Охота на лисицу

      Забытые вещи из дальнего ящика порой накрывают волной памяти — больно, как о скалы. Не хочется перебирать старые заботы и нелепые диалоги: разум объявляет их пережитком, сердце же упрямо возвращает их в ладони. В человеческих переживаниях есть свой инь и ян: острое, горькое мы стараемся забить в самый тайный угол, а сладкое бережно выставляем на свет, чтобы греть ладонями в серые дни. Почему так устроена жизнь, что сегодня мы стоим на пике, а завтра слетаем в пропасть? И почему крик боли слышен сразу, а до шёпота счастья приходится додумываться задним числом? Сколько времени нужно, чтобы научиться отличать одну сторону эмоций от другой — вовремя?       Глава 6. Библиотека       В зависимости от нужд королевской семьи и приближённых, в замке организованы несколько библиотек — не только по тематике, но и по уровню допуска. Центральный зал хранит летописи, родовые своды, хартии, переписи владений и описания храмовых праздников; туда водят учеников с учителями и иногда — приезжих чиновников. Северо-западное крыло занято магической библиотекой — тихой, как снежный лес, и опасной, как склад пороха. Её фондами пользуются маги Ассоциации, члены семьи Дробильбенхенов и те, кому выдан личный пропуск. Редкие трактаты на кожаных корешках, сборники формул и записные тетради великих мастеров считаются одним из богатств Веосии — их хранят так же ревностно, как королевские клейма и семейные регалии.       Ежедневно в скрипториях монастырей переписывают религиозные книги — упрощённые для народа «Сокращённые записи мироздания» и подробные своды для богословов. Они потоком идут в лавки, школы, приходы; когда-то эти тома лежали и здесь, в магическом зале, пока одна из версий не воспламенилась от неудачного опыта юного чародея. С тех пор — разделение: святое и опасное лежат порознь.       Большой популярностью пользуются религиозные книги, которые каждый день переписываются и обновляются церковью для общего доступа и распространения.

«Когда всеобъемлющий Владыка Созидания Аорин соизволил снизойти на праздник рождения, чтобы представить новую душу миру, принесли пред Ним нескольких кандидаток из животного царства — мощную и изящную львицу, смелую и отважную ящерицу, а также хитрую и ловкую лисицу. Все эти существа потрясли сердце всевышнего ангела, и он не мог выбрать только одну из них. Тогда всемогущий произнес: «Все вы обладаете великолепием и заслуживаете моего одобрения, но поскольку я не в силах принять решение, пусть определяющим станет искушение. Я уйду в самое уединенное место на земле, где царит тишина и влажность, куда не проникает луч небесный. Если достойна, ты найдешь меня первой». И с этих слов ангел скрылся из виду. Львица бросилась вперед, преодолевая скалы и горы, с ловкостью перепрыгивая преграды, запугивая всех на своем пути. Мокла под дождем, песок слепил её глаза, но так и не смогла обнаружить местонахождение Аорина. Ящерица же скрылась среди зеленых листьев, притаилась у земли и помчалась на север, собирая белоснежные перья в своей пасти. Лисица сидела, задумчиво размышляя, как бы прыгнуть так же высоко, как львица, или улететь в облака, словно ястреб. Затем она тихонько покралась за пресмыкающейся, взбираясь по веткам, не издавая ни звука. Лишь только ящерица нашла правильный путь, рыжая прыгнула на ее хвост и первой примчалась в пещеру с голубыми водами. Так на свет явилась богиня Эофилия, покровительница веосивцев, почитаемая как творец и мудрейшая из женщин.» — (Том 2. Сокращенная запись мироздания Веосии).

      Караул у магической библиотеки меняют по общему замковому распорядку; но здесь, возле витражной арки, стоят не простые стражи, а люди, обученные заклинаниям среднего уровня. Тёмно-синие мундиры со светлой оторочкой, на рукавах — шевроны с руной печати, у плеч — жезлы, на концах которых мерцают белёсые друзы. При каждом входе и выходе маг поднимает посох, шепчет формулу и лёгким ударом по полу снимает и вновь накладывает печать. Это не избыточная церемония, а урок, оплаченный ожогами: прошлой зимой один из экспериментаторов попытался вскрыть витрину с кристаллическими матрицами; вспышка обожгла стражу, и крылья у обоих дежурных тогда неделю лежали под повязками. Шрамы на перьях у одного из охранников — тонкие, бурые, как нити, — видны до сих пор.       — Добрый вечер, заместитель главнокомандующего. Её Королевское Высочество ожидает вас внутри, — сказал страж с жёстким прищуром и ровной, выверенной вежливостью.       Джозеф коротко кивнул. Второй маг поднял жезл, беззвучно отворил слоги и коснулся камня. На пол посыпались искры, ласково, почти по-родственному, скользнула по створкам печать. Витражная арка дрогнула и распахнулась, пропуская внутрь тёплый, густой запах старого дуба, чернил и сушёных трав.       Внутри, как и всегда, его встретил порядок без стерильности. Восемь высоких шкафов — четыре в линию, четыре напротив — образуют две тихие аллеи. Книги стоят плотными рядами; у некоторых корешков — латунные ярлычки, у редких — кожаные завязки с маленькими свинцовыми пломбами. Опасные секции — рукописи с живыми заклятиями, атласы открытых разломов, наборы запретных символов — спрятаны за стеклом; на витринах лежат круги-печати, тонкие, будто отлитые из инея. Углы затянуты невидимой сетью чар: если приглядеться, воздух там слегка колышется, как жара над камнем.       Большой стол в правом крыле — не читальный, а «мокрый»: на нём, кроме подсвечников и подставок, лежат керамические ступки, пергаменты, пепельницы под золы, мисочки для настоев — здесь не перечитывают, а пробуют, собирают, смешивают. Магический зал — не только библиотека, но и лаборатория, и это написано в каждой царапине на дубовой столешнице.       На краю той столешницы сидела Дори. Ноги не доставали до пола — она едва заметно раскачивала ступнями, а хвост, пышный, ухоженный, был аккуратно уложен на стол, не задевая ни одного листа. В руках — толстая багровая книга без имени на переплёте; пальцы — тонкие, с аккуратными ногтями — держали том так, будто в нём хранилось нечто тёплое. Один из лучей заходящего солнца лёг на правое ухо, и оно едва заметно дрогнуло. С капюшона она уже успела скинуть шнур — рыжая макушка сияла, а светлая прядь падала на висок. На столе рядом аккуратно лежал её плащ — из мягкой тёмной ткани, со шнурками-завязками; он съехал и почти задел кромку пропитанных травой листов.       Джозеф подошёл, взял плащ двумя пальцами за край и мягко перекинул к сидевшей. Потом облокотился на стол — не на те пятна, где дуб изменил цвет от настоев, а на чистую кромку — и оглядел зал. Тишина здесь всегда иная: даже шорох страниц звучит как-то сухо, с лёгким подсвистом, будто бумага дышит через ткани заклятий.       — Вы зачем… — начал он и осёкся. Дори подняла глаза и так же быстро опустила их обратно в том.       Принцесса повернула голову налево, смотря за плечо мужчине. Её ресницы на солнце отдавали ярко-рыжим оттенком, а глаза приобретали цвет зеленеющей летней поляны. На секунду Лапруэ вспомнил свою мать, поливающую серо-мятные листья чистеца и лавандовые ветви гиацинта, из года в год лозами висящие из каждого оконного горшка в их доме. Голос, когда принцесса заговорила, был негромкий и ровный, но в ровности этой слышалось что-то жёсткое, застывшее.       — Ты заметил?       — Что именно?       — Никто не пришёл. Ни в зал, ни потом. После посвящения.       Слова отозвались где-то под рёбрами — как сухой удар деревом о камень. Он посмотрел на неё, потом на портрет в раме напротив: позапрошлогодний, где вся семья вместе, где она — в неудобной, слишком строгой для неё короне и платье, обтянутая обрядами, как шнуром. Тогда она капризничала и шептала ему, что лучше бы босиком, с луком, в сад — а не в парчовый кокон. И всё равно держалась.       — Возможно, — сказал он и выбрал сухое, правильно-мужское слово, — просто не успели.       Дори быстрая на смешок — не улыбнулась. Она перелистнула страницу, и у края разворота что-то дрогнуло, зашуршало, выскользнуло. Небольшой сложенный листок упал на стол и отскочил к Джозефу. Он машинально накрыл его ладонью.       — Вы хотели мне что-то показать? — спросил он, сменив тему, потому что любое «про чувства» в этих стенах опасно: либо завоет охранная руна, либо вздрогнет и хрустнет собственная внутренняя броня.       Дори глубоко вздохнула, передала в руки лису красную книгу, а сама пододвинулась вплотную. Джозеф позабыл, когда размылись рамки приличия между ними. Будет ли уместным попросить её отодвинуться, да и вообще, мешает ли это сейчас ему? Она развернула книгу. На развороте — неровные линии, то уходящие в тьму штрихов, то, наоборот, выплывающие светом полей; в одном из углов — грубо набросанный профиль ящероподобного чудовища, с подписью старым шрифтом. Чуть дальше — сеть рунических отметок, как трещины на сухой глине.       — Помню, как мы искали клады, — сказала она, вдруг оживившись на полтона. — В усадьбах, на чердаках, в траве. Мы находили ржавые ложки и думали, что это древние ключи от ворот Эфланто. Вот настоящий ключ. Только… пожалуйста, не говори сразу «нет».       — Нет, — сказал он ровно и убрал руку со стола. — Не поведу. Без маршрута, разрешения короля, прикрытия и запасов. Не сейчас.       Он не свысока говорил — из профессиональной привычки. В голове автоматом всплывали пункты: десять ночёвок, сухие пайки, настой от хвори, травы от укусов, поперечник реки вброд, смена караулов на южном флигеле — в три, в девять и в полночь. Всё это называлось одним коротким словом «нельзя».       Дори привычно вскинула взгляд и шагнула, перекрывая ему линию к двери. Ладони — горячие, удивительно лёгкие — упёрлись ему в грудь — не толкнуть, а остановить.       — Нет-нет-нет, не уходи, стой, послушай. Я ещё не договорила, — сказала она быстро, почти споткнувшись о слова. — Я скоро вырасту — по их меркам. И нас разведут. Отец не позволит дальше держать тебя рядом. И ты уйдёшь. Навсегда. Понимаешь?       Она едва доставала ему до плеч. Её слегка пухловатое лицо освещали последние блески уходящего светила, но лишь вблизи можно было разглядеть прозрачные веснушки. Она любила стричься покороче, но свой лисий хвост оставляла максимально пушистым. А крылья, её прекрасные белоснежные крылья были опалом невинности и задора.       Лис приоткрыл дверь, но вместо того, чтобы выйти из зала, повернул голову в сторону принцессы. Распущенные волосы прикрыли часть его лица, но даже без них Дори не смогла бы различить ту эмоцию, с которой лис сказал дальнейшие слова. Её глаза наполнялись слезами, а рука сжимала ворот платья. Казалось, еще чуть-чуть и она оторвет клочок ткани. Какая избалованная. Он смотрел поверх её головы на стекло витрины. В отражении видны только очертания: её прядь, его плечо, свет на полу. Было бы проще сказать что-нибудь мягкое — или, наоборот, едкое. Он выбрал то, что никогда не даёт надежды, но защищает обоих.       — Мы останемся друзьями, — произнёс он жёстче, чем хотел, и это прозвучало правильно — как приказ самому себе. - Всегда. Вы хотели показать карту, — сказал Джозеф, уже у самой двери. — Я вас услышал. Но правилом останется правило: без приказа — ни шагу.       — Я и не просила нарушать, — тихо сказала она, но голос сломался на «просила». — Я просила… быть рядом чуть-чуть. Как раньше.       Он сделал шаг в сторону, и в этот момент дверь за его спиной тихо зашипела — маг возобновил печать, не вовремя, из вежливого желания сохранить камерность зала. Звук дал им обоим повод не продолжать. Дори опустила взгляд; правая рука всё ещё держала книгу, левая медленно, почти машинально, стянула плащ на колени, будто тоже понадобилась защита.

***

— Дедушка, это что? — листочек выпал из книги и лёг на колени старика. Пожелтел, как засушенный лист травы в толстой гербарной тетради. Буквы — синие, чуть разбухающие в бумаге, — сложились в строки, но мальчику они показались узорами. — Не знаю… сейчас… — Старик приподнял очки к переносице, коротко хмыкнул и тихо, по-детски, улыбнулся. — Кажется, моё. Давнее. Видимо, когда-то это стало моей собственной закладкой. — Прочитай! — Мальчишка подскочил. Пуховое одеяло подняло волну. Старик развернул, разгладил и прочёл — ровно, без театральщины, но так, что ритм строк стал слышен.

«Во тьме я вижу очи её яркие,

Перебирает пальцами листы,

Оставь, не трожь ты книгу красную

Написаны в ней тексты кровью их.

Коль мог бы, уберег тебя своей порукой,

Не дал бы и взглянуть на карту клада ту,

Зачем опять ты просишь невозможного,

И думаешь, не встретит смерть лицом к лицу?

Забудь же время свое сладко-детское,

Была любима всеми, но не им,

Чего кому ты хочешь надоказывать?

И поздно поняла, не в этом жизни смысл.

Лети по полю огоньком потухшим,

Не сможет никогда тебя найти.

Укройся простыней кроваво-яркою,

Терпи, моя любовь, не выдержали мы.

И мчится вновь средь белых тундр,

Держа звезду у сердца своего,

Он верит, что отыщет лик её живою,

Секунды короля ты отбери в бою.

Срубая поголовно толпы павших,

Чем занят девичий рассудок твой?

Откликнется ли голос демона восставшего,

Среди твоих мыслей, отнюдь не друг тебе он.

Не верь ты ни себе и ни словам чужого,

Все будут подставлять и ранить вновь,

И лишь тот лис, воспоминания о коем

Трепещутся в груди и греют душу в ночь.

Ступая на вершину, ты проложила путь,

Прорезав раны гниль властителя камней,

Кто помогал тебе в пору и непогоду,

Зализывала раны в объятиях смерти и потерь.

Кто был с тобой в несчастье, даруя только холод,

И заменил меня, даруя чувства те.

Ты повелась на речи, что слышать так хотела,

Но стала лишь игрушкой в драконьей западне.

Не выбрав вы пути, душили себя зноем,

Пересекаясь вдруг на жизненной тропе,

И не смогли увидеть и правды отреченной,

Забыв, как светятся глаза друг друга не в беде.

И вновь вы встретитесь у старой башни,

Она уже не та, что знал когда-то ты.

Озлобленный оскал и жажда мести,

Что сделал я не так, разбил её мечты?

В её глазах читаешь ужас,

Плененная ошибками поры своей,

А за спиной драконий лорд лукавый,

Потягивает нить и шепчет в ухо ей.

Борись, моя принцесса, будь сильнее,

Переживем и эту битву мы,

Не умирай, прошу, мой ангел милый,

Отдам свою я жизнь, закончу век чумы.

И будет вновь искать тебя, родная,

Немыслимую тень минувших дней,

Он помнит белоснежный облик твой и запах,

И кистью бирюзы написан силуэт.»

      — Я ничего не понял, — честно сказал мальчик, смущённо улыбнувшись, словно извиняясь.       — Это и не для «понять». Это чтобы звучало, — старик положил ладонь ему на голову, взлохматил кудри. — Потом будет понятнее.       Перевёрнута страница — и мы снова в зале.

***

      Ночь давно съела городские сплетни, а кабинет заместителя главнокомандующего всё ещё пах бумагой и горелым воском. Свеча капала, стальная перьевая ручка оставляла на полях кляксы, чернила застывали блёстками. На полу — уже привычный беспорядок: смятые листы, сдвинутые в кучки книги, подставка из-под свечи лежит так, будто её отодвинули в раздражении.       Перераспределение людей по пустующим должностям казалось задачей проще, чем набор в отряд, уходящий к Хребту, — но и здесь что-то царапало. Листы схем не хотели подчиняться карандашу: на одном фланге выходило два поста без сменщиков, на другом — дырка у рынка, которую некем залатать. Сосчитанные, зачёркнутые, переписанные имена расплывались в слове «ответственность».       Шаги по коридору — неторопливые, тяжёлые — он узнал раньше стука. У этих шагов была своя дисциплина: ни один каблук не стучал некстати, даже старость не позволяла себе лишнего.       — Здравствуйте, главнокомандующий Кристофер, — сказал Джозеф, вскакивая, как на смотру. Перо отлетело, свеча разгорелась от сквозняка, тень на стене дрогнула, как живая. Он успел подумать, что надо бы зачесать назад волосы, но рука застыла в воздухе и вернулась на стол.       — Оставь, — коротко бросил старший. — У меня к тебе личное.       Он подошёл ближе, взял один из листов грубой ладонью. Лицо — исчерченное мелкими морщинами возле глаз, длинные брови, сухой, строгий рот. Пахло железом и медью — так пахнет человек, который всю жизнь держал в руках металл.       — Я не закончил. Надо ещё… здесь, — начал Джозеф, глядя в схему. — С этого флигеля снять двух, а сюда поставить по одному; рынок иначе оголится. И при воротах для смены караула…       — Послушай, — сказал Кристофер, положив ладонь на плечо сына. Сжал. Не больно, но так, что спина выпрямилась сама собой. — Завтра я ухожу в Хребет. Личное командование. Людям нужно не «по бумаге», а «по взгляду». Здесь ты справишься. Временно передаю обязанности тебе. По девчонке я тоже подумал. Ирдан будет при ней. Вопросы есть?       — Вы нужны здесь, — срывающимся голосом сказал Джозеф. Это прозвучало слишком быстро, почти детски. Он проклял себя за интонацию и повторил, ровнее: — Вы нужны в Кластене. Граница — важна, но столица…       — Там я нужен больше, — перебил старший без злости, но так, как привык — отчеканив. — Не мы эту войну начали, но нам её заканчивать. Ты — держи город. Я — держу Хребет. На этом всё.       Он похлопал по плечу, развернулся, задержал взгляд на полке с книгами — и усмехнулся тихо, беззлобно: будто нашёл знакомый корешок на чужой полке. Дверь закрылась аккуратно, почти нежно.       Тишина отрезала комнату от коридора. Джозеф постоял — буквально три вдоха — затем сильно, с прямой, тотальной злостью смахнул со стола чернильницу. Стекло звякнуло, распалось, чёрный поток расплескался по доскам, натёк в трещины.       — Но, отец… — сказал он в пустоту — детским, давним словом, — и сел, обхватив голову ладонями.

***

      Утро выползло в казарменный двор рано и вяло. Пыль пахла солнцем, под навесом темнели лавки, плащи висели на крюках. Тренировки шли полным ходом: щёлкали деревянные клинки, шуршали шаги по песку, кто-то корчился от удара, но смеялся. Джозеф сел на край лавки, под привычным навесом. Вот тут он когда-то впервые, совсем мальчишкой, получил от отца по рукам за то, что неправильно держал рукоять. Хорошее место, чтобы молчать.       — Не в духе? — чей-то голос был мягок, как хлебный мякиш. Белокурый, светлоглазый, с лисьим хвостом, перехваченным парой кожаных ремешков, Ирдан возник, как солнце из-за стены. — Дашь совет?       — Нет, — Джозеф посмотрел на двор и чуть заметно качнул головой. Он не был готов разговаривать — ни про отца, ни про назначения, ни про то, что в глазах у мальчишки слишком много света. «Искрится», — подумал он и оттолкнул это слово: в нём было слишком много беспечности.       На песке двое сошлись и разошлись, как две птицы. Принцесса — в мужской рубашке, чуть великоватой, и коричневых штанах — держала тренировочный меч легко и ловко. Её противник, старше и тяжелее, тяжело дышал. Дори пошла в обход, сбила низ, выдернула клинок наверх, заставила противника уйти в сторону, почти прыгнуть — и тут же отступила, задавая ритм. Клинки стучали глухо, как ложки о деревянный край котла. Шаг, взмах, вдох — и снова шаг.       — Он уезжает, да? — спросил Ирдан вполголоса, качнув плечом в сторону дворцовой лестницы — туда, где стояли штандарты. — Говорят, сам повёл.       — Да, — сказал Джозеф сухо.       — Тебя это бесит? — не отставал тот.       Джозеф молчал. Ирдан пожал плечами и, улыбнувшись, растворился в толпе. Тренировка тем временем шла к концу. Дори, раскрасневшаяся, с глазами, как два блестящих камешка, пыталась догнать мальчишку лет тринадцати — тот удирал, хохоча, прикрывая голову щитом. Она крикнула что-то — и смех взлетел над двором.

***

      — Почему, вот, такие важные все, а с ними неопытная принцесса? — спросил мальчик, порядком засыпая.       — А ты думаешь, разрешили бы обычным мальчуганам колотить королевскую особу? — засмеялся дедушка, переворачивая страницу.

***

      Джозеф поднялся и жестом позвал её за шатёр. Там пахло мокрым деревом и шерстью — сушились плащи.       — Что? — она встала, не глядя. Голос был сух. — Я знаю. Кристофер уезжает. И ты больше за мной не присматриваешь. Ты этого и добивался. А теперь, уходи.       — Слушайте сюда, — он присел на колено, чтобы говорить на одном уровне. Вдохнул — и на секунду закрыл глаза, отгоняя всё лишнее. — Если вы хотите — пойдём. Но на моих условиях. И если уложимся в несколько дней. И если вы сами поговорите с королём. И обещаете слушаться меня и не отходить ни на шаг.       — Зачем так много «если»? — спросила она, отвязывая ремешки от хвоста. Смешной был этот жест — в нём было больше сосредоточенности, чем в половине дворцовых советов. Она подняла глаза — низко, исподлобья — и на секунду показалась ему совёнком, а не принцессой.       — Потому что иначе вы не вернётесь, — сказал он. И это была не угроза и не страх — факт.       — К завтрашнему постараюсь договориться, — коротко сказала она, и улыбнулась — быстро, коротко, как стрелка на часах. Потом расправила крылья. Они были огромны — белые, плотные, непропорциональные ещё её возрасту; золото солнца скользнуло по маховым, и на мгновение показалось, что они светятся изнутри. Она взмахнула — один, второй — и поднялась чуть выше крыши шатра. Воздух пах травами. Прядки волос сорвались с уха и хлестнули Джозефа по щеке.       — Спасибо! — крикнула она сверху.       — Я об этом ещё пожалею? — спросил он у неба. Оно молчало — собирало на западе тучи.

***

      Вечером, когда тени в коридорах тянутся длинно, Дори сидела у окна в своих покоях и держала в ладони подвеску — ту самую, со звездой. Свет входил в золотые грани, упирался в голубоватую жилку и отскакивал на потолок белым зайчиком. «Мы останемся друзьями», — сказала ей каменная арка библиотечного зала. «На моих условиях», — повторил ей двор. Она ни тому, ни другому не верила до конца. Но мысль «сейчас или никогда» легла в голове так крепко, как кладка в пороге — без неё не пройти.       Магический зал, когда в него возвращаются ночью, ещё тише, чем днём. Печать ляжет мягко, жезл не звякнет, воздух пахнет остывшим воском и бумагой, которая пережила сорок пальцев за день. В таких местах любое «я» становится меньше, а «мы» — больше; поэтому здесь дружба всегда похожа на присягу, а обещания звучат как заклинания. И если в этой главе они прозвучали холоднее, чем хотелось бы, — это не потому, что сердца каменные. Это потому, что вокруг — стекло, книги и огонь. И всё это — хорошо горит.       И всё же одна вещь не горит — память. Она не смеётся вслух, но ходит рядом — как тень от крыла — и иногда шепчет в ухо, кого надо звать, когда закроется дверь.       Ночь отодвинулась, день вышел навстречу. И у каждого — свой маршрут: у одного — к отцу и карте, у другой — к обману и чувствам, которых она боялась больше, чем любого двухкрылого монстра.       А внизу, у фонтанов, где вода на ветру превращается в стеклянную пыль, пекарь Хэммонд ставил на поднос свежие крендели. И где-то возле цветочной лавки маленькая девочка пыталась поймать ладонью солнечный блик — такой же, как тот, что бегал сейчас по звезде на груди принцессы.