Охота на лисицу

      Ставни замка громыхали от каждого дуновения ветра. Прихлопывая створками по раме, они так и норовили впустить в коридоры утренний морозный воздух, закружить фигурные снежинки над лестничными площадками и уложить их тончайшим слоем на красные ковры, словно кто-то невидимый присыпал залу белым бархатом. Служанки бегали меж дверных проёмов, одной рукой придерживая серые шали у груди, другой — ловко оберегая подсвечники с догорающими свечами от сквозняков, чтобы в беспокойном свете не погасли последние огоньки ночи.       — Ваше Величество, не сидите без дела, скорей помогите Солунье вас приодеть! — прикрикивала из соседней комнаты женщина преклонного возраста. Девушка помладше уже натягивала на юную лисицу вторую пару шерстяных чулок.       — Пожалуйста, пожалуйста, я вам не капуста, — проворчала принцесса и одёрнула перевязь из волчьей шкуры на бёдрах, поморщившись от тесноты и лишней заботы.       Камеристка наклонилась к рыжему пушистому уху и заговорщически прошептала:       — Как вас молодой лис возьмёт в жены, коли вы себе всё простудите? Терпите, пташка.       Шерстяная лента прошла меж ног, туго легла на талии и исчезла в аккуратном узле. Мелкими, приученными к тщательности движениями горничная просунула руки девочки в тёплый, тёмно-коричневый тулуп с вырезом на спине под крылья, подтянула ворот и завязала бантик у горла. Пара хлопков по накидке — и плащ лёг мягкой складкой, полностью укрыв перья.       — Руки! — крикнула, впорхнув, старушка Енипа и, не переводя дыхания, натянула на маленькие ладони серо-голубые варежки. Принцесса недовольно топнула чёрными валенками и, морщась, сплюнула шерстинку, что щекотала губы и нос.       У стены, как тень за суетой, стоял молодой человек. Он прятал улыбку в ладони, наблюдая, как из укутанного «кокона» по мере одевания выглядывает то кончик носа, то прядь рыжих волос, то зажмурившиеся от терпения глаза.       — Всё, готово, забирай! Привезёшь такую же, как от нас вывез, — иначе ух я тебе! — Енипа, шутливо погрозив кулаком, выставила принцессу вперёд и подтолкнула к лису. — И шапку не забудь! Уши береги!       — Идёмте, Ваше Тепличество, — Джозеф взял девочку за руку: ладонь в варежке была тёплая, лёгкая и упрямая, — и повёл её по коридору к лестнице, где уж без устали скрипел снег на сапогах стражи.       Сегодняшняя поездка не была частью большого королевского кортежа. Основной выезд — с королём Вильямом и престолонаследницей Эдалин, да ещё с половиной гвардии — ушёл неделей раньше: лесные дороги заметало, и гвардейский инженерный взвод откапывал и укреплял переправы заранее. Дори же накануне слегла на день с легким ознобом — не болезнь, каприз погоды, — и выезд сдвинули. Воздушный коридор для крианов с утра перекрыли шквалы, наземная трактация через северный распадок стояла под заносами, так что дворцовый распорядитель, ссылаясь на доклад «коменданта зимней переправы», настоял на коротком пути по старому льду, который каждую зиму промерзал до чёрного и десятилетиями считался надёжным. Регламент позволял ехать малой группой — «внутренняя дуга» королевства, не передний край. Два ямщика, один телохранитель — по правилам они и так были избыточны для дочери короля, а действительность любила доказательства обратного.       Сев в небольшую карету, запряжённую четырьмя степенными лошадьми, принцесса демонстративно стянула шапку и варежки, отправив их в противоположный угол сиденья.       — Это невозможно! — крикнула она и тут же сбавила голос до сердитого шёпота: — Отец будто нарочно подгадал погоду к Степенному Залесью!       — Вы не готовы признать, что сами не хотели ехать, — отозвался Джозеф спокойно, складывая руки на груди. — В итоге мчимся по кочкам, чтобы Его Величество не разгневался. А всё могло начаться на рассвете.       Он прислонился лбом к запотевшему окну. За стеклом лежали под тяжёлым небом заснеженные поля, редкие перелески и невысокие холмы; в белой дымке терялись изгороди, а там, где ветер стаскивал шапку с поля, оголялась сизая дернина. Иногда на миг солнце прорывалось через пелену и оставляло на сугробах длинные, как плети, тени.       Принцесса — четырнадцать, но характером для многих взрослых была опасной — ощупью выводила взглядом узоры на бирюзовом камзоле Джозефа: переплетённые завитки от чужеродных смол и нитей тянулись от груди к подолу, будто по живому стволу спускались лианы. У его ног стояли массивные ножны; меч, чуткий к каждому толчку, ждал часа, заразительно напоминая о тренировочной площадке. Иногда лис ладонью невольно касался рукояти — небо над лесом чернело снегом, а мысли его уходили глубже, туда, где немой счёт времени, ударов, вдохов, ошибок.       Девочка, притихнув, смотрела на него и думала своё далёкое: как хотелось бы знать, о чём он молчит; как была бы счастлива, если бы он заговорил первым — просто так, не по службе, не по надобности, а словно это и есть весь смысл дороги. С тех пор как отец, назначил лиса в её охрану - а прошло всего пара месяцев - Дори выучила его шаг, его привычки, его «да» и его «нет», манеру держать спину и ту, не сразу заметную, улыбку края губ, которую он дарил только детям и уставшим солдатам. Он сажал её на плечи, когда возвращались поздно; он протягивал руку всякий раз, когда она падала; носил в кармане белый лоскутный платок с серой вышивкой «Лапруэ» — и платок словно всегда знал дорогу к её слезам. Их дни рождения были совсем близко, но как только часы взяли свое, она начала чаще его видеть - не только на тренировках и редких прогулках, а всегда рядом - когда надо и необходимо. Это разжигало детский азарт, подкрепляемым бесконечными попытками остаться в лугах, прудах и садах «на подольше».       Карета подскочила на выбоине, скрипнула, взгромоздилась на очередной снежный вал и заскользила вниз. Дори, обняв ладонью пухлую щёку и уткнувшись второй в мех, не заметила, как забылась; дорога укачала её лёгкой дрёмой. Джозеф едва улыбнулся: в коротких поездках принцесса засыпала охотно, и потом, проснувшись уже на тёплой перине, никогда не помнила, как оказалась в постели.       Он осторожно подвинул ножны к своим сапогам, взял в руки брошенные варежки — тонкая, тщательная работа, в переплетение вплетены несколько нити из серебристого кокона датронского шелкопряда, того самого, ради которого охотятся на северных склонах. Шапка — дело Енипы: пусть смотрится смешно, зато уши целы. Сложив тёплый комплект рядом, он приоткинул занавеску: с высоты тракта лесные верхушки казались тёмными островами на белом море.       Кочку сменяла кочка, колёса стонали; тёплый воздух кареты прилипал к щекам влажной пленкой, но от окон тянуло холодком, и где-то вперёд ушёл лёгкий свист — то ветер нашёл щель. Монотонность вела за руку дремоту; голова сама склонилась к плечу, мысли ослабли.       Ему снилось, что он идёт сквозь нечто невесомое, сладковатое — как сахарная пыль или цветочный пар. Облака мягко липли к вискам, к ладоням; сквозь рябь белизны светилась фигура — тонкие пальцы, тянущиеся к его запястью. Лёгкое касание — как будто чья-то тёплая рука успела коснуться — и вдруг надломился крик:       — Стой! Держи ровнее, стой! — один из ямщиков перехватил поводья у другого; карета качнулась, кони встали на дыбы и, ржая, потянули оглобли вверх.       Снизу глухо треснуло.       Джозеф подскочил, схватившись за обшивку; взгляд метнулся к окнам и увидел — поверхность, притворившаяся монолитом, живёт. Под тонкой непрозрачной коркой бежали тёмные извилистые жилы, a вдоль левой оглобли лежал длинный матовый шов — то место, где лёд «пел» ещё минуту назад, ударяя по слуху переливчатым звуком, словно была натянута невидимая струна. Ямщики ругались: один шипел, что надо держать кромку, другой клялся, что «комендант переправы» утром лично мерил толщу буром и дал добро. Колёса просели — сначала чуть, как на мягкую подушку; затем задняя пара опустилась ниже, и карета, наклонившись, качнулась.       — Держи принцессу! — крик спереди затерялся в ржании, в хрусте льда и в шипении самого ветра.       Поскользнувшись на полу, Джозеф дотянулся до девочки, схватил её за запястье и прижал к себе. Нога ударила по щеколде, внутренняя защёлка отдала, и дверь, разинувшись, выпустила стылый воздух и снежную крошку. Он одним плечом вытолкнул принцессу на белую гладь — и сам врос в бортик, удерживая ножны, что успели соскочить к дальнему углу.       Снаружи было светлее, чем казалось изнутри; ветер, подхватив девочку, едва не перевернул её на спину: она взмахнула руками, нащупывая опору, и, не найдя ничего, кроме гладкой скользкой пустоты, захрипела:       — Джо-о… зеф… Ты тут?.. Что происходит?..       — Ложитесь! Не вставайте! — ответ вылетел на одном дыхании. — Ни шагу!       Лёд пел и трещал, как будто под ним шевелился огромный, сонный зверь. Карета уже перекосилась — в лунке, схлопнувшейся за задним колесом, чернела вода. Ямщики, ругаясь, пытались разворачивать лошадей к целику, но копыта срывались; появлялись новые мокрые пята — прорубленные тяжёлым железом, — а потом всё разом осело и вздохнуло. Сердитый глас, свист поводьев, хруст — фоном в одно.       Джозеф лёг на лёд и пополз к принцессе, тянув за собой варежки и шапку, что успел сгрести, и — ножны, стеснявшие плечо. Бок тянуло холодом; дыхание с каждой секундой превращалось в пар. Он надел шапку обратно — удержал уши, и варежки втиснул на её руки, не слушая протестов: время на споры ушло раньше, когда они выбирали маршрут. Пальцы задеревенели, но он успевал, сдвигаясь вперёд ладонями и локтями, ощупью искать прочную корку. Там, где ледяное стекло отдавалось сухим, уверенным звуком, корка держала; где под пальцами — тупая глухота и дрожь, — там надо было обходить.       — Держитесь за меня. Не отставайте, — сказал он спокойнее. — Смотрите на мои локти. Повторяйте.       Он чувствовал, как дрожит рядом её дыхание; он слышал, как слипались от инея ресницы, и — как упрямо она старается ровно класть ладонь за ладонью. Взгляд цеплялся за берег. У берега — тростник; у тростника — изломанная кромка, на которой лёд становился зернистым, серым. Там держит.       До кромки оставалось шагов двадцать — по птичьему шагу, по длине разжатой ладони. Его рука неожиданно нашла редкую сухую травину под снегом — он поднял голову и, не вставая на колени, потянулся к первому кусту. Металл ножен звякнул о корку; он ругнулся про себя и поправил ремень на плече, чтобы не мешал.       — Джозеф! — голос девочки был сдавлен. — Там… люди!..       Он оглянулся. Один из ямщиков — тот, что сидел слева, — успел зацепить локтями кромку и, выдираясь, почти залез на лёд, но тот под ним хлопнул и, расползаясь трещинами, ушёл вниз; второй, бросив поводья, полез вслед, ударяя сапогами по воде. Лошади, высоко подняв головы и мотая ушами, скребли копытами; одна уже лежала наполовину в ледяной колыбели, и её глаз — белый, выпуклый — безмолвно просил, как просят те, кого не спасут.       — Стойте здесь, — бросил он. — Лицом к лесу. Если кто-то появится — бежать по моей дорожке назад, не задумываясь.       Нож он, похоже, выронил в карете, так что пришлось тянуть меч. Он поставил принцессу у первого дерева, проверил взглядом — слушает — и пополз обратно. В этот раз ветер дул в спину, помогал; он слышал, как под ним натужно «поёт» корка, и слушал это пение, как старую, опасную музыку — из тех, что могут приковать и шаг, и сердце.       — Возьми, — он протянул пустые ножны первому ямщику. — Зацепись.       Тот, лихорадочно оглядываясь — ищет глазами напарника, — ухватился, но ладони срывались: сырой кожаный чехол отталкивал промокшую руку. Джозеф подполз ближе: осторожно, ступнями уцепился за кромку, ладонью — за шершавый, подтаявший край, другой рукой подал ногу — пусть упирается. Мужчина, кашляя, подтянулся и вынес колено на лёд. На миг всё удержалось. Он почти вытянулся, когда второй ямщик, сдаваясь воде, схватил его сзади за сапог, — резкий рывок, ноша удвоилась, и ледяной край, на котором держалась вся эта маленькая человеческая вертикаль, хрустнул и сложился.       Оба ушли под воду почти без всплеска, как грешники в провале тёмного пола. Джозеф бросил ножны в прорубь — без толку, плоть уже ушла глубже, куда не дотянуться рукой. Он увидел под чёрной гладью на миг светлую щёку — с большим коричневым пятном у скулы; и почему-то именно это пятно, не имя и не крик, отозвалось в нём на годы.       Он зажал кулаки до хруста. Лёд отражал его лицо — бледное, в росинках инея, и мечущиеся зрачки. Он ударил отражение ладонью, как бы сбивая собственный портрет — эту бесполезную, холодную маску, — и пополз к берегу. Спина горела от затёкшей влажной ткани, дыхание резало горло, но рядом в снегу, как обещание, темнела линия его «тропы» обратно.       Принцесса встретила его молча. Глаза — большие, испуганные — цеплялись за него, как за сушу. Колени, прижатые друг к другу, дрожали. Он проверил на ходу: плечи целы, дыхание сбито, пальцы слушаются. Меч — тяжёлым спокойствием в ладони. Он стоял секунду, прислушивался к лесу — пусто, ветер, редкое трескание мерзлого сучка — и присел к снегу.       Палкой, вынутой из куста, на ровной целине набросал карту. Здесь — озеро; здесь — старый островок тростника; тут — линия кромки, которую они пересекли. По памяти — где тракт должен выходить к просеке; где — перелесок; где — старая охотничья будка, если её не снесло прошлой весной. До Страте теперь ближе, чем до Кластена: значит, идти на запад, обогнув озеро левым берегом; держаться низины, чтобы ветер не сбивал с ног; выбирать такие места, где снег лежит ровно — значит, там нет воды под ним.       — С водой потерпим до привала, — сказал он, сам себе отмечая, что снег — плохая, голодная вода, но иной у них нет. — Еды нет тоже — и это к лучшему: кровь на снегу — зов для того, у кого зубы сильнее наших. Пещера была бы спасением: тепло, огонь не выдувает, обороняться удобней. Но в чужой логово сходу лучше не лезть: сначала смотреть, кто ходит здесь.       Он стёр схему носком сапога — ветром её всё равно сдует, а чужим знать маршрут незачем. Убрал меч в ножны и, перекинув ремень через плечо, опустился на одно колено перед девочкой.       — Идёте по моим следам. Видите кого — дёргаете за рукав. Не разговариваем. Не отстаём. Кивните, если поняли.       Она кивнула раз, второй, стараясь сделать серьёзное лицо. Он поднялся, поправил ремень на плечах и пошёл — в такт ветру, коротким, уверенным шагом, оставляя в рыхлом снегу чёткие отпечатки. Принцесса поставила ногу в первую лунку — глубже, чем его след, — затем в следующую. Поначалу ей казалось, что это игра: шаг, вдох, шаг, выдох; скоро в игру ворвался холод — острый, как соль на ране. Воздух резал ноздри, щеки ломило от мороза, плечи ныло от напряжения — но шаги шли один за другим, как бусины на нити.       Иногда он останавливался — ровно на столько, чтобы она успела догнать, перевести дух и не успела упасть в собственную усталость. Иногда он брал её за руку — когда тропа выползала на скользкую корку или когда снег внезапно становился вязким, и нога увязала по колено. С каждой такой остановкой он слышал, как воздух у неё в груди выпархивает рывками, поднимаясь облачками пара.       Они растапливали снег по очереди — маленькими струйками, как учат детей первых ступеней: не языком пламени, а сухим теплом, чтобы не обжечь ладони. Ножны, опустевшие, сгодились сосудом; вода получалась нищая, безвкусная, но в горле от неё становилось терпимее. Он дал ей всего пару глотков — не больше; потом отпил сам и снова шёл, вставляя спину между ней и ветром.       Лес отодвигался, подступал, врубался в дорогу. Пустошь белела, как белый лист, на котором ветер писал свои быстрые, злые строки. В какой-то момент ей показалось, что следов впереди стало два, а земля под ними — одна; голова кружилась — он успел подхватить её рукой под локоть, и это простое касание почему-то возвращало и мир, и дыхание.       Сколь бы ни шли, время тянулось вязко. Как будто они ступали не по снегу, а по мягкой холодной вате. Веки тяжелели, и она, чтобы не заснуть на ходу, шептала внутреннему себе счёт: «раз — два — раз — два», как будто маршировала в своём, девичьем полку.       Он останавливался реже; и каждый раз замолкал не просто так — прислушивался. Где-то далеко, через сугробы, разок протренькала зимняя сойка; снег поскрипывал по-разному — там, где было пусто, и там, где под ним пряталась тонкая корка льда. Один раз они разом шагнули на «бараний лоб» — так называли в их местах выступ кочкарника, — и оба едва не поехали вниз, но он удержал её на вытянутой руке, как удерживают в танце партнёршу — и быстро отдёрнул мысль о танце, как недоречную.       Когда солнце стало едва угадываться сквозь тучи, когда ветки сосен стали ниже и плотнее, а снег — глубже, он впервые за долгие часы поднял ладонь козырьком к глазам и всмотрелся вперёд. Над чёрным ребром елей клубился дым — не тяжёлый, хвойный, как от сырой древесины, а какой-то сухой, как от обугленных досок. Полоска дыма то растворялась, то снова проявлялась там же — значит, это не случайный вихрь, а огонь.       — Там… деревня? — тихо спросила Дори, выглянув из-за его плеча. Голос был сиплым от холода и усталости, но в нём прозвучала надежда, как звон стеклянной подвески в тишине.       Он обвёл взглядом окрестности. Поле — белая пустошь без тени ограды, без торчащих жердей, без мётел соломы, по которым узнают крестьянское хозяйство. Ни следа от саней, ни тропы людей. Дым шёл из распадка, где лето прятало редкую дачную усадьбу; зимой такие места пустовали. И всё равно это был шанс — либо укрыться, либо согреться, либо… либо вляпаться в то, что лучше обходить стороной.       — Оставим лицо закрытым, — сказал он не вслух и уже действуя. Снял с себя пыльно-голубой шарф и туго перевязал принцессе щёки и подбородок, оставив только глаза: незнакомая девчонка, утомлённый ребёнок — гораздо безопаснее, чем узнаваемый отросток короны. Пальцами заправил выбившиеся из-под шапки голубые пряди — те, что выдавали род Дробильбенхенов, как печать.       Он внимательно оглядел её целиком — так глядят мастера на собранную машинку: нет ли лишнего, не свисает ли. Накинул на неё пустые ножны — это ещё и знак: идут не с добычей и не за добычей. Сам перехватил меч в правую руку, левую — протянул девочке. Ладонь, хоть и в варежке, нашла его ладонь точно, как на тренировке, — и они двинулись.       Шли уже не по лестнице снеговых полей, а по коридору между стволами. Ветки, нагруженные снегом, чуть касались плеч; иногда стряхивали белое на головы. Дым становился гуще; ветер, бывает, звучит органом — и теперь он перетягивал ноту, подростки бы сказали «гудит». Дорога делала колено, и там, за ломаным углом леса, среди обугленных столбов, что когда-то были стенами, качался огонёк — вздрагивая, как сердце.       Он поднял руку — тише. Поставил её у среза высокой валежины и сам припал к полу, заглядывая. В круге, вычищенном от снега, тлели бревна; в стороне темнел человеческий силуэт — сутулая спина, широкополая шляпа, короткий кожаный плащ; сидел, как сидят те, кто грелся слишком долго и теперь перешёл за грань, где тепло становится чужим.       Их шаги и так были почти беззвучны — снег съедал звук, — но он всё же оставил принцессу за обломком стены и один подошёл ближе. Положил ладонь на плечо «авантюриста» — тёплая кожа или твёрдая ткань, — и пальцы соскользнули: под шляпой на плечо вывалился серый, обезжиренный череп и глухо стукнулся о полено.       Всё остальное — шея, рёбра, позвоночник — рассыпалось после первого касания, будто кому-то пришлось слишком быстро уходить из собственного тела.       Джозеф отпрянул, поднял меч и успел только крикнуть — не громко, но так, чтобы звук рикошетом отбил край леса:       — Назад! Засада!       Из подлеска вывалились тени — тяжёлые, рыхлые, с палицами; мех и кожа, перекатывающиеся животы, верёвки с подвешенными костью и шкурой — огры шли не спеша, как идут туда, где давно уже хозяйничают.

***

      Раскинув жемчужные крылья под низким свинцовым небом, Эдалин шла над лесом низко, почти касаясь перьями верхушек елей. Холодный воздух, подсечённый её полётом, распарывал туманное марево, и из-под седых лап ветвей вспыхивали голубые огоньки — разведчики-сигналы, что маги ставили с утра, чтобы не потеряться в сером безвременье метели. За спинами людей бежали марлинги — крупные волкоподобные псы с густым белёсым подшёрстком; то и дело они останавливались, поднимали морды и брали свежий след, переговариваясь низким горловым воем с дрессировщиками. Ветер пах хвоей, остывшей золой и далёким дымом — где-то впереди кто-то грелся, или что-то горело само по себе.       — Ветроклин, вперёд! — коротко бросила престолонаследница. Сложенные в определённую, до боли привычную вязь ладони вспыхнули матовым отблеском; над передним строем снежная пелена разошлась, как занавес, и отряд увидел дальше, чем позволяла погода. Эдалин просекала коридоры в тучах не силой шквала — строгим, выученным ещё у наставников на северных полигонах «разгоном»: она не спорила с небом, она раскладывала его на части. А всё равно били по лицу ледяные иголки, и щёки под шлемом немели.       Снизу подал голос один из разведчиков:       — След одиночный, свежий! — он показал рукавицей на правую просеку. — К детскому.       — Не отвлекаемся, — отрезал главнокомандующий поисковой группы, седой, с тёмной полосой в крыльях. — Сначала дым.       Они взяли чуть левее. Снег стал тяжелее, под подошвами его тянуло, как мокрое полотно; под ним чувствовалась чужая, не лесная твердь — то ли лёд, то ли спрессованная мерзлота заболоченного места. Эдалин, скользнув взглядом назад, удостоверилась, что шеренга вытянута в «нитку», как учили в Сальвале у егерей: по одному, на расстоянии, чтобы ударной волной не положило сразу всех.       Земля под ногами коротко вздрогнула — будто у огромного зверя внизу свело мышцу. Марлинги, шедшие слева, одновременно припали на лапы и зарычали. В следующую секунду из-под белого сугроба вспучилась курчавая тёмная полоса — корневая борода векового дерева — и, словно переворачивая шерстяной ковёр, пласт земли треском пошёл вверх. Тянущиеся вверх корни выворачивались скрипом, хрустом ломали мерзлую глину; сугроб прогибался, белизна сползала, и из серого паза вылезли сперва когти — длинные, как ножи мясника, потом — морды: вытянутые, оскаленные, с ржавыми зубами и глазами-точками. Гоблины — не лесные, а скальные, тяжёлые, грубым, железным звуком костяшек вываливались из разлома на снег; некоторые с грязными, кожаными перепонками под мышками — таких ветер легко подхватывал, и они скользили в воздухе, как чёрные птицы со слишком длинными руками.       Стена под ногами перевернулась до конца. С утробным рокотом опрокинулся целый пласт берега — вместе с корнями, с камнями, с аккуратными, убранными человеком бревенчатыми рёбрами — и шмякнулся на снежную целину. Из-под него, распрямляясь, полез он — огромный, как дом на одну улицу, тролль-каменник: плечи — глыбы, лапы — столбы, спина — корка скал со снегом в трещинах. Он поднял дубы, бывшие деревьями ещё мгновение назад, ухватил их по одному, как гроздья, и раздвинул, чтобы самому выйти на простор. Рот, раскрывшись, показал зубы — половина заточенных временем, половина искрошенных в бойне.       Главнокомандующий успел только:       — В одиночную! Принцесса — верх, верх чистишь! Остальные — тролля в пятна! Лучники, маги — по моей!       Кристаллы маны едва звякнули в ладони Эдалин; кровь в пальцах откликнулась привычным жаром. Без усилителя королевская кровь держит форму, но не силу — так учил отец. Она вложила два камня в обод своих наручей: тепла хватит на лук, на три стрелы «на вынос», и на «задёржку» — чтобы не свалиться с высоты, когда ветер вздумает играть. В пальцах, там, где у иных просто рука и кожа, у неё повис тонкий, почти невидимый красноватый шнур; шнур на глазах набрал поверхность, вырастил упругий ствол — и через мгновение в её руках был лук, такой, как в старом инкунабуляре с кровными чертежами: лёгкий, тугой, с мягким светом маны на тетиве. Стрела родилась сама собой — её «зазывало» остриём в первую тварь, что заскользила в воздухе. Крик лисицы в горах — так выходила эта нота у Эдалин: первый удар крови всегда отзывался чужеродным птичьим голосом. Стрела свистнула, вошла в гоблина под ключицу, и, разбрызгавшись, тут же забралась внутрь, разлетевшись на дрожащие капли; капли, управляясь её волей, рванули в стороны, выбивая другим в глазницы красные «гвозди».       Снизу ответил рёв — уже не восторженно-военный, а глухой, злой: тролль заметил, как над ним крутится белая птица-человек, и стукнул ладонью по земле. Воздух ударом шевельнуло: каменная волна, взлетев дугой, пошла по снегу, как гребень по воде, и передние бойцы, не успев уйти в сторону, поехали на спины. Марлинги, глухо тявкнув, прыгнули влево и вправо; двое испуганно взвыли — мелкие камни, вырванные ударом, скользнули по лапам.       — Стреляй! — рубанул воздухом главный. Снятые рукавицы, стянутые капюшоны — всё это стало неважным.       Маги пустили в дело «запалы» — простые, короткие, зато верные молнии первого разряда, которые приучают бить туда, где уже светит чужой фон. С десяток синих стрел ударил троллю в лицо и в основание нижней челюсти. Голова дёрнулась, глаза на миг ослепли, и гигант, найдя нелепую равновесную точку, осел на колено.       Эдалин на второй стреле взяла летающих, на третьей — добрала тех, кто вился над марлингами, пытаясь занять им глаза и уши. Не каждому гоблину подарили чёрные «крылья» — обноски и кожа, прикреплённые к телу, держали только лёгких. Но легкие первые и мешают: их нужно снимать, иначе «низ» не увидит, чем его бьёт «верх». Заклинанием она «подшила» себе воздух под крылья — чтобы не сносило, — и ушла выше, ухватив тролля в «коробочку»: глянула, где у него слабее пласты — обычно там, где тепло от тела не даёт льду держаться. Откос лопатки, полоса под ухом, сгиб локтя — там и надо.       — Марлинги — в пятки! — крикнул главнокомандующий дрессировщикам. — Не кусать! Вязать!       Белые звери, разом поменяв «станок», вытягивались вдоль земли струями и заходили веером за тролля, выхватывая слабые связки над пятками. Не пасть — зубы были не «на того», а утяжелённые ошейники с кожаными ремнями и крюками. Два, три, пять крючьев взялись за кожу, и тролля повело: тяжесть ударила его крутящей силой, и он вынужден был подставить плечо. Маги — в челюсть. Лучники — туда, где развязали марлинги. Всё это было не красивой сценой, а работой — иногда чересчур хриплой, иногда слишком грубой, но именно такой по зиме и нужно.

***

      В этот миг, за далеким коридором белых стволов, у старой усадьбы, которую огонь уже облизал и бросил, другая сцена складывалась в кровь и дыхание.       — Назад! — коротко бросил через плечо. — Засада!       Кусты, пока он говорил, уже зашуршали. Огры выходили неторопливо, как выходят в собственный сарай: потягивая плечами, постукивая палицами — то по бедру, то по ладони — и ухмыляясь своими ужасными ртами. Шкура — клоками, рубища — грязью, ожерелья из кости — смрадом. Холод им был ничто: плоть, набранная на болотах, держит тепло лучше тройного сукна. У некоторых на животе виднелись шрамы от грубых стежков — там, где лишнее мясо пришлось пришить обратно. Живучесть у них — как у дубовых пней.       Джозеф одним движением скинул пальто с крыльев. Перья — не только полёт: распахнув их, он стал вдвое больше — силуэт, от которого иногда начинают путаться даже те, кто не боится человека. Принцесса, по его знаку, метнулась к самой высокой балке — лёгкий рывок, и она уже на перекладине, там, где тронь — и всё пойдёт вниз, если размахнуть грубо. Огры, заметив движение, дружно хмыкнули, но шли к лису. Он отступал ровно настолько, чтобы их «траектории» сводились, — и в тот миг, когда первый вогнал дубину туда, где можно было бы размазать его по снегу, он просто нырнул под брюхо, оставив на коже длинный, хоть и неглубокий, порез.       С правого фланга ударил другой. Тяжёлая деревяшка вошла в щепу у самой стены, взрывом щепок осыпав его щёку; по звуку было понятно: если бы поймал в ребро, полуслов не сказал бы больше никогда. Третий уже обходил с тыла, и Джозеф, успев прикрыть висок крылом, услышал над собой оторопелый сип радости: тот, что стоял ближе к балке, догадался, что добыча его — выше — и двинул туда дубиной, как баран в ворота. Балки, на которых пряталась девочка, сложились, как карточный домик. Дори, теряя опору, зафруктовала в воздухе — крыльями, ладонями, каблуком — и повисла, как кажется в такие секунды, над всеми мирами разом. Чья-то лапа внизу ухватила её за щиколотку — жирная, шерстяная, в чёрных волосках; Дори вскрикнула, воздух перед ней стал мал, и в следующий миг лапа исчезла — не лапа, а её половина, отрезанная намертво. Кровь брызнула не струёй — фонтаном, прорывом. Вонь мяса и железа ударила в нос.       Джозеф, присев на колено и отстранив брызги крылом, воткнул меч первому в горло — туда, где соприкасаются два грубых хряща и яростно ходят вверх-вниз от дыхания. Клинок вошёл туго, как в мокрую, плотную древесину; рука чуть не сорвалась, когда он поворачивал и выдёргивал, и красный хлыст ударил ему в лицо. Огр пошёл назад, глупо ловя стекающую кровь ладонями.       Краем глаза он видел, как два других играют с ним в «зажим»: левый имитирует удар, правый встретит в уход. Он шагнул не туда, где ожидали, — на них, в «медь», — и подскочил, и «верх» вдруг оказался внизу — клинок в глазнице, откуда чудовище смотрело на мир. Взвыв, тот пошёл в слепую пляску и что было силы опустил палицу туда, где секунду назад был лис. Отскочить выше он не успел: третий огр, догадавшись, схватил его за ступню — крепко, двумя пальцами — и ударил о землю. Мир дернулся, воздух вышибло; он ощутил, как загудела спина, как в горле подкатил горячий вкус, и оттолкнулся, переваливаясь через плечо. Балки — те самые, что держали крышу — как раз в этот миг повалились, и один обломок шандарахнул самого резвого по шее, увалив того в снег.       Он встал шатко, но ровно, и, набрав воздух, плюнул красным рядом с ботинком — легче стало чисто по-человечески. Волосы слезли на глаза, спина ныла тупо, под пальцами на животе липкая влажность. Перья, привязанные к оперению малыми «штифтами», от удара осыпались — и теперь из крыла торчали злобные торцы. Внутри появилось то знакомое, старое, горячее — не злость даже, а решение.       Он уткнул конечник меча в снег — на секунду, чтобы вывести из рук ту форму, что он учил ещё мальчишкой: не «огонь в ладонь», а «огонь в шар». Губы не двигались — не шёпот заклинания, а механика. Не сжечь их обоих — себя и принцессу — а раскрыть пламя так, чтобы опалило только врага. Огр мчал, тяжёлый, как хмельная мельница; и шкура на лице, такая хвалёная, сгорела быстрее, чем он успел вдохнуть. Запахло жареным — он отогнал мысль о еде разом, как пчелу от лица, и переключил хват.       Последний, пожалуй, оказался умней своих: он не бросился вверх, а пошёл «вниз» — копьём из кости, нелепым, пережжённым, но острым. Джозеф взлетел на рывке, махнув раз, другой — и всё же не ушёл: колючая боль рванула икру, как будто туда вонзили трезубец. Он рухнул, коротко всхлипнув, от неожиданности — не от боли — и ухватился за древко, разом отрубая его остриё снаружи и внутри. Кровь нашла дорогу в шерсть; ботинок сделался тяжёлым, и земля подплыла.       — Не подходи! — хрипло бросил он в сторону дерева, где мелькнула девчоночья тень. — Стой там!       Слова принцесса услышала — и не послушалась до конца: подбежала ближе и села на колени, маленькие руки дрожали, рот издавал совсем не королевские, а детские звуки — всхлипы и всхрюки.       — Я так… я так испугалась… — сквозь слёзы, задыхаясь.       — Тот меч… — он ткнул пальцем, и она уже скакала, уже несла, уже возвращалась. Он отрубил древко по обе стороны икры, как учил доктор на учениях: оставить то, что внутри, до тепла, иначе раздерёт мясо в клочья. — Прости, — сказала она и приложила ладони туда, где вовсю проступало красное, — прости, большего я не могу.       Запах белогорца — сухой, травяной, с молочным оттенком — поднялся в нос, и зелёноватый дымок лёг вокруг, как поздний туман над болотцем. Лечебная магия первого порядка — не чудо, не замена врачу; но кровь хватит остановить, края «зализать», дыхание выровнять. Ему стало легче; он понял, что стоит, и это было главным.       — Сверху… там пещера, — выдохнула Дори, подхватывая его под плечо так, будто это она была старшей, — пустая, кажется. Мы успеем.       Они шли, как ходят раненые: не медленно даже, а очень аккуратно, каждая ступенька — решение, каждый вдох — обещание следующего. Пещера оказалась не настоящей «горной», а нишей в холме, у которого весной текут воды; снегом засыпало половину входа, остальное — сдувал ветер. Внутри — просторно на двоих, низко для трёх. Проваленные бревна огров, сброшенные на ходу покрышки с убогих лежанок — всё пригодилось. Она прислонила его к стене, где камень был сухим, и зашуршала — то там, то тут — как мышонок в амбаре. Сняла шкуры с разбросанного добра, накинула на него. Каминчик — из головней; искра — из того огня, что ещё жил в обугленных дубинках; воздух — из белых ладоней, бережливый, не в пламя, а в жар. Она выскользнула наружу — на минуту, на вечность — и вернулась с каким-то несчастным зайцем, которого смогла прихлопнуть камнем у входа, и обожгла шкурку просто в огне, чтобы запах крови ушёл. Супом послужили ножны — выскобленные снегом наскоро; когда металл начал пахнуть жиром, она сняла с огня. В рот ему удалось влить два глотка — дальше тело решило само: спать.       Во сне ему опять виделся зал: великокняжеская ложа пустая, самый маленький трон разрезан в клочки — не от злобы, а как будто кто-то скучая резал ножом по краю ткани. Музыка звучала не от оркестра, а от стен; люди танцевали не для него, а вообще — и всем было не до него. Он пробирался, толкался, просил — его толкали обратно. В другой сон вошло тепло — кто-то пытался раскрыть ему рот и вливал горячее; он не понимал слов, но понимал заботу. В третьем зал стоял пустой — полумрак, гром в распахнутых окнах, на середине — маленький трон, но целый; он потянул к нему руку, и в этот миг молния ударила так близко, что стул, как живой, свалился набок.       Разлепив веки, он первым делом нащупал себя и рядом — мир. Мягкое — под рукой. Это оказалось не мех и не шкуры, а спящая принцесса, которая забралась под тёплую «горку» и прижалась к нему не для нежности — для тепла. Он аккуратно откинул камзол, пальто и маленький плащ поверх их сдвоенного кокона. Икра болела тупо, но терпимо; из неё торчал обрубок — не грязный, обожжённый по краям; спина — гудела, как тетива. У ног валялись ножны, пахнущие мясом — супом, вытопленным за ночь; рядом — обгорелая шкура зверька; головни ещё отдавали теплым дыханием.       Шаги он услышал раньше, чем свет. Поначалу — лёгкий шорох, как от падающего снега, затем — низкое, регулярное, подвижное: много ног. Он потянулся к мечу, встал — не быстро, зато намертво — и прикрыл принцессу крыльями. На вдохе — запах: озон, белогорец, лёд, пепел… и — её запах, королевский, родственный — как зов крови.       — Пш-ш… — шепнул он вниз, на макушку девочки, и напрягся.       Свет прорезал вход, как нож сало — яркий, холодный. Снег у порога ухнул, поддаваясь тяжести шага; в глубину пещеры шагнула женщина, и в белых искорках на ресницах он узнал лицо.       — Слава Великой Эофилии, — сказала Эдалин так просто, будто небо пришло в человеческий рост. — Сюда! Она здесь!       Следом вошли двое — лекарь с сумкой, маг с «плащом» от холода. Вход загородили надёжные спины. Внутри стало тесно и в первый раз за долгое, долгое утро — безопасно.       — Сначала ты, — сказала Эдалин Джозефу тоном, не терпящим спору. Он попытался было возразить и кивнуть на принцессу — мол, она — прежде всех, — но девочка уже сидела на шкуре и, моргая, улыбалась сквозь сон так, как будто это она и привела сюда всех.       Лекарь, опытной рукой проверив повязку на икре, кивнул: сделано, как учили. И добавил зелёную «повязку», что держит чистоту; дал тёплой настойки, в которой одна горчинка белогорца, одна капля «против холода», и капля вина для сна. Маг схлопнул «плащ» на входе — пещера изменила звук: теперь снаружи была метель, а внутри — только их дыхание.       — Дори, — Эдалин не наклонилась к сестре, лишь встретила её взгляд с высоты своих крыльев. — Нашла вас. Пора домой.       Сказано это было без тени важничанья — просто родовое «так надо»: кровь отзывает кровь, особенно когда ребёнок в беде. Эдалин коротко кивнула на девочку и, переступив невидимый порог, вывела их из каменной пещеры. Не оглянулась — долг исполнен.       Маленькая принцесса всхлипнула тихо, без истерики; провела тыльной стороной ладони по носу и упрямо взглянула исподлобья — как обиженный мальчишка.

***

      Дорога до Страте заняла меньше, чем они думали ночью, и больше, чем ожидали утром: расчищенная солдатами «нитка» вела прямо, но снега насыпало, и санные полозья то и дело звенели по жестяному льду, то уходили в мягкую, обманчивую муку. Джозеф сидел в возке лекарей, завернутый в серый плащ, и впервые за всё время позволил себе просто смотреть на еловые вершины — без решения, без просчёта следующего шага. Принцесса сидела рядышком, уткнувшись лбом ему в плечо, — как будто мир снова схлопнулся до этой точки, где их двое, и это всё, что нужно.       Город встретил их так, как встречает зима — скрипами, паром из труб, ворчанием стариков у ворот. Во дворце при Страте, в глубине правого крыла, где лечат тех, кто приходит с трактов, его устроили на широкую, не слишком мягкую, но очень тёплую постель. Врач, понимавший в гвардейцах больше, чем многие воины, посмотрел на икру, похвалил девочку за прижигание и наложил вдобавок плотный белый бинт с травами. Пару дней — и встанешь, сказал, не геройствуй, дерись с собой не сильнее, чем требуется.       Этой ночью Дори пришла к нему и устроилась у края, как котёнок, у которого каждой клеточкой тела хочется убедиться, что всё — рядом. И лекарь, злой на всех притворщиков и притворщиц мира, на этот раз не прогнал: принцесса — да ещё ребёнок — имела право на своё «рядом». Утром она пришла снова — и днём — и вечером, и на другой день — и ещё. Ей обещали, что никто не расскажет спящему Джозефу; она просила слишком по-настоящему.       Дори рассказывала ему о Залесье — такое, каким видели его глаза, зажжённые чужим подвигом. Как старшие рыцари на «решетчатых» санях прыгали через снежные «воронки», не переворачивая повозки; как стреляли в «бегущую звездь» — шар изо льда, который маг, не касаясь, гонял ветром; как марлинги брали след сразу после старта и вели пару, пока дрессировщик не свистнет — и как одна, слишком горячая, собака рванула за чужой метёлкой и устроила шутникам представление, за которое они потом недолго чистили конюшни. Как в «белой клетке» — азартный бой один на один на площадке, разграфлённой на квадраты — победил эльф с Сальвалы, чьё имя она забывала каждый раз заново, но помнила, как он улыбается. Как Эдалин сама вышла в высоту и обстреляла «мух» — летающие залпы магический светлячков — когда тех призвали на арене, и как её лук выглядел «как у картинки», только лучше, потому что живой. Она приукрашивала — но так любят украшать те, кто в первый раз увидел, как «их» побеждают, и счастливы. Он слушал и кивал; в груди сидела старая, чистая мальчишеская зависть — не к тем, кто стоял на пьедестале, а к тем, кто уже успел вступить в снег и испытать, как там тяжело и как оттуда светло.       — В следующем году, — сказал он однажды вечером, когда лекарь выскользнул за новую мазь, — я поеду. Возьму первую награду и подниму над столом у себя дома. Даже если это будет последний мой год, я поеду.       Дори подняла на него глаза — тихие, серьёзные; улыбка уехала в уголок губ.       — И я поеду, — упрямо сказала. — Не скажи только никому.       Он рассмеялся — не громко, чтобы не прибежал злой лекарь. Смеялся так, как смеются люди, у которых много забот, но не отняли способности радоваться.       Он не знал — и знать не мог в ту минуту — что, когда снег сойдёт, когда ледоход утащит крошево переправ и тракты снова станут жить прежней жизнью, за его дверью появится старик с глазами, в которых чёрные тени сидят глубже, чем просто усталость. Старик положит на стол убедительные бумаги; скажет много бессердечных, правильных слов; а потом дочитает то, что и так было ясно по молчанию Пределов: «Я уезжаю в Хребет. Ты — вместо меня». И мир опять передвинется — не на шаг даже; на удар сердца.       Но пока — снег, тепло бок-о-бок, шёпот девочки в темноте, тихий жужжащий стих печного воздуха и просторное, как поле, чувство, что они справились. И если кто-то спросит через годы, как пахла зима, когда принцесса и её лис заблудились на озере и вернулись, — он скажет: «Белогoрец, обгоревшая шкура, снег от ножен, и на самый краешек — едва-едва — жареное мясо. И ещё — волосы ребёнка, пахнущие дымом и еловой смолой».       А высоко на стене лазарета, над его кроватью, висел гвоздик. Совсем обыкновенный, для светильника. Он, не зная ещё, когда, но уже зная — зачем, обещал себе: вот здесь, на этом гвоздике, будет висеть тонкий, блестящий венок Степенного Залесья. И пусть смеются те, у кого за плечами тридцать зим; ему, у кого за плечами — принцесса, лёд, огни и огры, — было достаточно одной.