Охота на лисицу

      Глава 5. Кровное посвящение       Есть слова, которые живут дольше людей. Они переживают королей, стирают даты, а всё равно возвращаются — как стук сердца, который не слушают, пока он не сорвётся. Клятва — одно из таких слов. Её любят произносить стоя и громко, держась за железо или книгу; на самом деле клятва любит тишину. Её сила не в том, что слышат другие, — в том, что слышишь сам, когда остаёшься наедине со своим дыханием и понимаешь: отступать поздно.       Есть и другое слово, древнее и простое, — кровь. Её не нужно объяснять: она тёплая, пахнет железом и домом, и каждый знает, как она выглядит на собственных пальцах. В Веосии кровь — не только принадлежность тела, но и инструмент: из неё растут клинки, луки и посохи, если рядом — кристаллы, выкованные гномами; без них кровь остаётся кровью, подчиняясь лишь воле залечить мелкую рану или остановить синяк. Дар — не прихоть, не случайность. В королевской семье он течёт беспрерывно, как река, и шестнадцать лет — это не просто число в записи, а порог, через который переступают под музыку древнего языка.       Там, где встречаются клятва и кровь, мир становится тоньше. Одни говорят — таинство; другие — ремесло. На деле это и то, и другое: как наточенный нож, которым режут хлеб и, когда приходится, путы.       Перед ним бесконечно сгибались коридоры: белый ковёр с золотой окантовкой шуршал, будто трава на ветру, люстры висели мёртвым светом, и от этого потолок казался низким, как тяжёлая ладонь. За спиной дышало — тепло и чуждо; он не оглядывался. Бежал так, как бегут те, у кого кончились силы, но не закончился страх: руки работали чаще ног, зрачки подпрыгивали, отбиваясь от углов белков, как чёрные шарики о стеклянную стенку. Мысли сплетались в тугой клубок, клубок тлел, как мокрая пакля; дым забивал понимание, где он и зачем.       Он знал замок ладонью — каждый разворот, нишу, шов, где оступаются новички. Но следующий поворот подсовывал неизвестность, как ножик под ноготь: нет окна, нет двери, только белые стенки да ещё один ответвляющийся коридор. Он не помнил, когда начал бежать и от кого; помнил только раз, другой, десятый — воздух позади сгущался в ладонь и шлёпал по лопаткам: «Живее». Он прибавлял, куда уж живее.       «Где принцесса?» — он инстинктом нащупал пояс. Пальцы наткнулись на пустые ножны. В ушах гудело — то ли кровь, то ли пустота, — и кроме собственного дыхания он не слышал ничего. Он цеплялся ладонями за углы: известь крошилась, оставалась в складках кожи, скрипела на зубах, когда он сплёвывал.       «Вывести во двор. Посты там. Дальше не протяну. Вывести!» — но у этих стен не было ни дверей, ни окон. Лишь коридор в коридор.       Тогда впереди, по настенному паласу, как по воде, прошла тень — длинная, развилками, как у змеи, — зацепилась за каменную трещину, задержалась, словно махнула хвостом: «Догони», — и ушла за поворот.       «Чья? Это берсеркер?» — он споткнулся о собственную мысль. В их словаре берсеркер не значил «нежить» — наоборот: живой человек, в которого влезло что-то голодное, не насыщающиеся хлебом — демон, лишний жар, звериная магия, перехлёст воли и маны. Таких нельзя учуять маной, они пахнут не силой — тенью. «Как он попал в замок? Почему не звенит знак? Где граничники? Принцесса…»       Пальцы снова нашли лишь пустой ремень. «Свитков нет. Значит — своя кровь и холодная голова. Этого должно хватить».       Он резко затормозил на стыке коридоров — ворс под носком хрустнул, как лёд на весенней луже. Развернулся. Не успел разглядеть. Оно прыгнуло — не вверх, а внутрь. В распахнутых серых глазах мелькнули чешуйчатые отблески — и тьма вошла в грудь, прошла насквозь. Сердце ответило огромным испугом — и колкой болью, будто в него вкрутили ледяной осколок.       Джозеф проснулся рывком. Бумага скользнула по щеке, оставив на коже бледные острова чернил; запёкшийся воск, расплывшийся лужицей у локтя, треснул тонкой корочкой. Стол выглядел так, будто здесь дралась стая сквозняков: листы разметало, перья (перьев было больше, чем следует приличному кабинету) валялись под столом, чернильница перевёрнута, тушь расползлась, как мазут. На подоконнике догорели свечи — густой жирный запах воска смешался с кислым холодком утра; в горле пересохло.       Сверху лежал казённый указ — жёсткая бумага, печать короля, аккуратный почерк секретаря. Поздно вечером, уже после бала, прислали распоряжение: сформировать и выслать отряд подкрепления на северо-запад, в высь Блеттула, к крепости Хребет под городом. Чума и мёртвые, давящие с территории Некрополиса, лезли туда, как вода в щели, и Пустынное Королевство Датрон держалось из последних рук. Все, у кого оставалась совесть, отправляли людей — по мере возможностей. Крепость трещала. У Хребта было второе имя, которого не писали в отчётах: деревня умерших. Тех, кого туда вели, негласно звали смертниками; за их счёт город позволял себе свежий хлеб и детский смех. Те, кто возвращался, редко держали клинок — их переводили на пастбища и плантации, туда, где требуются тёплая спина и терпение.       Заместитель главы королевской гвардии должен был поставить подпись и отослать. Он сидел до серой полосы рассвета и смог собрать тридцать семь имён. Цифра лежала сухо, как песок. Он злился на себя за то, что всё ещё живёт людьми под кожей: помнил их плечи, смешки, привычки — один присвистывает, когда волнуется; другой завязывает ремень дважды, «чтобы удача не соскользнула». Новобранцев посылать нельзя: Хребет не учит — он отбирает. И снимать людей с внутренних линий нельзя: Драспар, даже через сто лет, оставался в списке; армия у Веосии раскроена на два фронта и держится на привычке не падать.       «Если Хребет провалится — следующей линией станет Страте, — карты торчали в голове, как иглы. — Страте кормит лесом полстраны. Встанут балки — встанут дома; встанут дома — начнёт дуть северный сквозняк по всему Кластену». Он обхватил виски. Общее «эта война нас погубит» казалось слишком красивым; честные слова выглядели хуже: «закончатся молодые плечи», «некому будет держать караул у складов», «некрогниль возьмёт не деревню, а дорогу».       Он собрал листы в стопку, положил сверху список, оставил в углу место для подписи коменданта и долго смотрел на пустое белое поле. Проблема была не в черте — в силах.       — Эта война съедает живых быстрее, чем некрь успевает вытачивать кости, — сказал он вслух, не заметив.       Постучали так, будто в дверь бросили камешек. Дверь распахнулась без церемонии, и в кабинет дунуло наружным светом; бумажные паруса вздрогнули, одно длинное перо со звоном скатилось на пол.       — Спишь, пёс? — голос обидел стену, но был тёплым, как свежий хлеб. — Всю ночь сидел, что ли? Над бумажками своими?       — Король прислал, — Джозеф вытер лоб, оставив на пальцах тёмную кромку. — Отправка на Хребет, в высь Блеттула.       Человек прошагал внутрь, отбросив носком с пути бумажный сор, заглянул в верхние листы, хмыкнул.       — Ангелок твой расстроится, если опоздаешь на посвящение, — сказал он тоном, которым обычно оправдывают весь мир. Схватил два листа, пробежал глазами имена, усмехнулся. — Набор лучших и невозможных. Морю бы тебя — оно любит прямых.       — Сколько времени? И закрой, будь человеком, — Джозеф поймал себя в зеркале: отпечаток бумаги на щеке, чернильные тени под глазами, волосы — как две мокрых верёвки. Их стоило вычесать — из уважения к замку и самому себе.       — До обеда — час, — ответил человек. — А я, между прочим, за указом. Неужто сам попрёшься к коменданту? — он опёрся на стол, стол едва заметно качнулся. Затем хлопнул Джозефа по лопатке так, что тот выпрямился. — Долго же ты мудрел. Предупредили: возьму бумаги — и потащу тебя к людям. Не рад старому другу?       — Тебя сюда вообще пускали? — спросил Джозеф, но улыбнулся краем. Привычка спасала от лишних обид.       — Меня? В этот курятник? — человек развёл руками. — Я — Энед Терен, капитан того, что у вас зовётся морской армией. С моря иду — у меня пропуск: документы, ветер и дурные советы. Мне по должности положено врываться.       Энед был выше на голову, широк в плечах — у моря плечи учатся держать горизонт. Серые крылья темнели к концам, чёрные прожилки пульсировали, когда он смеялся; правое ухо — подстреленное, острый край неровный, как кромка скалы после шторма. Волосы — то ли подрезаны наспех, то ли вычесаны гребнем впопыхах: то он похож на причального хулигана, то на вельможу, забывшего шляпу в каюте. На нём, как обычно, белая рубаха, перехваченная в талии, и запах смолы.       С Джозефом они учились клинку ещё подростками; выигрывали учебные схватки, однажды — сухопутно-морское учение, за которое им пообещали поощрение и прислали вместо него чернильные поздравления. Теперь Энед больше водил ценные грузы в сторону Сальвалы и назад, чем бился; но в Кластене появлялся, как прилив — дважды в год, иногда три. Вызвал ли его Джозеф письмом или судьба сама подсунула — не важно: капитан явился.       — Хочешь, я хвост тебе причешу? — память резанула — не чужая, своя, но подсахаренная годами. «Не гоже, Джозеф, тебе рядом со мной непричёсанному», — и маленькие ладони складывают его шевелюру на коленях, щурясь в солнечных разводах. Принцесса — ещё лисёнок — уверенная, что мир слушается её гребня.       Теперь он сам завязал волосы туже: коса должна держаться под ремешком, а не лезть в глаза под тревогу. «Что будет, когда ей стукнет восемнадцать? — спросил он себя, затягивая шнур. — Останусь ли рядом? Пойдёт ли отец в отставку, а я — в его кресло? Или её выдадут за сына какого-нибудь ближнего, и она будет отдавать приказы кухне и поливать розы — забыв, что хотела быть рыцарем?» Печальная и обычная судьба тех, кто рождён не первым: традиция держит людей за ворот. Народ любил рыжую лисицу — за слово, за то, что слушает. Но любовь престола не движет.       — Готов наш красавец показывать честное умное лицо? — Энед ухмыльнулся и, нашарив на столе книгу, раскрыл, пролистал, захлопнул с шумом. — Считал, сколько дам готовы сбежать с тобой — с приданым или без? Ах да: твоё великолепие присягнуло маленькой лисице и не обменяет её на таверненные глазки.       — Хватит, — хмуро сказал Джозеф, запирая шкаф. — Не смешно.       — Не смешно — это бегать за девочкой в надежде, что её отец заметь твою верность, — голос капитана стал ровнее, но не жёстче. Он забросил руки за голову, потянулся. — Пойдём уже. Вылечим твоё лицо водой и светом.       — Не выйдет — попрошусь к тебе матросом, — отозвался Джозеф. — Буду драить палубу до конца дней.       — Вот это разговор, — обрадовался Энед, взял его за шею локтем и перепутал только что приглаженные пряди. — И тряпку дам самую грязную.       Город к полудню гудел. По углам главной дороги торговцы прыгали словами на прохожих: «свежайшее!», «только сегодня!», «для Вашего Высочества — весенняя цена!» — и каждому казалось, что песня про него. Мальчишки-подмастерья тащили сумки, спотыкались, гремели, горячились и кланялись, как взрослые. Над крышами мелькали почтальоны и воздушные коляски: крылья крианов били воздух, как барабаны. Называть их лошадьми — условность: копыта — да, грива — да, морда — вытянутая, хищная; клыки выдавали родство с тем, о чём говорят шёпотом. Взмах крыла отдувал в лицо жаркий ветер, и любой мальчишка на миг переставал дышать. Позволить себе их могли немногие; другие пользовались наземными экипажами; остальным оставались собственные ноги. И крианов, и обычных коней везли, как правило, из Сальвалы: лесная сторона умеет разводить живое так, что оно слушается.       У королевских фонтанов, у белой лестницы, завелись полезные лавки — ателье, газетчики, цветы, хлеб. Пекарня мистера Хэммонда была для Джозефа как тихая молитва: даже в дни, когда он ничего не любил, оттуда тянуло тёплой надеждой.       — Охохо! Доча! — заревел толстый мужчина, едва дверь звякнула колокольчиком. — Смотри, кто к нам заглянул — твой возлюбленный!       — Отец! — взвизгнули из кухонной глубины: тонко, зло и стыдливо — смесь, которую не спутаешь.       — Это она всегда, — шепнул Хэммонд и подмигнул. — Что наш кормилец желает? Булочки, хлеб с мясом, крендельки — только вытащили.       — Нам что-то маленькое и быстрое, — сказал Джозеф. — Спешим на посвящение Её Высочества.       — Слышал, слышал, — ловко заворачивая изделия в лёгкую прозрачную ткань, сказал Хэммонд. — Все переживают. Говорят, принцесса со своим на уме. Но-но, — он постучал пальцами себе по губам, — вы этого от меня не слышали.       Джозеф положил бронзу на стойку. Энед захохотал, увидев, как из-за угла высунулась белая пилотка, голубые глаза и румяные щеки; коса, припудренная мукой, — и тут же укрылась обратно, оставив в воздухе запах крема.       — Не смейся, — буркнул Джозеф. — Иначе сам объяснишь, почему капитан морской службы заикается при виде девицы.       — Объясню, — радостно согласился Энед. — И повешу треуголку у её печи.       — Повесишь — и уйдёшь без шляпы, — сказал Джозеф и ускорил шаг.       Чем ближе к замку, тем гуще становился вычищенный воздух колонн. Вышки тянулись в небо, голубые кристаллы Кластена дрожали над вершинами, собирая прозрачно-серебряный щит. Его не видно всегда, но в солнечный день на нём играют блики, и дети показывают пальцем, будто вверху плавают рыбы.       Перед церемониальным залом Джозеф остановился — не для красоты: для дела. Он прежде всего военный. В новом сюртуке, вычищенном и сидящем, рука сама нашла карман с полированной косточкой коротких сигналов. Два рыцаря у левых створ, третий — у правых; запасной выход — в конце и у галереи; ближний к окнам брус можно выдернуть и задушить свет, если толпа начнёт шататься. Он отмерял шаги — тихо, чтобы не навлечь шёпот, — и кивнул дежурному у колонны: «Проверь завязки». Тот кивнул — вежливо и невидимо, как умеют.       Зал был небольшой, без мебели: в центре — круглая серая мраморная чаша на тонкой ножке; шторы у окон уже подвязаны, солнечная пыль отступила. Людей много. Одни не видели принцессу никогда и пришли посмотреть, как кровь рождает меч. Другие пришли посмотреть на тех, кто пришёл. Третьи пришли, потому что так делают — и не прийти странно.       — Доводилось ли Вам лицезреть Её Высочество? — шептала пышная дама, размахивая веером. — Говорят, послание Эофилии.       — Если она хотя бы четверть сестры, — отвечал джентльмен во фраке, — я не зря отменил дела.       Джозеф по привычке обменялся поклонами, выдержал пары пустых фраз, отступил в тень — туда, где уже стоял Энед, делая вид, что зевает.       — Что будешь делать, когда она уйдёт? — спросил капитан, будто ему поручили «самый неудобный вопрос».       — То же, что и делаю, — сказал Джозеф. — А если повезёт — выбью тебе место оруженосца: будешь подавать тряпку, когда кровь подсохнет.       — Надеюсь, в следующий приезд ты заговоришь о себе, — ровно произнёс Энед. — Это было бы полезно для всей гвардии.       Белые двери справа распахнулись. Вошёл старик — тонкий, почти прозрачный, в белом до пола и высоком колпаке. В левой руке — книга, переплёт гладкий, края высветлились; в правой — лёгкий кинжал красноватого металла. Шепоты потянулись к нему, замерли. Рыцари развязали шторы, зал стал тише. Свет лежал полосами, где камень пах камнем.       Джозеф не пытался читать по губам — у старика их не было видно: усы закрывали рот; борода шевелилась сама по себе. Но слышал — на уровне ног, — что голос — не на праздник: старый язык. Им давно не говорили, оставив для клятв без права отмены.       Двери отворились вновь. Девушка вошла — скромный бордовый наряд: блуза, длинные штаны, накидка, закрывающая уши и падающая до пола простыми складками. Шеи вытянулись в одну сторону; дыхание стало гуще. Уши под накидкой лежали — ткань подсказывала: не торчат. Хвост — бирюзовый кончик — выглядывал из-под кромки и смирно лежал. Джозеф стоял слева, видимость — достаточная: он всегда выбирал место, откуда видно руки.       — Мы собрались здесь, — сказал служитель мелом. — дабы дитя драконьей крови приняло дар древнего из Десяти.       Он опустил взгляд в книгу. Язык, чужой и тяжёлый, пролился:       — Ас-драсс ари шра-хан. Ку-вилл ин драссар, шви-ан ин десс. Квансы ар-дас…       Смысл не ловился, это и не требовалось. Дальше — по-нашему:       — Положи ведущую руку на чашу. Готова ли назвать орудие, которым будешь защищать свой народ?       — Готова, — сказала она глухо — накидка съела голос.       — Назови орудие покаяния твоих врагов.       Все застыли в ожидании. Лис слышал стук сердца в своих ушах. Он молился о том, чтобы она не сказала глупость. Джозеф почему-то вспомнил сегодняшний сон и побледнел. Её ответ повлияет не только на нее, но и на него самого, ведь это потом он будет виноват в том, что не смог её убедить в правильном решении.       — Меч.       В ушах у Джозефа ударило, но он сдержался. На груди у неё блеснуло золото — звезда на цепочке, его ночной дар; суеверный назвал бы это знаком. Он принял знак, не называя.       — Один кристалл усиления, — сказал служитель. — И не больше.       Он вложил ей в ладонь шар — бело-синий, как холодное молоко под небом. Тонким, нежным движением рассёк кожу на правой руке. Вздохи пошли волной. Кто-то прикрыл веером губы, кто-то отвёл взгляд к расписному потолку: приличия приличиями, кровь — кровь. Рука Дори наполнилась тёмно-красным — не фонтаном; густая жидкость потянулась к пальцам, оставляя розовые следы в воздухе. Кристалл приняла кровь, как тёплый песок. Она чуть приподняла голову, сняла ладонь с края чаши, сжала камень, будто держала птицу.       Дальше шло ремесло, доведённое до тонкости. Из-под её пальцев стекали капли — не вниз, а туда, где им положено было возникнуть: лезвие, гарда, навершие. Там, где собиралась гарда, капли не схватывались в сплошной венец — наоборот, дробились на лепестки и отступали друг от друга на невидимую дистанцию, завихряясь вокруг кристалла, точно на магнитном зазоре. Гладкие кромки лепестков проходили так близко, что любой, не посвящённый, дёрнул бы руку; кожа её пальцев оставалась в безопасной тени поля. Сам клинок жил переходами — широкое место в узкое и обратно; в движении он должен был «дышать» иначе, чем арсенальные железки. Навершие собрало в себе ветвистость — как корни дерева в прозрачной земле. Это было неожиданно и похоже на неё.       Запах шёл сперва железный — честный, как порез на ноже; следом — лёгкая гарь жаровни; потом — тонкий озоновый шёпот после молнии: у чувствительных волосы на предплечьях встали дыбом, у остальных «стало свежее». Голубоватое свечение не напирало, а присутствовало — как дыхание в тишине.       Через секунды — или минуту — клинок стоял, как положено, и она вернула руку на край чаши. Шёпоты, вздохи, шелест тканью. Кто-то улыбнулся, кто-то кивнул. Джозеф выдохнул в ладонь, никто не заметил: одной бедой меньше. В чаше хлопнуло «буль» — тяжёлая капля. Несколько дам синхронно подняли взгляд к потолку — будто небесный врач может помочь.       Служитель оглядел клинок, перевернул страницу — хороший толстый звук — и снова заговорил древним:       — Ас-драсс ки-нас. Шра-хан у драссар ин высс. Шви-ан асс-вилл…       Затем по-нашему:       — Клянешься ли использовать дар в благих целях и не причинять им боли тем, кого обязана защищать?       — Клянусь, — сказала она. На этот раз голос вышел из-под накидки — ровный.       — Прими дар драконий и передай его по крови, как предки твои, — закончил он, вернувшись на строку архаики. — Можешь убрать руку.       Пальцы разжались. Ещё одно «буль». Священник подал голубой платок — мягкий, с узкой каймой — и лёгким жестом отвёл за белые двери. Она не повернула головы к залу — и всё же уши под накидкой едва заметно встрепенулись. Тело выдаёт даже тех, кто держит себя крепко.       Толпа загудела — сперва тихо, как рябь, потом громче. Одним всё показалось «как должно»; другим — «вдруг слишком просто»; третьим — «почему не лук?»; четвёртым хотелось крови больше. Энед увлёкся гильдмастером Кластена и растворился; он умел исчезать к месту. Джозеф повернул к выходу — он любил быть между дверью и толпой, когда толпа выходит.       — Сэр Джозеф, — мягкий голос окликнул его; миниатюрная служанка из тех, что всегда знают, где кто находится, сделала поклон, сложив руки на фартуке. — Её Высочество просила передать: будет ждать Вас вечером в северо-западной библиотеке. Сопровождение требуется?       — Нет, — сказал он. — Благодарю.       — Приятного вечера, — ответила она и исчезла.       Он задержался на миг, чтобы ещё раз оглядеть зал. Шторы подвязаны, у чаши — двое со швабрами и ковшиком: кровь не оставит следов — у королевских залов есть своя химия. Рыцари у створ — на месте. У выхода — пара знакомых лиц; одно новое — мальчишка, пришёл посмотреть на кровь. «Хорошо», — сказал он себе. И пошёл — туда, где шаги по коридорам звучат иначе, чем во сне, туда, где тяжёлое «должен» надо перевести в лёгкое «сделаю».       Работы оставалось много. Список на Хребет не перепишется сам, подпись не поставит себя чужой рукой. Он поднялся в канцелярию, попросил тёплой воды, привёл в порядок волосы. Потом сел — и стал дополнять заметки: кто в строю давно, кто после ранения перешёл на лук, кого лучше поставить рядом с кем, чтобы не поссорились в дороге. Шаблон приказа о марш-маршруте в высь Блеттула был сух, как камень; он вписывал туда живых. Каждый раз при этом ловил себя на мысли: «Подписываю — как будто подписываю им поздний отпуск». И каждый раз понимал: ложь — не спасает.       — Какое у тебя лицо, — сказал Энед, вернувшись за указом. — С таким только к приставной доске, а не к принцессе.       — С таким — к людям, — ответил Джозеф. — Принцесса видела и хуже.       — О, не сомневаюсь, — капитан поймал взглядом неулыбчивый черновик и посерьёзнел. — Стылый список.       — Стылый, — согласился Джозеф. — Но без него там будет горячее, чем нужно.       — Возьми хоть человека на подмену, — сказал Энед. — Иначе упрёшься лбом в стену.       — Возьму, — сказал Джозеф. — После библиотеки.