Охота на лисицу

      Чтобы добраться до кружки на кухонном столе, солнечные лучи сперва разрезали густую листву яблонь, что ровной шеренгой выстроились во дворе, потом прошли сквозь лёгкие лазурные шторки с белым, чуть чудаковатым узором — вертикальные волны, а меж ними россыпь горошин, — и только после этого мягко легли на столешницу, на пар от кастрюли и на одиноко стоящую белую кружку с тонким ободком. За окном птицы, как несмышлёные музыканты, перебивались друг друга щебетом и, перелетая с ветки на ветку, устраивали собственный утренний концерт.       На плите томилась молочная манная каша — любимая у мальчика по дедушкиному рецепту, в котором, кроме манки, молока и щепотки соли, всегда присутствовали терпение и деревянная ложка. Старичок неторопливо размешал густеющее варево, провёл ложкой по дну — чтобы не пригорело, — и поставил на стол две глубокие белые тарелки. Из шкафа он достал маленькую стеклянную маслёнку — под прозрачной крышкой, как под простым хрустальным граалем, дремало жёлтое сливочное масло — и положил рядом нож с узким лезвием.             Дом наполнялся тёплым сливочным запахом, и этот запах вытолкал маленького сорванца из постели. Он сначала выглянул в коридор, послушал, как ложка постукивает о края кастрюли, а потом смешно затопал по полу босыми ступнями до умывальника. Дедушка отрезал два ломтя хлеба, щедро намазал масло — толстым, весёлым слоем — и положил на стол, который был накрыт скатертью с тем же чудным рисунком, что и занавески. Манка дошла — самое время разложить её по тарелкам: раз — внуку, два — себе, — отпустить на поверхность по маленькому островку масла и подать с чаем.       — Деда, а у нас есть планы на день? — мальчик вбежал на кухню и, вытирая лицо махровым полотенцем, уже одной ногой сидел на стуле.       — Смотря для чего ты спрашиваешь, — дед аккуратно выставил посуду, подвинул к внуку чай — уже достаточно остывший, чтобы не обжечь язык. — Садись и ешь, пока горячее. Вопросы потом. Пока я ем — я глух и нем.       Внук покладисто кивнул, забросил полотенце на спинку стула и, зачерпнув ложкой кашу, стал усердно обдувать её, сложив губы трубочкой. Он всегда дул слишком сильно, и по ложке пробегали озорные мурашки — манная крупка шевелилась и блестела. Завтрак закончился так же стремительно, как и начался: мальчик, не дожидаясь замечаний, схватил свою тарелку, подбежал к раковине и с важным видом сполоснул её под водой, брызги легли кружевом по раковине.       — Так вооот… — он вернулся на шаг, встав в дверях. — Мы успеем дочитать ту книжку, про лисичку которая? — ребёнок заглянул дедушке в глаза, стараясь поймать ответ раньше, чем он прозвучит. — Ну, до приезда родителей.       — Наверное, нет, если читать только перед сном, — сказал дед, расставляя кружки. — А днём у меня дел много: дом, двор, огород. Время, знаешь ли, само себя не найдёт, — и он поднял на внука взгляд с тем самым едва заметным намёком, который обычно превращал мальчика в помощника.       — Давай я тебе помогу! — тот подпрыгнул, едва не опрокинув стул. — Я могу носить вёдра с водой, полоть грядки, приберусь в своей комнате, окна помою! Всё, что скажешь! Дедушка глубоко вздохнул и на секунду прикрыл глаза — будто прислушался к внутренним часам.       — Возможно, я смогу поместить одну главу в своё расписание, — он строго покачал пальцем, но в глазах блеснул смешок, — но только сегодня и только если потом сразу идём работать в огород. Согласен?       Мальчик вспыхнул радостью, как спичка, и, захлопав в ладоши, уже мчался в детскую. Дедушка пошёл в спальню за очками. Через минуту они встретились в гостиной: мальчик торжественно вручил книгу, дед сел на мягкий стул, положил ногу на ногу, нашёл закладку — потёртый, но верный спутник — и раскрыл том на третьей части.

***

      Глава 2. Обед       Площадка казалась шахматной доской — линиями разметки, тенью от навеса, парами взглядов по краям; но сейчас на «доске» было только две «фигуры». Справа — ладони в длинных кожаных перчатках сжимали два учебных меча: узкие клинки из гибкой стали с кожаными накладками и прорезиненными рукоятями. Такими клинками сложно было искалечить — если только не ткнуть в глаз тыльной частью — поэтому они служили лишь для тренировок и, в отличие от деревянных, оставляли меньше синяков. Слева — высокий боец с длинным широким двуручным мечом; он поднимал и опускал плечи, как будто примерял на себя будущие удары. Они оба были в лёгкой тканевой одежде с нашивками у локтей и колен: эти нашивки словно подмигивали, обещая смягчить падение. По краям стояли другие — молча, как фигуры, снятые с партии и временно наблюдающие. Тренер — немолодой высокий мужчина с курьёзными усами и короткой треугольной бородкой — поднял правую руку, показал открытой ладонью «стоп», на мгновение застыл, а потом резко рубанул воздух вниз.       Первая фигура — ниже ростом — сделала ход. Шаг вперёд, лёгкий увод корпуса, замах правого клинка.       — Смерть, — чётко и громко сказал учитель. — Заново.       «Фигура» вернулась на исходную клетку — с невнятным бурчанием, то ли обижающимся, то ли смеющимся над собой. Тренер снова взмахнул. Шаг вперёд, замах — и снова:       — Смерть! Заново.       Где-то в толпе у края кто-то хмыкнул; кто-то другой шепнул соседу и тут же сделал вид, что молчит. Нападающая вернулась, качнула головой, подняла плечи — будто разминая их перед настоящей работой, — и на секунду закрыла глаза. Самое обидное заключалось в том, что «поражение» наступало до единого действия защищающегося: она ещё не успевала коснуться клинком, а голос уже ставил точку. Раз. Два. Три. Шаг.       — Смерть! — почти с досадой крикнул тренер. — Вы мертвы, всё! — он начинал срываться, голос поднялся, а гладкий хвост, туго стянутый внизу затылка, мерно качнулся из стороны в сторону, как маятник.       — Да какая к чумке смерть! — сорвалась девушка и швырнула оружие в песок так, что клинки блямкнули. — Я ещё ничего не сделала!       — Принцесса, прошу без выражений, — учитель не повысил голоса, но воздух вокруг словно стал плотнее. — Вы сами настаивали на подобной тренировке, а даже правильно начать бой не можете.       Он шагнул с краю «доски», на ходу подоткнул рукав, чтобы не мешался, и пошёл навстречу. Принцесса стояла, сжав кулаки, уронив голову — прямо смотрела в песок, где клинки оставили два узких следа. Она еле сдерживалась, чтобы не заплакать. Эти слова она слышала не впервые. И, что хуже, слышали и другие — хорошие ученики, воины постарше, способные вряд ли не в десять раз лучше неё. Исподлобья она видела их лица — может, кто-то просто смотрел с любопытством, но ей мерещились насмешки: искривлённые губы, хвосты, нервно машущие из стороны в сторону, указующие пальцы — и как будто бы исчезающее желание вообще когда-либо появляться здесь снова.       — Но вы не солдат, — мягче продолжил учитель. — Я молюсь каждый вечер, чтобы вам и вашей семье никогда не пришлось выходить на поле. А значит, ваша техника, по меньшей мере, может опозорить меня, если какой-нибудь господин во фраке бросит вам вызов.       Он присел на одно колено, поднял брошенный клинок и, как это часто бывает, именно в этот момент заметил, как на песок упали две блестящие точки. Не дождь. Он обернулся через плечо:       — А ну, все — отвернулись. Быстро.       Ряды по краю синхронно качнулись — взглядов на секунду стало меньше. Учитель снял со своего камзола белый платок — тот самый, что торчал уголком из нагрудного кармана, — и протянул принцессе вместе с клинком.       — Дори, — он произносил её имя редко, поэтому прозвучало особенно серьёзно, — послушайте. Я не видел ни одного человека, который в настоящей схватке удержал бы два меча и жил достаточно долго, чтобы меня в этом убедить. Ваше рвение я понимаю. Где-то — даже одобряю. Но, возможно, вам стоит отточить базовую технику с нормальным щитом, а уж потом тянуться к более сложному? Сходите умойтесь. Продолжим завтра.       Дори тихо угукнула, кивнула и промокнула уголки глаз белым шёлком. Она подняла второй клинок, на секунду задержала взгляд на рукояти — пальцы живут на рукояти как дома, подумала, — и двинулась к проходу. Не оглядывалась. Правда заключалась в том, что каждое слово учителя резало по живому, и если бы она остановилась — слёзы пошли бы сильнее.       С краю весь этот разговор в тени шатра наблюдал мужчина, опершись плечом о балку. Он отлип от столба не сразу, как будто проверял, справится ли принцесса без его вмешательства. Потом, не производя лишнего шума, пошёл следом — так, чтобы идти рядом, но не тревожить.       Говоря о них двоих, стоит уточнить: когда Джозефу исполнилось двадцать, его назначили личным телохранителем принцессы. С тех пор слухов стало больше, а ход его службы — ровнее и быстрее. Он поднимался по ступеням военной лестницы уверенно, без скачков, и сам не спешил прыгать через две ступени сразу. Охранять Дори — значило быть постоянно на виду у короля; это помогало карьере. Но за всем этим не пряталось ничего дурного: и тогда, и сейчас он оставался верным — по-настоящему.       Они молча дошли до одной из дверей, ведущих вглубь дворца. Дори чувствовала: стоит ей вымолвить хоть слово — и по щекам побегут ручьи. Легче было идти молча. Её длинные перья волочились по полу и собирали на концах пыльные катышки — за них потом обязательно пожурит старшая горничная; придётся сидеть и терпеливо вычёсывать.       — Буду ждать Вас вечером, — ровно сказал Джозеф, когда они остановились у двери. Он никогда не позволял себе «ты», даже с учётом того, что они дружили с детства. Во-первых, она — дочь правителя Веосии. Во-вторых, дворец — это стены с ушами, и одна неверная интонация вполне могла обернуться рапортом и понижением. Он говорил правильно, по уставу, но в его «Вас» была такая теплинка, что Дори едва не улыбнулась. Она, разумеется, не улыбнулась — лишь чуть дольше, чем нужно, задержала взгляд на его руке, на перчатках, на том, как легко он переносит вес корпуса, когда поворачивается. В груди на миг запищало. Лицо осталось великосветским и ровным.       Принцесса приоткрыла дверь и растворилась в комнате, полной шелковых простыней и золочёных мелочей. Ответа она не произнесла — только кивнула.       — В общем-то, как всегда, — тихо заключил он и уже чужим для всех голосом велел стоящему неподалёку пажу: — Дежурство у этой двери — без отлучек.       Дори, пятнадцати лет от роду, обладала миловидностью, которую на балах отмечали почти все — но, стоя рядом со старшей сестрой, ясно видела, на кого падают взгляды. Рядом с Эдалин — идеальной, как выправка у построенного полка, — меркли любые старания. Дори была ниже ростом, возможно, менее изящной, чем ожидали от принцессы, — но это её не ранило. Рыжие волосы с бирюзовым градиентом на концах она коротко подстригла — выше плеч; длинная чёлка падала на шартрезовые глаза — тот самый жёлто-зелёный оттенок, в котором кто-то видит траву, а кто-то — яд. Крылья три служанки вычёсывали ей каждый день — терпеливо, перо к перу. Лисий хвост Дори предпочитала оставлять чуть растрёпанным и сама его приглаживала перед сном и поутру — так приятнее на ощупь.       Сняв тренировочный костюм и передав его горничной, она переоделась в обеденное платье: прямое, белое, с высоким волнистым воротом; рукава — узкие, с туго стянутыми шнурами. И пошла навстречу семье.       Каждый день ровно в полдень Дробильбенхены собирались за общим столом. Почему только в обед? Утром каждый вставал к своему делу, завтракал в промежутке от пяти до девяти — кто-то с письмами, кто-то с оружием, кто-то с книжками; вечером — то же самое, только усталость и поздние приёмы. Обед стал единственным временем, когда «мы» было важнее «я». Опоздать — считалось дурным тоном; не явиться — почти оскорблением.       Обычно — и сегодня тоже — за столом стояла тишина. Большой белый стол, высокие окна, от которых шёл мягкий свет; тонкая посуда, серебро без излишеств. В этой тишине было не отсутствие любви, а сверхкомпетентность семьи, в которой обо всём и так докладывают: у каждого в замке — свои глаза и уши. Заговорил первым король, сидевший на левой половине зала. Вдалеке он казался меньше ростом и мягче лицом, а его длинная квадратная борода отбрасывала на скатерть тёплую тень.       — Эдалин, дочь моя, расскажи, как проходит твой день, — произнёс Вильям монотонно, не поднимая глаз от тарелки.       — Всё прекрасно, папа. Я встала пораньше, чтобы отточить новый приём стрельбы, — столь же ровно ответила Эдалин. Её ресницы не дрогнули. Она говорила, как пишут отчёт: ясно, без украшений. И это никого не обижало. Просто так повелось.       — И как? — спросил Вильям, разрезая утиную грудку.       — Всё лучше и лучше. Спасибо, — сказала Эдалин и приложилась к бокалу с водой.       — Замечательно. А у тебя, Алан, как обстоят дела с магией? — король повернулся к сыну.       — Прекрасно, отец, — Алан улыбнулся и даже глаза прикрыл от довольства. — Беру длительную левитацию.       — Охохо, только сейчас не нужно демонстрировать, — король наигранно засмеялся и перевёл взгляд на младшую. — Дори, как продвигается твой меч?       Принцесса сжала вилку и чуть склонила голову. Правду говорить не хотелось. Надеялась, что семья ещё в неведении.       — Всё хорошо, папа. Правда, — быстро выдохнула она и уставилась на горошину в тарелке, как на спасительный островок.       Вильям положил вилку на салфетку, нахмурился.       — Господин Луис, твой наставник, высказал мне серьёзные опасения, — спустя паузу сказал он уже тише. — До твоего шестнадцатого — месяц. Подготовиться нужно так, чтобы не было «как-нибудь».       — Да, папа, — кивнула Дори.       — Ты уже определилась с типом оружия для кровного посвящения? — голос короля стал на полтона жёстче. — Если сомневаешься — сестра или Алан помогут тебе с разбором трудных моментов.       Дори только поднесла вилку ко рту, как на неё упал новый ящик вопросов — аппетит испарился.       — Надеюсь, ты думаешь не о двух мечах, — сказал Вильям резко. — Луис передал, что ты всё ещё питаешь к ним слабость.       Тишина стала другой — тугой, влажной. Кто-то перестал дышать. Все посмотрели на младшую.       — Каким позором станет королевская особа, — первая нарушила паузу Эдалин, — если возьмёт в руки грубое парное оружие и не сумеет им владеть? Это пустая трата кристаллов маны, — она сказала это сдержанно, но слова били как стрелы — точно и без любезности. — Пусть тогда дротиками для дартса кидается — толку больше будет, — сорвалась она и, осознав, как прозвучало, на миг сжала губы.       — Эдалин, — впервые вмешалась королева Агнесса. — Дай Дори самой решить, что ей брать, без твоих комментариев.       — Но, мама! — голос унаследовано звенел. — Дракон не для этого дал нам силу, чтобы можно было вы… вы… выпендриваться и разбрасываться ею направо и налево!       — Довольно! — отрезал король. — Это разговор между мной и твоей сестрой. Ты — в комнату. Для тебя обед окончен.       — Хорошо, отец, — сказала Эдалин и бросила салфетку на стол так, будто обожглась. На прощание она посмотрела на Дори серыми глазами — в них жила злость, холодная и дисциплинированная. Принцессе показалось, что зрачки у сестры сузились, как у кошки. Белокурая маска идеала не дрогнула. Прямая спина, сложенные руки, ровный шаг — и дверь мягко закрылась за её спиной.       — Я, пожалуй, тоже пойду. Простите, — выдавила Дори едва дверь успела успокоить воздух. Не для того, чтобы догонять сестру — для того, чтобы спрятать дрожащие губы и глаза, которые больше не хотели слушаться. Она аккуратно сложила приборы и вышла. Чем дальше она шла по коридору, тем быстрее были её шаги и тем хуже она видела. Слёзы бежали полосами и перебирали щеки липкими пальцами. Никто не верит, думала она. Ни учитель, ни родители. Даже Эдалин — идеальный пример во всём — сорвалась. Почему они считают это глупостью? Она ведь правда старается. Утро за утром отрабатывает паузу и дыхание, считает «раз, два, три». Она хочет — не из упрямства, а потому что слышит, как в груди, как в ладонях, как в плечах звучат два клинка сразу, и этот звук — её.       Отец, наверное, уже решил всё задолго до обеда. И потому проще отказаться сейчас, чем столкнуться на посвящении лбом с запретом… От этой мысли резануло.

***

      Дедушка осторожно сложил очки — и сказал то, чего внук не ожидал услышать прямо сейчас:       — Вот, посмотри, — он развернул книгу рисунком к мальчику.       — Это же картинка! — взвизгнул тот и подался вперёд.       — Смотри внимательнее, — улыбнулся дед и встал. — А потом — на задний двор. Перчатки в чулане, на верхней полке. Не забудь.       Мальчик провёл пальцем по контуру. На картинке была Дори Дробильбенхен — в одном из своих платьев, пышном, как розовое облако на рассвете. Крылья явно не желали умещаться в рамки — художник ухитрился: уменьшил масштаб, но выписал каждое маховое перо так, чтобы казалось, будто платье в нижних слоях повторяет их рисунок — белые «маховые», вплетённые в юбку. На груди — большой бант, от которого шли мягкие ленты. Лицо — едва заметная улыбка, и взгляд в сторону — как у той, кто делает вид, что не заметил. Мальчик положил закладку на эту страницу, аккуратно опустил толстый том на стол и побежал — выполнять аграрные обещания. На бегу он оглянулся на книгу — и ему показалось, что розовый бант на секунду дрогнул. Конечно, показалось. Но от таких «сказок» утро становится ещё лучше.