Охота на лисицу

      Во всей вселенной, со всеми её ветвящимися мирами и тропками судьбы, нет ни одного предмета, который оставался бы прежним. Всё живое подвержено изменению; эволюция — это не роскошь, а способ выжить. Рост — один из первых языков, на котором природа говорит со временем. Как понятие интеллектуальное, изменение длится всю жизнь, расширяя горизонты, обтачивая углы, учит слышать раньше, чем возражать. В смысле физическом каждый организм идёт до своего личного предела, а дальше природа уступает место привычкам и воле.       Возьмём для простоты Felis catus, домашнюю кошку. Новорождённый, ещё совсем не пушистый комочек весит около ста граммов, слеп, не ходит и лишь тонко пищит, требуя молока и тепла. Через месяцы, а чаще год-два, кошка достигает своего роста, а при хорошем кормлении — и оптимального веса. Но голова у неё растёт всю жизнь: она учится обходить опасные места, прятаться так, чтобы и сама себя не нашла, подстраиваться под новые условия и людей.       Можно ли сравнить человека с кошкой? Вопрос бездонный. Можно спорить бесконечно и так и не прийти к окончательному решению. Каждый из нас слишком свой — внешне и изнутри. Люди не растут всю жизнь физически, зато именно в те короткие годы, когда спина тянется вверх, мы радостно фиксируем каждый лишний миллиметр, как победу над вчерашним «я».       Вот и наш маленький герой, кудрявый семилетний мальчик, раз в неделю перед сном, помимо зачёркнутого квадратика календаря, отмечал на притолоке шкафа свой рост. Он становился к стене спиной, вытягивался до звона в пятках, и дедушка у самой макушки чертил крошечную линию карандашом. Иногда новые засечки почти касались старых, но особенно желанными были те, что глядели сверху вниз на соседей, будто похваляясь, как далеко ушли.       — Дедушка, слушай. А вот в книжке эти… виселевцы… — начал мальчик, укладываясь в прохладную, мягкую постель.       — Веосивцы, — поправил старик, и уголки губ у него дрогнули. Иногда словечки внука были слишком уж забавны.       — Веосивцы, — послушно повторил ребёнок. — Так вот, у них же крылья. Когда рождаются, они что… как у курицы, голые?       — Ну, наверное, да, — дед почесал лоб. Вопрос, строго говоря, из разряда нелепых, но представить себе пухленького малыша с «лысыми» плечами так комично, что удержать улыбку трудно.       — А вторые, которые люди-драконы… У них тоже крылья есть. Они в яйцах, что ли, рождаются? Ну, как змеи?       На это в книге, которую старик перечитал столько раз, что она сама могла бы читать его, ответа не нашлось. И в воображении — тоже. Вероятно, это вопрос к будущим учёным, которые однажды с холодной логикой и горячим сердцем объяснят, как живут и появляются на свет те, чьи крылья рассекали северные ветры.       — Ложись давай, а не то читать не буду, — вот и всё, что чтец нашёл в запасе. Мальчик недовольно фыркнул, натянул одеяло до подбородка. «Интересно, снится ли кому-нибудь ответ, если долго думать о вопросе?» — он вспоминал историю про человека, которому пришла гениальная идея во сне… Но думать дальше не дали: дедушка уже развернул закладку и начал новую главу.

***

      Глава 4. Бал       Люди любят отдых и веселье. А если желание совпадает с настоящей нуждой, праздник приносит двойную пользу: сначала ты утром, нахмурив брови, решаешь торговые вопросы и отстаиваешь свою точку зрения до упора, а вечером, уже в светлом костюме, приглашаешь понравившуюся даму на танец — и сердце успевает отдышаться. Эти ритуалы, со стороны и мужчин, и женщин, служат невидимой регулировкой общественных отношений. Иногда повод не важен: хочется встряхнуться — и всё тут. Но сравнить обычный семейный вечер с королевским балом — всё равно что поставить рядом речной ручей и океан.       Тёплый, благородный свет накрывал зал тонкой шалью: не только гостей, но и резные стены со светло-серым сводом. Главной гордостью большого зала замка в Кластене была бронзовая ажурная люстра, свисающая на цепях, с фигурными хрустальными плафонами и множеством игривых свечей — будто маленькие солнца собрались в один круг. Человека «впервые» здесь можно было вычислить по одному признаку: его взгляд вязал в узел все мелочи — живые и мёртвые — от ваз с цветами на столах и подвешенных чуть выше голов, до тончайшей вышивки ковров, что терпели сотни, тысячи шагов и ни разу не пожаловались.       Бал не знал дресс-кода в строгом смысле: дни рождения — не приём послов. Но тщеславие — лучший стилист. Каждый приезжал в самом ярком (а значит, пастельно-утончённом) наряде. Зал переливался красками, словно кто-то нечаянно рассыпал корзинку с ягодами — лесными, садовыми, выведенными по книгам. Перья, драгоценности, головные уборы, перчатки — всё это собирало образы в законченную композицию. На галерее, между двумя длинными столами у стены, оркестр выводил нежные переливы: скрипки вели мелодию, альты стелили полотно, виолончель говорила низко и солидно, а флейта — как серебряный луч — время от времени подсвечивала мотив.       Балы славились не только танцами: здесь заключали нужные знакомства, иногда — и браки. Что было на празднике, оставалось на празднике — возможно, именно потому, что в такие вечера люди становились на полтона честнее с собой. Вот, например, грациозная девушка в длинном белоснежном платье стояла возле высоких окон и легко беседовала с молодым человеком. Она, словно ангел во плоти, тихо сияла; укромные перья, едва припудренные золотом, вплетались в светло-лазурные локоны вместе с прозрачными розами. Наследница время от времени подносила кончики шёлковых перчаток к губам — не кокетливо, а как будто прислушиваясь к себе — и тут же опускала руки. По шали крыльев россыпью лежали тёмные звёздные сапфиры — неброско, но трудно отвести взгляд. Дори, наблюдая со стороны, не без удивления отметила: её старшая сестра умеет говорить не только с наставниками и придворными. Приглядевшись к собеседнику, она различила тонкий профиль и лёгкую тень улыбки — это был принц Сальвалы, один из важных гостей, прибывших поздравить младшую принцессу. В другой день Дори придала бы этому значение, но сегодня взгляд её постоянно искал в толпе знакомую фигуру — и боялся её же найти.       Больше всего на свете Дори не хотела застать Джозефа, кокетничающего с очередной дочерью графини. Впрочем, он не относился к любителям балов: парадный мундир с каждым годом словно забывал дорогу к его плечам. Отсутствие телохранителя в зале одновременно тревожило и успокаивало именинницу. Сегодня, в свой шестнадцатый день рождения, она позволила себе забыть на несколько часов о протоколе, сомнениях и жестких разговорах, раствориться в общем ритме и дать ногам проверить себя на выносливость. Чем ближе было к позднему вечеру, тем смелей и беспорядочней становились пляски: из величавой грации вырастала прыгучая радость, и неугомонные труженики государств смеялись чаще и громче. Час от часу выходили артисты — шуты, акробаты, певцы: публика отдыхала, но уходить не торопилась. Праздник тянулся до полуночи — и это знали все.       У королевских балов есть ещё одна особенность: на них приглашали представителей разных народов. На площади перед лестницей выстраивались изящные чужеземные кареты и стояли редкие заморские животные — диковинные, драные ветрами, но воспитанные. В зале вперемешку с веосивцами — людьми с перьевыми крыльями и лисьими чертами — двигались высокие худощавые эльфы: принц Сальвалы держался чуть в тени, но любой взгляд отмечал его острые скулы и прозрачную осанку. Из Датрона прибыла смешанная делегация: гномы в твёрдых поясках и с хитрыми глазами — и вместе с ними змеелюди из оазисных провинций, в ярких звенящих нарядах; их металлические цепочки особенно красиво мерцали на поворотах. По правилам этикета коситься на чужую природу было запрещено; тем более, если это гости дружественных стран. Крылья держали приглаженными, хвосты — подолами и камзолами или заплетали в аккуратные косы; так было и из уважения, и из осторожности. Полёт в зале запрещён — ради безопасности и приличий, — и вместо воздушных упражнений гости украшали каждую доступную деталь себя.       Подарки на праздниках — вещь ожидаемая. Что получила Дори от родителей? Если говорить совсем грубо — ничего. По её просьбе «факт подарка» отложили на будущее: пригодится — она назовёт, а не пригодится — значит, не был нужен. Разумеется, обговорили границы «хочу»; молодая принцесса согласилась легко: знала, что любое разумное желание будет рассмотрено и вне праздника. Король с королевой появлялись волнами — благодарили, улыбались, снова исчезали; где именно они пропадали — Дори сегодня было всё равно.       Одетая по-настоящему по-королевски, в этот вечер её прозвали «лисицей дня и ночи»: она танцевала в юбке, будто сотканной из звёздного узора, на плечах — белая шелковая накидка; избранникам она протягивала тонкую, почти невесомую ладонь с ультрамариновым рисунком в перчатке. На груди лёгкий темный бант держал золотые нити, которые, похожие на солнечные лучи, звенели в такт. Часа через два, утомившись, Дори присела на стул у западной стены. Держа узкий бокал, она рассматривала мелькающие лица — и никак не могла поймать нужное. К ней приблизился мужчина и почтительно поклонился. Сын ландрата Кластена — господин Вестен — имел все основания быть здесь вместе с отцом, и даже без основания его бы не выгнали: порядок города — это не только солдаты, но и бухгалтерские росписи.       Она глубоко вдохнула, но вовремя вспомнила: показывать неуважение нельзя. Выдох получился ровный, тихий, чуть прерывистый — ровно гладкий, чтобы сомнения ушли по краю.       — Добрый вечер, Ваше Высочество. Приятно ли Вам сегодняшний бал? — невысокий, долговязый блондин в красно-чёрном фраке смотрел внимательно и ждал, как положено.       — Добрый, господин Вестен. Благодарю, всё прекрасно. И Вам по нраву? — в семье Дробильбенхенов дети рано учились именам тех, кто держит страну. Дори отвечала теми же словами, что сказала, кажется, уже тридцати людям: вежливый мост к тому, чего добивается собеседник.       — На славу, — отозвался он и на миг повёл взгляд вправо — там, у лестницы, сгрудились городские управители; отец кивнул ему едва заметно. — Осмелюсь просить: удостоверьте меня честью — хотя бы один тур паваны? Вы — лёгкая перышко в этом суровом мире, и я говорю это вовсе не ради красного словца, — он положил руку на грудь, вторую подал принцессе. Голос был прилично мягок, но настойчив.       — Милостивый, пощадите мои ноги, — улыбнулась Дори. — Они сегодня в бою с рассвета.       — Всего один круг, молю, — он отступил на полшага, но ладонь не отнял. — К тому же отец попросил передать Вам благодарность за содействие с городской дамбой. Мы… мы почти справились самостоятельно, но слово королевской семьи многое весит.       «Молю, спасите», — мысленно фыркнула принцесса, но руку всё-таки дала. Что с неё взять — она уставшая именинница, которой пора было в постель ещё полчаса назад.       Пары выстроились у галереи. Как только скрипка пустила первую птицу ноты — мужчины шагнули вперёд и повели своих дам по широкому, неторопливому кругу. Затем развернулись, сняли головные уборы, приложили к сердцу; в ответ дамы отставили ногу и присели. Девушки сделали круговые па и сошлись в центре, взялись за руки и вели друг друга мягким кругом; вернувшись, повторили рисунок в зеркале, и, завершая, прокрутились по часовой — словно закрепляя рисунок на паркете.       — Ваше Высочество, Вы не переутомились? — ровно спросил Вестен в повороте.       — Всё в порядке, — так же ровно ответила она и шагнула вправо в нужный момент. Музыка держала ритм; танцующие — тоже.       Вторая половина паваны повторяла первую — но теперь инициатива была за кавалерами. Завершив круги, пары смолкли вместе со скрипкой, обменялись поклонами и начали расходиться.       — Может быть, ещё один? — осторожно спросил Вестен, но внезапно взгляд его перескочил поверх плеча Дори — куда-то за неё. Он чуть приоткрыл рот, улыбнулся, присел на одно колено и коснулся её перчатки губами. — Прошу простить меня. Если не исчезну немедля — рискну показаться Вам одними белыми костями. Приятного вечера.       «Быстро ретировался… даже ответить не дал», — подумала принцесса, следя, как бывший партнёр растворяется в людском потоке. На одну короткую секунду ей показалось, что дело в ней — или в платье. Она стояла бы так же, с вытянутой рукой, если бы за спиной не услышала знакомый, тёплый голос — от которого перья шевельнулись сами собой.       — Добрый вечер, Ваше Высочество, — сказал голос негромко.       Дори рефлекторно прижала под юбкой хвост ногами, чтобы не выдал себя лишним движением. Обернулась — и почти уткнулась носом в грудь. Поднять глаза сразу не смогла.       — Прошу прощения за опоздание, — он опустился на колено и коснулся пальцами левой половины своей ключицы — военная вежливость в гражданском мундире. — Охрана такого масштаба требует всех рук. Ползала — свои люди, ползала — союзные. Согласование — ещё тот танец.       Редко у Дори была возможность смотреть на макушку Джозефа: девушка была почти на две головы ниже. Сейчас — почему бы не посмотреть? Каштановые волосы лежали неровными прядями, как после быстрого ветра. Уши — примерно как у неё, но приглаженные, почти без пуха — говорили о профессии не хуже мундира. Когда он поднялся, она позволила себе короткий, цепкий взгляд: на шее — узкий тёмно-синий бант, в тон рубашке; длинный тёмный сюртук с белыми вставками висел на плечах легко, держась, кажется, только за крылья. Пряди падали на скулы и оставляли ровно столько просвета, чтобы взгляд — ясный, лунный — встречал прямо и без лишних жестов.       «Он знал, в чём я буду! Вот наглец», — шевельнулась мысль — и она почти ощутила, как слова шуршат слишком громко. Ладонь сама собой коснулась губ — будто могла пригладить рискованный внутренний звук.       — Хоть на секунду бы пристыдился, — первое «уместное» нашлось само.       — Вы не поверите, насколько, — усмехнулся он. — Но если хотите, чтобы Вас когда-нибудь уволок какой-нибудь проныра у лестницы, я обязательно начну приходить вовремя.       — Мир не расколется, если иногда позволять ему идти без твоей опеки, — Дори почти ткнула пальцем в ворот его сюртука — почти. Вовремя остановилась.       — Скажите мне это, когда я снова буду собирать Вас по кусочкам, — он легко взял её за руку, едва зазвенела новая мелодия. — Подарите беглецу один танец?       Они танцевали, пока ворота не начали закрываться, а свечи в дальних окнах города — один за другим — не стали превращаться в тёмные квадраты. Ночное небо роняло тысячи звёзд, и месяц прятался в тонких тучах. Дори хотелось бы взять кисть и соединить эти точки — вдруг получится рисунок, который скажет что-нибудь важное. С балкона её комнаты, где у белого кованого ограждения едва помещались двое, город казался игрушечным: фонтан у подошвы лестницы шептал стеклянно и бросал капли на пустой гранитный бортик; дома приближённых — разной высоты и нрава — спали, и только кое-где светился слух.       — Я приду завтра, — сказал Джозеф, начиная, по ощущениям, тысячный разговор за этот вечер. — Готовы — насколько это возможно?       — Наверное, — ответила Дори, глядя на тонкие мокрые следы на камне у фонтана. Вон тот двухэтажный махагоновый дом, увитый лиловыми цветами, видел её чаще других: там они с Джозефом начинали самые безумные детские экспедиции — и возвращались, как правило, через окно.       — Мы все надеемся, что Вы примете верное решение, — он посмотрел на неё и на мгновение задумался, выбирая формулировку, — но в первую очередь — своё. Никто не проживёт Вашу жизнь лучше Вас. Если убеждены, что Ваш выбор — истинный, значит, так и будет.       Дори ничего не ответила. Ей не хотелось снова об этом говорить. Люди так легко навешивали на советы свои страхи и выгоды, что полезное слово становилось сухим прагматизмом. Возможно, именно в этот момент и родилась мысль, которая позже станет началом большой истории — а для кого-то ещё и головной болью, и слезами.       — Я чуть не забыл, — он на шаг отступил, проверил внутренние карманы сюртука и достал небольшой серебристо-синий мешочек. Принцесса повернулась к нему, переплела пальцы замком и легко покачалась вперёд-назад. Хвост выдал настроение — и тут же был пойман волей. Иногда ей казалось, что это общее для всех живых: у волков, лис и людей есть движения, которые живут отдельно от рассудка.       Джозеф аккуратно развязал шнурки и вынул подвеску — большую золотую звезду на тонкой цепи.       — Я не знал, что Вам понравится, поэтому… — он присел, расстёгивая замочек. — Разрешите.       Дори наклонилась и закрыла глаза — не потому что стыдилась, а чтобы не разрывать тишину взглядом. Юная часть её, как ни сопротивляйся, поспешно рисовала картинки, от которых взрослые улыбаются слишком серьёзно. Дыхание отозвалось в ключицах. Эмоции шевельнулись — но остались внутри, где им и место.       — Вот так, — сказал он и отступил. — С ночного неба — прямо моей Звёздочке. С днём рождения, Ваше Высочество.       Она подняла подвеску ладонями, рассматривая каждую грань. На наклоне золото ловило голубой свет, и сочетание было по-настоящему красивым. Она подняла ресницы: половина его лица была озарена луной, вторая — оставалась в тени. Может быть, слова показались бы слишком смелыми кому-то другому; он сказал их без игры — лишь чтобы она улыбнулась перед завтрашним днём.       — Спасибо, — едва слышно произнесла Дори и прикрыла щёки ладонями — треугольником. Хотелось, чтобы темнота спрятала и румянец, и уши, и хвост; а если уж прятать невозможно — пусть прячет всё сразу.       Тишину следовало разрезать чем-то мягким. Она выбрала самое простое: шагнула и обняла. Нос на секунду уткнулся в его шею — пахло виноградным цветом и обожжённым деревом. Крылья, касаясь её плеч, были неожиданно тёплые и мягкие.

***

      Зачастую иллюстрации в книгах — чёрно-белые, на бумаге, что пьёт чернила без меры; глаз привыкает к этому и не просит большего. Но как радостно видеть на развороте глянец, который ловит свет ночника и отправляет его в обратный путь. И ещё большее удовольствие — от тактильных ощущений: пальцы любят гладить страницы. На следующем развороте, на две страницы, танцевали ангелы — в честь дня рождения принцессы. И в этот миг было ясно: их сейчас не заботит ничего, кроме музыки, света и того, что завтра придёт вовремя — как бы ни называлось.