясь, Драко невольно будил в ней бойца. — Она же не превратила Гарета... не знаю, в бобра! — Может, не успела! — не уступала Гермиона. — Может быть, их застали врасплох. Может... — А может, знала, что это бессмысленно? — ввернул своё Драко. — Однако Сириуса это спасло! — А он был кем-то значительным? Для них, — не понимал Малфой. — Или под шкурой собаки, один хрен, прятался маг? Быть может, дементорам не сдались его трюки... Может, это была брезгливость... Может, слепота... — подначивал он, и уверенность Драко росла. — Но и у последней шавки есть душа. У Эмми она точно есть! И дементоры это знают. — Драко, трансфигурация — шанс для Эмми, — спорила Гермиона, наблюдая, как та стаскивает одеяло на стылый пол. Но Драко засыпал и засыпал её фактами: — Но, Гермиона, Эмми не анимаг... Включи свою лохматую голову! Самому превратиться в хорька и быть превращённым — это разные вещи, — Малфой верил в то, что говорил: — Анимагия родственна и направлена на себя, а это сложнее выходок Грозного Глаза, — он ругнулся и под занудным взглядом Гермионы поправился: — Да блин... Козла-Крауча, да! Драко оттянул свою пижаму, наглядно объясняя: — Чужие чары, как дешёвую одежду, проще содрать, — он не желал никому участи Нотта: — А в случае дементоров — нафиг сожрать! За сколько минут они учуют её страх? Пять?! — Если учуют, — поправила его Гермиона. — Наш дом не тюрьма, а Эмми — волшебница. — И она наколдуется отсюда? Аппарация это ж раз плюнуть! — ершился Драко, подбирая приличные слова. — То-то мы торчим тут святым семейством. Под стать Поттерам. Гермиона сосредоточилась: — Тогда я попробую что-то ещё. — Что? Превратишь её в табуретку? А Эмми даст? Слушай, она не какая-то Галатея, — Драко не забыл школьный курс. — Помнится, здесь важна добровольность, а я очень сомневаюсь, что ты убедишь нашу Эмми стать даже мягкой игрушкой. — Я и не стану, — созналась Гермиона и достала из кармана флакон. — Настойка Слизнорта? — догадался Драко. — Неодушевлённое зелье? — он вытянул руку: — Так, моя прелесть, отдай! Гермиона покачала головой. И не послушалась. Не впервой! — С детьми всё непросто, и ты сама это понимаешь, — он покосился на дочь. Она примостилась у кровати, уложив на постель непослушного антипода, и, поглаживая его драконью голову, приговаривала: — Спи-спи, Полтер. Но тот только зыркал необычными глазками — бирюзово-зелёными, без зрачков — и плевался фальшивым пламенем. За что тут же получал по мордашке вполне себе настоящей водой: двухлетняя нянька поливала ею из стакана несговорчивое животное. Малфой прекрасно знал проказницу-дочь: — Эмми станет собой за секунду, характера ей не занимать! Спроси вон у бедняги Портера, — Драко обычно раздражало такое созвучие с Поттером. — Так что отдай, — настаивал он. — Нет, — Гермиона вернула флакон в карман. — Лучше рискнуть. — Это и моя дочь, — разозлился Драко. Вскочил. — Не смей её превращать! Я хочу её спасти так же, как и ты, — чувствуя мёртвую хватку Аббот, бунтовал он. — Но у неё нет шансов, если она зверёк или табуретка. — Или сова, — вредной девчонкой известила Гермиона, поднимаясь на босых ногах. — И она сможет отсюда улететь. — Насколько далеко? — досаждал он. — А если Эмми свалится с высоты, когда дементоры выщипают её волшебные перья? Драко нисколько не сомневался, что существа в балахонах тянут из дома магию похлеще, чем в Азкабане, лишь бы не упустить свой последний шанс. Оттого каминная сеть не включалась, портал стал обычной щёткой для углей, а какие-никакие защитные чары облетали прозрачными лепестками. Драко покрылся страхами, будто терпким солёным потом: — Подумай, Гермиона, прошу, Эмми всего лишь ребёнок. Она испугается, ей всего два! — Почти три, — тут же поправила Гермиона. — Допустим. А ты отчётливо помнишь себя в три? — размахивая палочкой, спросил Драко. — Давай, напрягись, как много ты помнишь? Любимую игрушку? Возможно. Может, нелюбимую кашу? Что?.. — Ты на что намекаешь? — Гермиона подобрала свою палочку и оглянулась на дверь. Их эмоции, даже не полные радости, будоражили полчище гадов вокруг. — Ребёнок в её возрасте впитывает навыки и знания, — он оглашал саму очевидность. — А воспоминания Эмми отличаются от твоих и моих, они менее прочны и надёжны. Или вроде того. — Да, но именно детские травмы делают из нас... нас, — Гермиона ощутила, как холодок защипал кожу и душа забеспокоилась. — А если эти твари решат её собой заразить? Как Нотта. Как Ханну. Как десятки других. Драко почти чувствовал их порочные страсти своей испорченной стороной: — Дементоры не тронули Гарета, и это не даёт мне покоя. Пророчество, конечно, важно... Окно спальни сбивало своей ночной глубиной, и шум городка угасал с каждой секундой. Он шагнул к Гермионе, шепча: — Но может, мы ещё чего-то не знаем? — Всё, что ты говоришь, вполне разумно, — Гермионе показалось, что Эмми хныкнула. — Но моё сердце с тобой не согласно, — она явно металась и снова сжала в пальцах заветный флакон. — Её душа им не достанется, Драко. Я лучше умру! Он прикрыл её рот рукой, не желая даже слышать об этом: — Душа ребёнка чиста и невинна, — как и души тех, кого они так боятся. — И если ближе к сути, сознание может помутиться, тело заболеть, но душа, пусть она и безлика, — настоящий источник жизни. — Да ты демагог, — Гермиона не сторонница менять планы. — А как же переселение душ? Такие, как Патил, в него верят. Странно для чего-то, что можно убить одним поцелуем? — А по-твоему, дементоры носят их, как медальки? — подхватила Гермиона. — И что, давай навесим им целых три? Смотрю, ты долго об этом думал, — заводясь, поддела она. — Не всё же книжки читать! — не по-доброму уколол он. — Папа, не надо, — Эмми встала, недовольной повернув голову: — Не лугай маму! — Да мы не ссоримся, детка, — Драко умерил пыл и, шагнув к ней, пригладил светлые кудри. — Мама с папой немного спорят, — отвлекала её Гермиона, — о том, как они любят тебя. Внезапно журавль дрогнул. Выпрямил длинную шею, расправил гордые крылья, распахнул клюв. Пошёл мелкой рябью, теряя чары седым песком, и... ...исчез. Дверь, приоткрывшись в скупом стылом воздухе, скрипнула и замерла, впуская в спальню безнадёжность и сплин. Гермиона, сжав палочку, отступила, закрывая собой умолкшую дочь, что прильнула к отцу беззащитным ребёнком. И стало безумно тихо... Вдох и выдох потонули в этой тиши. Гермиона, будто в последний раз, взглянула на мужа и, смежив веки, потащила из памяти всё, что когда-то билось в груди лёгким, почти нескончаемым счастьем, не замечая, как сквозь щели поползла зловещая тьма. Она потекла густым непроглядным дымом, окружая свои непокорные жертвы и поглощая солнечный свет. Словно поедала его незримой дьявольской пастью. Голодный туман встал перед ними невесомой стеной, из которой вот-вот выступит смерть. Ледяная шаль легла Гермионе на плечи, белки стекленели, опуская на глаза холодную вуаль, и шёпот мужа за спиной показался ночной колыбельной: — Беги. Он коснулся её руки. Вскинул палочку, приобнял Эмми и, обратив ближнее окно в ещё одну дверь, повторил: — Беги ради неё, — он приткнул дочку к маме, выпуская морозный пар. Только Гермиона замотала головой, сунув ему волшебное зелье. Храбро. Бездумно. Упрямо. Не сомневаясь, что снаружи армия тьмы. — Пожалуйста, — в отчаянии застонал он. — Без тебя ей не жить. Эмми всхлипнула. Съёжилась. Присела. Забилась в угол, потащив на себя одеяло и прячась от свежих кошмаров, что клубились в спальне скорой бедой. — Замолчи, — внушала ему Гермиона. — Какая-то тварь нас не разлучит. Даже сотня каких-то тварей. Строй дементоров, будто фронт огромных летучих мышей, проступил во тьме грифельным контуром, издавая клокочущий гул — негромкий и нескончаемый. От него руки покрылись гусиной кожей, волоски приподнялись, а горло словно стянуло пеньковой петлёй. Палочка Драко выпала, стукнув финальной дробью о пол. А он, потрясённый, застыл. Гермиона, не оборачиваясь, плохой ученицей городила и городила ментальный щит. — Поклонись, — раздалось в голове повелительным громом. Но мысли пронеслись легионом «нет». Полумёртвый, почти трёхметровый исполин выступил вперёд, источая ужас всей своей чернотой. Из-под плаща высунулась его серая склизкая пятерня и чуть подалась к хрупкой самонадеянной жертве, приближая её гибель. Бездушный палач слишком давно этого ждал. — Когда молчание нельзя купить, — сухо и бесстрастно объявил он, — его можно получить. Любой ценой. Вы к этому готовы, глупая мисс? — Сам ты мисс! — огрызнулся Драко, пытаясь разглядеть потерянную палочку. — А ещё — ходячий надутый труп. На что верховный лэрд, видимо, усмехнулся. Сбросил поношенный капюшон, оголяя лоснящийся череп. И растянул корытом алчущую дыру. Ноги сковало естественным страхом, но Гермиона нашла силы бросить в бездну сосущих ртов заклинанье: — Экспекто Патронус! Серебряная струйка поднялась из кончика палочки магическим даром. Обрела форму, милую мордочку, короткие лапы и вильнула своим треугольным хвостом. Вытянула голову, обнажила тонкие острые зубы и, если б могла, издала звонкий пронзительный писк, отчего её торчащие усы превратились в гибкие иголки. Дементор замедлил движение, но заслон позади даже не шелохнулся. Гермиона взмахнула палочкой, пуская в бой яркую выдру, и волшебный зверёк понёсся на дементора разрушительным вихрем. Тут же бесщадные хриплые звуки наполнили уши, мгла сгустилась, а в лёгких, наверно, отразился болезненный вой. Он достал аж до кончиков пальцев, скрутил и вырвал всё, что напоминало мечты. И будто крышка гроба захлопнулась. Отчего сердце, всего лишь слабое человеческое сердце сдалось, подчиняясь неизбежному концу. Патронус-выдра сразу померк, уменьшился, попытался укусить громадного дементора, но тот, теряя струпья, придушил смелого защитника костлявыми пальцами. Живность посмертно дёрнулась и растаяла, высушенная ненасытными ртами. «Вы все умрёте», — билось в висках долгим прощанием. Всю спальню, как глубокую яму, наполнил мрак. Испуганная Эмми зашлась жалобным плачем. И сердце Гермионы замедлило бег. Главный дементор рванул с места хищной стрелой, и жестокие пальцы сомкнулись на материнской шее. Зловонным дыханием он обжёг её лицо и, высасывая свою награду с невиданной ранее мощью, жадными глотками впитывал больше, чем жизнь: Её душу. Свой личный орден под балахон. — Ма-ма... — всхлипывала Эмми и тёрла глаза рукавом. — Ма-а... ма-ма... — Гермио-она, не-ет, — умолял Драко, сгибаясь в дугу от скупых искренних слёз. А бездонная тьма только наступала. Убийца отпустил Гермиону и издал утробный победный «рык». А его несчастная жертва осела, обмякнув на белый, покрытый инеем пол. Она распласталась на нём пустой оболочкой и, приоткрыв бледные губы, выдохнула безжизненный звук. — Я ничего... ничего не вижу, — выл Драко, шаря перед собой руками, и уклонялся то вправо, то влево, надеясь хоть как-то помочь. Предчувствие уже исчертило его безудержным горем. Боль билась в груди, а башку разрывало, ведь в мозгу зарождался чудовищный крик, и он, теряя опору и чаяния, рявкнул: — Да чтоб меня!.. Люмос. Кончик палочки продрался сквозь черноту слабым светом, и почти сломленным он заметил дочь. Рухнул на колени, дотянулся до её запястья, постарался собраться и... провалил парный прыжок. А чего он ждал — чуда?! Гнев и смятение вынуждали ринуться в бой, но в Драко заговорил любящий отец: — Не бойся, Эмми... Папа рядом, — с трудом сдерживая дрожь, он откупорил ей пузырёк. — Выпей это, выпей... — Не хочу, — хныкая, не поддавалась она. — Мы немножко поиграем, совсем немножко, — хитрил Драко, поднося флакон к её рту. — Спрячешься от всех, пока дядя Гарри тебя не найдёт. Эмми из протеста вилась ужом, а Малфой и сам не особо-то верил. Дементор навис над ним древним демоном, и Драко едва различил его зов: — Дрянной человечек!.. Я уничтожу всё, что ты любишь. — Не трогай папу! — Эмми бросилась на врага, колотя по нему маленькой ручкой. Она, не боясь, оббежала дементора, неожиданно приманила палочку Гермионы и, копируя маму, нацелила ту на парящий во мгле балахон. Малфой не уловил ни слова, но... Спасительный свет вырвался из палочки и пронзил рваный, грязный, усеянный дохлыми личинками плащ. Главный дементор пошатнулся, повернулся к наглой девчонке и войску единокровных ртов и вдруг... ...занялся жидким огнём. Очистительное пламя заструилось по несуществующим венам, не тронув мешковатый покров, и пробивалось наружу оранжево-красным узором. Оно меняло оттенки, подбираясь к безглазому черепу, и крошило кости, изгоняя вечное зло. Без жара и искр. Короткой вспышкой зарево осветило беззубую дыру и... ...погасло. Под предсмертный вопль и погребальный звон армия дементоров запаниковала, сбиваясь в кучу и разлетаясь по безопасным углам. Эмми подбежала к отцу, а балахон бесполезной кучей уже свалился на пол. Недвижимый. Поверженный. С пеплом из жил и костей. Выронив зелье, Драко ринулся к жене, пока дочь топталась на месте покинутой крохой. Гермиона лежала навзничь, таращась в ненавистный лет сто потолок, и минуты назад излучала невидимый свет. Его нельзя было потрогать, но этот свет согревал Драко тысячи дней. И тысячи ночей. А всё лучшее, что было в нём, становилось ярче рядом с ней. И Эмми. Она опять звала маму и, хлопая мокрыми ресницами, подёргивала опавшими плечами. Слабея, разжала палочку, и та застыла на детских пальчиках, качаясь на их кончиках магической стрелкой, пока Эмми была не в состоянии осознать её смерть. Но для Драко отсчитывала секунды до страшной губительной мысли: Гермионы больше нет. Она никогда не посмотрит на него с нежностью. Не обнимет со страстью. Никогда не прижмётся, ища утешения. Не рассмеётся. Не разозлит. Не скажет ни единого слова... Его Гермиона замолчала навек. Драко, сжав зубы, припал лбом к её бренной груди и потёрся о неё, едва дрожа и не чувствуя слёз. Он будто высох. А его кровь побежала по венам мёртвой рекой. Теперь он никогда не сможет есть, дышать, спать, хотя бы двигаться дальше... ...без неё. Без неё жизнь опостылела. Если бы не Эмми... Которая, семеня у тела, робко просила: — Тавай, мам... Он поднял взгляд на дочь и постарался соврать как умел: — Мама немного отдохнёт, детка. Эмми, уронив палочку, вдруг прищурилась и... застыла. А Малфой повернулся на свет: тёплый, яркий, трепещущий. Из-под плаща чудо-свечением вылетела душа, воспарила в поисках чего-то живого, и Драко, спутанно-одурело шепча, любящим сердцем направил её... ...к застывшим губам. На один-два-три Гермиона сделала живой вдох и моргнула с отрешённостью и прозрением. Повернулась к Драко и, толком не понимая, что произошло, попыталась встать, но тело, видимо, от шока плохо её слушалось. Дом отогрелся, в окне показался солнечный луч, а где-то за порогом разразились топот и гул, отчего дементоры трусливой стаей бросились прочь. Вместе с отрадой к Драко вернулась жизнь, а к дочке — её шаловливость, отчего она раскачивалась с пятки на носок. — Эмми, Эмми, — под жужжащее «м-мам, п-пап» зачастил он, сгребая Гермиону в объятия, — это Эмми, милая. Она... — целуя жену, Драко задыхался от исступления, — она убила его, представляешь? Новый топот заставил его обернуться и зайтись в оголтелом крике: — Мать твою, Поттер! — не пряча эмоций, воскликнул Малфой, узрив его аврорскую морду в проёме. И усмехнулся. Так он жив? Что ж... блефовал Нотт не слишком умело. — Вы в порядке? — запыхавшись, ввалился Гарри и указал на гостиную: — Там... это... — Да, Нотт погиб, — подтвердил Драко, встречая недруга-друга уставшим и счастливым. Объяснения подождут. — Я боялся не успеть, — сообщил Гарри, присев рядом и сжимая в руке свой подарок: кулон. — Когда я увидел целое море далеко не заглотов... — он присвистнул, — вышла задержка. Его аврорская братия, как и с десяток Патронусов, показались в окне, будто извиняясь. — Ты всё равно не успел, — нервно заметил Драко, намекая на главный спектакль, и притянул, как драгоценность, любимую дочь. — Как ты узнал про дементоров? — Гермиона обняла Эмми, целуя её заплаканное, но улыбчивое лицо с оттенком тревоги. — Что они нас нашли? — Я точно не знал, — он махнул Джорджу, давая отбой, и постучал по карману. — Во всём виноваты Нотт и мой вредноскоп, — просветил Гарри. — Однажды он сработал, только я долго не мог понять на кого... И я до сих пор гадаю — почему. Если честно, чувства Нотта меня порядком сбивали. — И ты пустил за ним магический хвост? — догадался Драко. Только вряд ли бы дементор внутри прошляпил такое. — Я что, уже не аврор? — хмыкнул Гарри. — Так пустил или нет? — пытала его не менее счастливая Гермиона. — Не совсем, — смущаясь, поделился Гарри. — Вообще-то в Англии не так уж много левых порталов. Вот за ними я и следил. Просто когда Нотт так и не вернулся, я заподозрил неладное. Любовь любовью, но скрытый визит в Болгарию не кажется невинным свиданием. — А чем? — ухмыльнулся Драко. — Попыткой украсть мою жену? Гарри растянул губы: — И что, получилось, балбес? — как обычно, не церемонился Гарри. Свидетельница их спора шикнула: — Хватит уже! Гарри... Раз прямой портал не сработал, — Гермиону вело её любопытство, — ты что, скаканул куда бог пошлёт? Даром что везение — плохой ассистент. — Я автор, а не олух... Я проник в город тем же путём, что и Нотт, — удивил своей логичностью Гарри. — И он привёл меня в свечную лавку, а не в ваш дом. Остальное — само открылось. Малфой чуть не сказал ему спасибо: — Выходит, ты следил за тем, кто выслеживал нас? — похвальная тактика. — Ну, с таким умом ты должен был учиться на Слизерине, — Драко тут же получил от жены лёгкий тычок. — Неплохо для идиота! — Это то, что я думаю? — спросил Гарри, выпрямляясь и изучая траурный плащ. — Даже больше, — подхватила его мысль Гермиона. — Это наше доказательство. — Так... вы его?.. Того? — ошалев, он поддел ногой капюшон. — Нет, Гарри. Это сделала Эмми, — она взяла за пальцы одарённую дочь, что, спасая маму и папу, пустила в ход свою чистую магию. — Но как? — не понимал Гарри. — Эмми ведь ещё ребёнок. — Пливет, дядя Гарли, — чудным звоночком сказала она и, повисая у папы на шее, выдала: — Пап... Хочу гулять! — Я думаю, душа Эмми неуязвима, — озвучила истину Гермиона. — Она — часть Пророчества, и дементоры не смогут ничего изменить. Нравится это кое-кому или нет, но магия Эмми способна от них защитить. И убить. Гарри лишь улыбнулся: — Ничего странного, она всё-таки Грейнджер. На что Малфой скорчил гримасу: — Она — Эмми Ориона Малфой. А если ты, гусь очкастый, ещё раз притащишь своих кавалеров в мой дом, сможешь только... — За палочку тебя подержать? — воткнул шпильку Гарри. — Перестаньте! — одёрнула их Гермиона. — Ты знаешь, что это значит, Драко? — сияя, она забывала о часах страха и отчаяния. — Па-ап! — опять требовала Эмми . — Что мы родили себе проблему? — спросил Малфой, подхватывая на руки неугомонную дочь. — Её тоже. Но прежде всего — ангела-хранителя, — Гермиона ненадолго прикрыла глаза и радостно заключила: — А значит, мы едем домой.
