Охота на лисицу

      Глава 7. Битва клинка и магии       Тонкие костяшки постучали в створ из тёмного орешника — раз-два-три, будто просили разрешения у самой древесины. Тишина мгновение выдержала взгляд и не сдалась. Девушка переступила с ноги на ногу, уткнулась плечом в упругую преграду и, набрав воздуха, толкнула. Тяжёлая плита, словно недовольно вздохнув, приоткрылась; латунная ручка сорвалась с места, поехала в ладони — и в этот миг створку резко повело в обратную сторону. Она успела перехватить металл пальцами и притянуть на себя, не позволив двери грохнуться о стену.       — Тихо! — отрезал хрипловато мужской голос — не грубость, а отчаянная просьба о тишине.       Внутри, на стуле, не по-человечески, а по-детски забравшись коленями на сиденье, сидел принц. Он согнулся над столом, как лучник над тугой тетивой, прижал глаз к моноклю и почти без дыхания пинцетом перекладывал крохотные винтики в раскрытую круглую капсулу. По губе тянулась белая полоска зубов: нижняя прикушена, верхняя тонко сжата. Гостья застыла — шорох платья словно тоже замер, боясь тронуть воздух.       Мастерская оказалась камерной, но ясной: одна торцевая стена целиком отдана окну, низ подхвачен деревянной перемычкой — на неё удобно ставить колбы, сушить калёную проволоку, оставлять чашки с остывшим чаем. Утро только расправляло плечи; свет ложился на спину мужчины мягкой позолотой, но чёткая тень крыльев пересекала стол от края до края, превращая рабочую плоскость в карту сумерек. Обстановка кучная: два комода, длинный верстак, а по углам — россыпь книг, связки чертежей, кипы каракулей, закреплённые графитовыми шнурками. На столе толпились инструменты и стекло: микроскоп с осторожно выверенным фокусом, лупы на шарнирных стойках, пипетки, колечки пружин, штифты с игольчатой резьбой — целый городок предметов, каждый будто знал, для чего рождён, и ждал своей команды. Девушка, не в силах угадать назначение большинства штуковин, невольно восхищалась тем, как всё чужое складывается в один понятный жест хозяина.       — Ну-ну-ну… — прошептал Алан, по капле выкладывая реактив на щель. Пальцы подрагивали — не от страха, от сосредоточения; брови сошлись в уверенную линию; монокль поблёскивал стеклянным бликом на веках.       Щёлкнул крошечный штифт — и мир вздрогнул. Мини-взрыв хлопнул, как жареная смола на углях: стул вылетел из-под принца, бумаги подпрыгнули и спланировали на пол, пружины отстрелили в разные стороны. Два осколка, звякнув, скакнули к ногам девушки и смирно остановились у носка сапога. Она даже не повела плечом, только закрыла за собой дверь и глубоко вдохнула, чтобы не смешивать пыль с иголками в горле. Затем опустилась и ловко стала собирать получившийся мусор: стекляшки — в левую ладонь, согнутую пластину — к ним же, бумагу — стопкой.       — Где я… что опять не так? — произнёс Алан без привычной уверенности. Полуулыбка вспыхнула и у Моны — не злорадство, скорее добрый смешок тем, кто сам себя перехитрил.       — Вот, — она протянула принцу стопку, ещё пригладила ребро листов. — И тут пружина.       — Благодарю, Мона, — он поставил стул, сел уже «правильно», ладонью прошёлся по волосам, будто приглаживая и мысли.       Её фигура выпрямилась; голос принял деловую ясность:       — Вы и правда уверены, что кровный след не заменит «Ройку»?       Русые волосы у девушки были убраны туго и просто — гладкий пучок стянут голубыми лентами; глаза — большие и усталые — смотрели ровно, как два чистых стекла с нанесённой сеткой координат.       — В который раз одно и то же, — улыбнулся краешком губ Алан, разгребая ладонью весь хаос к противоположному краю, освобождая середину. — Кровь узнаёт кровь, и только. А я хочу добиться ясного, стабильного положения цели без костылей высшего класса. Чтобы и без драгоценностей, и без храмовых массивов.       — Простите занудство, — она кивнула, сложив ладони на груди, — но не пахнет ли это вмешательством в частную жизнь? А следом — военная повестка, охота на тех, кого не хотят видеть.       — Вот где весь смысл, — принц тихо хлопнул себя по плечу — жестом дружеского заверения. — Сначала безопасность, потом применение. Иначе проект — в огонь.       Мона коротко кивнула: услышала, но сомнений не сняла. Вернулась к службе:       — На сегодня, Ваше Высочество: ранним утром — встреча с господином верховным магом Владымером Третьим, место — Башня Рассудка. После полудня — плантации красной лендонии и пентры кубической: утрясти новые нормы грансостава и удобрений к будущему сезону. Институт Полевой Магии и Защиты из Хеагаса подтвердил приглашение на прошлой неделе: просят провести семинар «Оборона и применение искусств против нежити нисшего и среднего ранга». К вечеру — королевские конные скачки на восточной арене Кластена. Повестка закрыта.       Алан, не глядя, подвинул к себе блокнот и поправил одну фигурную скобку в списке дел. Мона всё так же безукоризненно держала спину, но взгляд выдал усталую заботу: ему бы поесть, ему бы поспать. Он, как назло, снова потянулся к микроскопу.       — После магистра зайдёт Владымер? — уточнил он, не отрываясь от линзы.       — Он и есть Владымер, — Мона не позволила себе улыбки. — Третий. В списках отмечен толстой чертой.       — Верно, — Алан кивнул сам себе и резко потер виски, как будто пытался стереть лишнее.       Она оставила на столе чистую ткань и маленький ножик для резки канифоли, поклонилась едва заметно и вышла бесшумно. В мастерской осталась тёплая пыль, утро и тихое поскрипывание кресла.

***

      — Разрешите доложить, — голос у двери звучал ответственностью, а не разводным ключом. — Утром у Вас тренировка у господина Луиса. До ланча — либо сразу после приёма пищи — дом Сонделле приглашает на приём по случаю рождения второго ребёнка у маркиза Форек и маркизы Оваданни. Управляющий садом мистер Корен просит утвердить сбор и посад западной части замкового парка. К вечеру — конные состязания рыцарей с королевской ложей: люди будут рады видеть Вас на мероприятии. И ещё: просили напомнить, что просили о встрече у заместителя главнокомандующего. Он будет ждать у своего дома, но если к закату не успеет — просил не задерживаться и заранее принёс извинения за загруженный день. Доклад окончен.       — Благодарю, Ирдан, — отозвалась принцесса не оборачиваясь. Она сидела у зеркала, как у гладкого озера, где видно не только лицо, но и мысли. Освещённая сверху, чуть кусая внутреннюю сторону щеки, перебирала варианты бесед, как бусы: какая фраза — к какому человеку, какие границы — как обойти, на что улыбнуться, где промолчать. Служанки ловко, почти невидимо, укладывали пряди в короткое, удобное для занятий убранство — без излишеств, без перышка, чтобы ничто не дёрнуло внимание на секунду в сторону. Белый лис — на колене — поднялся, но не ушёл: застыл в дверном проёме.       — Подождите снаружи, пожалуйста, — сказала она, не повышая голоса.       — Разумеется, прошу прощения, — Ирдан поклонился, косы с узкими жёлто-серыми тесьмами отметились в углу зеркала и исчезли, как кораблик за края рамы.       Пятнадцать ударов бруском по ножнам — и принцесса вышла. На ней — практическое, пустынное: широкие штаны бледно-коричневого оттенка, будто занесённые песком, стянутые верёвками на поясе и у щиколоток; короткая кожаная жилетка, затянутая шнурами на груди, с небольшим аккуратным бантом у выреза; высокие сапоги; хвост — пушистый, ухоженный — лёг в ладони, и пальцы машинально прошлись по меху против шерсти, а потом обратно — чтобы лечь ровнее.       — Налетает сильный ливень, — заметил Ирдан, глядя на её макушку, где уже успела блеснуть шёлковая косичка. — Давление падает.       — Чувствую, — короткие рыжие волоски прилипли к пальцам электричеством, не желая слушаться гребня. Она улыбнулась краешком губ и, кажется, простила непослушной пряди её характер.       — Передать Луису, что не явитесь?       — Мы идём, — она шагнула к двери. — На первом этаже заднего двора найдёшь деву в тёмно-зелёном переднике — у них всегда есть непромокаемые плащи. Если станет совсем худо — перехватим по пути.       — Как прикажете, — лис склонил голову и пристроился в полшага позади.       Окна зарябили: струйки бились через карнизы и козырьки, искали балки и падали длинными нитями на зелёную землю. По широким каменным ступеням винтовой лестницы шагалось осторожно — вода, словно чужой гость, успела проникнуть внутрь и оставила дорожку блеска на камне. У единственной двери в тот двор стояли двое в стальных наплечниках; они синхронно приложили кулаки к груди, распахнули створы и отступили. На пороге угрозой вырос дождь — не просто занавесом, а живой стеной, в которую бьют тысячи стрел.       Принцесса на миг замерла, прижала крылья к спине, чтобы не поймать лишнюю тяжесть, и уже шагнула — как по левому плечу, мягко, шелестнуло.       — Возьмитесь за меня, Ваше Величество, — сказал Ирдан, подняв руку и распластывая плащ так, чтобы получился маленький навес. Ткань натянулась, как парус; вода стучала по ней сдержанно, но настойчиво.       Она задержалась на четверть дыхания — взглянула на уголки его улыбки — и обхватила ремень у ножен: не из слабости, а чтобы идти в унисон и не споткнуться о лужу там, где её не видно.       — Спасибо, — тихо произнесла она, прижимаясь ближе — ровно настолько, чтобы капли не лезли за ворот.       Глупая мысль — «растворится ли принцесса, как сахарная фигурка, если всё же промокнет насквозь?» — проскочила в голове у лиса и тут же вызвала у него беззвучный смешок. Тут же — рассудок: промокшая принцесса — это не романтический образ, а два часа с флягой горячего отвара, смена одежды и уход от расписания.       Ноги попадали в вязкую почву почти синхронно: «хлюп» — и отрыв, «хлюп» — и снова шаг. До шатра добрались быстро. Под тентом пар от мокрых плащей смешивался с запахом разогретой кожи доспехов. На скамьях сгрудилась небольшая толпа; рядом с Луисом — несколько воинов из королевской гвардии — жестикулировали, смеялись не громко, но заразительно. У принцессы загорелись глаза — всплыл запах смолы, недавние вечера на тренировках, пощёлкивание тросов. Один из широкоплечих стоял спиной. Она узнала разворот плеч, поворот головы — и улыбка сама поплыла в сторону.       — Энед! — позвала через дождь и, не дожидаясь, пока Ирдан укроет её вторым слоем ткани, выскользнула из-под навеса и проскочила к нему лёгкой кометой. Пальцы на секунду схватили серый хвост — приветствие из детства.       Когда Дори была младше, капитан приносил из рейсов странные, прекрасные мелочи: кусок стекла, отшлифованный морем; бронзовую фигурку с выломанным крылом; дымчатый камень, внутри которого сидели пузырьки воздуха. Он учил простейшим фокусам магии воды, объяснял, как не слушать чужие песни в портовых кабаках, почему во время шторма лучше затыкать уши, и как не разговаривать с одинокими красавицами на пристани. Один раз он влез в драку в таверне в Сальвале — с эльфийкой, которую потом весь рейд вспоминал с осторожным уважением.       — Ваше Высочество, приличия, — лис чуть дёрнулся, но, увидев её лицо, опустился на одно колено и обнял коротко — ладонью к спине, по-дружески, без цирка.       — Думала, уйдёшь, не простившись, — она крепче сжала его, хвост вздрогнул бирюзой.       — Был на вашем посвящении, — он отстранился и посмотрел ей прямо в глаза. — Завтра решают судьбу груза. Слышал: вы участвуете в конгрессе вместе с Керси и Нанта. Что огласите?       — До объявления — молчок, — она улыбнулась глазами. — Но поверь, решу выгодно.       Ирдан подошёл, сделал ровный поклон Луису и кивнул капитану.       — Рад видеть вас, принцесса, — Энед сжал ей ладонь коротко, почти деловито, потом развернулся к краю шатра и, расправив плечи, сказал уже иным тембром, будто переключил рубильник в голове: — Но мне нужно убедиться лично, годится ли новоиспечённая защитница к службе. Пройдем-те же на арену.       Голоса под тентом стихли. Капитан вытянул из ножен свой клинок — волнистый, как языки пламени, но стальной, серо-небесный, с узором вихрей на долах. Острие ткнуло в воздух — не ей в грудь, а чуть рядом: знак, что приглашение — не оскорбление. На лице его не осталось ни искры балагурства; глаза скисли до чистых молний. Крупная фигура будто выросла ещё на пол-головы.       Дори нахмурилась — не из обиды, из внимания. Луис глазом отметил и её стойку, и его переход.

***

      Купол над столичной ареной обычно держали включённым: ветер отрезало, дождь убирало, звук обволакивало. Сегодня его сняли. Небо расшнуровало тучи; вода плескалась потоками по ступеням, через каменные сиденья стекали струи. Песок на круге впитывал влагу, чёртелся тёмными пятнами, временами превращался в вязкую массу. В первом ряду, за спиной у принцессы, чтобы не отвлекать, устроились только «свои»: младшие ученики Луиса и трое опытных бойцов под деревянными щитами, заменившими зонты. Шёпот стирался шумом ливня. Гром перекатывался — то в глубине, то прямо над макушкой — и заставлял грудь вздрагивать: не страх, просто природа требовала к себе отношения.       — В ясную погоду нет заслуги, — отозвался Энед, выходя на дальний сектор и поднимая руки — не в позу, а чтобы размять плечи. Кожаные накладки отблёскивали влажным сиянием; капли струились по браслетам, по ремням. Клинок — волна в руке — слегка вращался, как будто исследовал пространство сам. — К тому же в такую мокрую ночь ваши крылья тяжелее камней, а взлёт — разговоры в пользу бедных.       Магическая арена была усилена с земли: плиты и песок держали удар, траву заменял специальный настил с отводом энергии. Насквозь её не пробить даже импульсом грозового ранга. Это успокаивало: как ни крути, но выворот кишок в присутствии наставников не входил в планы.       «Вода и воздух», — отметила она, перенося вес на подушечки стоп. В голове прокрутила очевидное: огонь гаснет в такой влажности почти сразу — бессмысленно тратить вектор. Значит, опора — на защиту, краткие ускорения и манёвр, чтобы сократить дистанцию. Главный вывод — тот же, что утром у стенда: «близко не подпустит». С двумя кристаллами усиления она бы проламывала расстояние, меняя ритм атаки на лету. У неё — один. Поздно нервничать. Придётся компенсировать руками и головой.       Из скрытой поясной сумки под одеждой она вынула голубой камень. Дождь по нему бегал серебряными мурашками; грани играли как стекло на речном дне. Тонкая игла царапнула кожу; кровь вздрогнула от попадания небесной воды, пузырилась, будто её подогревают изнутри. В ладонь легла вязкая рукоять — не совсем вещь, ещё форма, но послушная. Клинок стабилизировался рывком — тонкий, острейший, способный в нужный миг слушаться. Одежда прилипала к телу как мокрая кожа. Она без колебаний ножом отсекла лишнее: штанины — до середины бедра, жилет — прочь, оставила перевязанную повязкой грудь и стянутые шнурами шорты. Сапоги — по колено. Холод ударил сразу; зубы отозвались. Она не дала им права на звук.       — Что вы творите, принцесса? — отозвался капитан с откровенным смешком. И — без задержки, без паузы — собрался весь: взгляд стал прицельным.       Дори не спорила: защита — сначала. Слова ложились, будто невидимые нити: «Прочность», «Морозоустойчивость», «Предвидение», «Защита от прорезов», «Стремительность». На конец клинка — почти шёпотом — «Первое касание» и «Снятие отрицательного» — чтобы чужое зачарование не ехало по её телу, как по маслу.       — Ману жжёте, — ухмыльнулся Энед, проворачивая запястье. — Не переусердствуйте.       И действительно, одно лишь «подпоясаться» в такой дождь стоило половины запаса. Фляга восстановления тут не к месту: правила дуэли «один на один» это исключали. Будем считать, что полдороги к нулю уже пройдена.       — Жалко, что вы даже не дойдёте, — бросил капитан и начал молитву — не громкую, но ледяную по сути.       Сначала она почувствовала входящий удар кожей — как давление тумана — а потом увидела. Стена воды вросла в небо и двинулась, пенясь, как морской вал в шторм. Дори отступила ровно настолько, чтобы не подставиться под всю массу, развернула клинок и раскрутила его над головой в короткую, быструю восьмёрку — воздушный круг сомкнулся, свистнул, принял удар. Потоки разбежались по краям, придавили плечи тяжеленной шалью, отшвырнули на пару саженей, но не врезали в стенку, как рассчитывал он. Колени отозвались рывком, руки дрожали — не от паники, от нагрузки. Солёный привкус воды лёг на губы; глаза пришлось протирать костяшками — вторая ладонь оставалась на рукояти.       «Хватит двух повторов — и я на коленях», — поняла она, поднимаясь. Стойка скользнула в «кот», короткий шаг влево, корпус опустился, плечи развернулись.       Дрожь под ногами пришла незаметно; её заглушал ливень. Первым предупредил сапог: тонкая кромка льда чиркнула по коже, не задев кость — просто располосовала верх. Боль пришла, как холодный нож. Она перевернулась через плечо, укатилась чётко на сухую кромку и кувырком выскочила в сторону, сбивая метку. Кровь пошла тонкой струйкой — не страшно, неприятно. Хуже была морозная изморось, липнувшая к лопаткам.       — Живее, принцесса, — крикнул Энед. — Публика хочет мастер-класса!       Она приложила два пальца к ране и закрыла глаза на миг — не больше, чем на два удара сердца. Внутри — сосуды как карта рек; капилляры как ручьи; место, где лёд сделал надрез, нашлось почти мгновенно. Импульс — и кожа затянулась ниточкой. Вдох — плечи распрямились, взгляд собрался в одну точку — его горло, его плечи, его колени.       — Фокусница, — хохотнул он и развёл ладонями воду окружья, как кулисы. — Таких бы на берег к первой линии!       — Безумец, — выдохнула она. Не обида — констатация.       Она не делала ни шага вперёд до этого момента. Теперь — пора. Свободное пространство над головами прозрачно мерцало — там можно жить секунду. Слова для щитов, высекаемых в воздух, звучали шёпотом; ладони рисовали знаки быстрее мыслей. Полупрозрачные платформы выстрелили вверх — криво, но достаточно, чтобы выдержать один прыжок. Она оторвалась от земли, села на край ближайшей, перехватила клинок, подняла правую руку к небу и сорвала молнию с грозовой полки. Разряд пошёл не как стрела, а как змей — рванулся вниз и распался, шипя, по арене. Он облизал капитана бело-голубым, прижёг воздух вокруг, заставил его мышцы на пол-толчка заиграть не своим ритмом. Вреда — немного; темпа — достаточно. Она перепрыгивала по щитам, как по кочкам, выстраивая диагональ, которой раньше не было. Лишь когда дистанция исчезла, подняла клинок и ударила. Он встретил — идеально. Следующий — то же. Вихревой меч звенел молнией; кровь на её лезвии вспыхивала алым при каждом соприкосновении, будто металл помнил своё происхождение. Песок брызгал грязью, вода сбивалась в тёмные комья, тени не успевали за хозяевами, смазываясь по мокрой земле.       Удар его с подшагом должен был выбить колени; она ушла, перевернувшись и подтянув ноги, едва скользнула взглядом на первые сиденья — трое под щитами всё ещё сидели неподвижно, как статуи. Дождь заливал им плечи, но они не шевельнулись. В краю зрения мелькнул крупный силуэт: кто-то поднялся, повернулся и ушёл. Там, где секунду назад была фигура, осталась пустая ступень. Ресницы не справлялись с водой — приходилось моргать, как у птицы.       Она вернулась к нему, как волна — снизу, с подсекающим движением, вложив в свинг всё, что осталось в предплечье. Он отбил коротко и сухо, точно зверь, отгоняющий назойливую муху. Кристалл в её клинке взвизгнул, вылетел искрой из рукояти, поволок за собой тонкую алую дугу и, вскрикнув, рассыпался в грязи паром. Главный козырь исчез. В глазах у Энеда на миг вспыхнул тот самый «урок»: «вот теперь — всё».       — Невнимательность и распылённость, — сухо резюмировал он, хватая её за плечо, чтобы завершить поединок формально.       Именно в этот миг она отскочила, как ужаленная. Пусть не он — небо? Он не разобрал. Секунда распалась на доли. Дори оттолкнулась грудью его ладони — ровно настолько, чтобы на вдохе сложить корпус, и убрала руку с его живота. Капитан опустил глаза: кровь вытекала не из её пореза — из небольшой аккуратной раны под рёбрами. Нож — не клинок — игла — вспыхнул, и не стало. Кровь смешалась с дождём, побежала в ту же сторону, куда тянет уклон.       — Когда… — он ртом ухватил воздух, как рыба, и всё же договорил: — …успели?       — Кто теперь… — в уголках её губ мелькнула печальная улыбка, — победитель?       И она рухнула — не театрально, не красиво — как падают те, кто вычерпал свою меру сил до дна. Ливень накрыл всё.       Луис двинулся первым: не бегом — скорым, выверенным шагом. Ирдан перемахнул через борт, не дожидаясь разрешения, и оказался рядом уже с платком, который не годился ни для чего, кроме как прижать край раны. Энед стоял секунду, как человек, которому из-под ног выдернули корабельный трап. Потом рванул ремень, прижал ладонь к боку и тихо засмеялся — тому, что мир снова умеет удивлять.       — Учтено, — сказал он уже другим лицом. — В бою вы — не ребёнок.       Дождь лупил по арене, как кузнец по листу. День обретал новую развязку, в которой всё чужое становилось на места. Принцессы не разбрасываются трюками — они рассчитывают секунды. Капитаны не балуются в схватке — они становятся штормом. А учителя, видя, как ученица вытащила из воздуха кинжал, не восклицают — молча поправляют стойку.

***

      Ирдан сидел у изножья — как привязанный к времени узлом из собственных сомнений — и уже второй час вяло перелистывал тяжёлую, пахнущую пылью книгу из соседней коморки. Стул под ним поскрипывал, как старая мачта на встречном ветре: то вправо, то влево, то назад — скользящие движения не от характера, а от нетерпения. Ноги — в ботинках, вчера ещё вычищенных до молочного блеска — лежали на соседнем стуле в позе виноватой роскоши. Он должен был охранять, ничего большего, — простая задача, отлитая в приказ одной строкой, — а вышло, что честь фразы выпала из рук, как влажный нож.       Глаза лиса бегали по строкам, не добирая смысла: в Датроне, казалось, донельзя невоздержанно любили монстров. Песчаные черви — с башню высотой; девы, чьи души слоняются меж барханов, как белёсые светлячки; клады прошлых царей, у которых любая карта имеет две ложные тропы и одну глупую надежду. Аллитерации и архаизмы усыпляли, как кисть валерианы.       Осторожный стук в дверь — робко, будто пальцы боялись спугнуть воздух — вернул его к миру. Ирдан дёрнулся, едва не уронив том, и вскочил, сбивая коленом край стула. На пороге — тихая служанка: глаза под вуалью ресниц, ладони у фартука, голос, не царапающий тишину.       — Её Высочество желает чего-нибудь? Напиток, лёгкое кушанье, ещё пледы?       — Сомневаюсь, — лис машинально почесал шею кончиками пальцев, как бы извиняясь перед пустотой.       — Тогда… господин капитан морской армии скоро будет, — она уже разворачивалась, но его вопрос заставил вернуться.       — Капитан Энед в порядке? Я видел, как его перевязывали у подсобки левого крыла…       — Живее всех живых, — она улыбнулась той деревенской, тёплой улыбкой, какая к месту в кухонной, а не во дворцовой речи, и локон перепрыгнул щёку. — Вы не слышали? Бегает по этажам и во весь голос рассказывает, что Дорогая Принцесса Веосии — Дори Дробильбенхен — засадила ему нож прямо в живот. Какая стыдоба, вы не поверите: бедную Енипу девочки полчаса отпаивали, пока довели до розового лица.       — Ещё один вопрос, — Ирдан подался ближе и опустил голос до шёпота: — заместитель главнокомандующего уведомлён?       — Простите, но лучше спросить лично, — служанка вежливо исчезла.       Дверь закрылась. Тишина спустилась, как простыня со свежей верёвки. Хвост — светлый, полированный бусинами — лениво шевелился; при каждом касании к полу жемчужинки поскрипывали, будто перетирали друг друга зубами. Через несколько минут это скрипение стало казённым метрономом раздражения. Он отложил книгу, потер переносицу, посмотрел на замирающий профиль принцессы и на мгновение поймал себя на нелепом желании — поменяться местами: пусть он лежит, а она, здоровая, сидит над ним и ругает за бестолковость.       — Эо-фи-ли-я, — выдохнул он, когда услышал глухое «мм», — и тут же взлетел, подталкиваемый совестью. Дори шевельнула ресницами. Ощупала лоб — нет ли шишки, нет ли жара; провела ладонью вниз — виски, щёки, шея, ключицы; ниже — перевязанный бок. Убедившись, что на ней всё, что положено, попробовала приподняться — и тут Ирдан, забыв про все регистры, мягко, но настойчиво уложил её обратно, накинул белый воздушный плед, словно пытался укрыть не тело — саму мысль о движении.       — Лежите-лежите, Святая Эофилия да будет милостива, — бормотал он, добирая руками до конца кокона. — Куда вам надобно в таком виде? Мне головы лишиться — два слова.       Он не договорил: дверь распахнулась, впуская в комнату осенний шквал из влажного смеха, разорванной рубашки и огромной фигуры. Энед влетел, как будто ему принадлежал не только коридор, но и ветер, и запах соли с дальних рейдов.       — Ну вы даёте, принцесса! — голос добавил света, как выпущенная из ладони молния. — Обхитрили старого морского бродягу. Я даже почти поверил. Что за хитрая мысль?       Дори, щурясь, попыталась приподняться — Ирдан подавил это намерение ладонью и метнул на капитана взгляд «у нас больная».       — Господин капитан, — отчётливо, на полтона громче, чем стоило бы под крышей спальни, — Её Высочеству нездоровится. Прошу оставить — до вечера.       Энед разжал пальцы, будто выпустил канат, изобразил полу-салют и, на ходу поправляя ремень и серый хвост, выскользнул обратно, насвистывая что-то портовое, где всегда кончаются «ой-ой» и начинаются «эх».       Комната вернула прежний ритм — осторожный, как шаг по мокрым плитам. После лекарственного отвара, хлебного ломтя и короткой тирады горничной о неподвижности больных принцессе всё же пришлось подняться: обязанности не имеют снисхождения к ранам. Дела выстроились, как утренние лодки у пирса: то нужно подтолкнуть, это — взять на буксир, то — отпустить на дальнюю волну.

***

      Садовника позвали, пока две девы на соседней половине комнаты шуршали лентами, шнуровали корсаж, выправляли драпировку так, чтобы и красиво, и не давило. Мистер Корен — сухой, внимательный к погоде — изъяснялся на своём, зелёном наречии: «восходы требуют терпения», «влага унесла субстрат», «запад — в отложении». Спор перетёк в согласие: сроки сбора сместить, рассада — позже, посад — аккуратнее. На финал — корзинку белых горнерий в комнату: маленькие кустовые цветы, что тянутся из каменистых склонов Веосии к южным террасам Пустынного царства. Каждая чашечка — как тронутая инеем звезда; каждая веточка — обещание венка.       — К маркизу Фореку, — бросила Дори, — отправьте корзину фруктов: светлый персик, янтарные яблоки, парочку зимних груш и горсть фиников. И — лепестков, но не слишком — чтобы полынь не забила сладость. Причина неявки — болезнь; простим мы себе этот грех обстоятельствами.       Пока ей подкалывали последний шов на подоле, пока сшибали с волос лишнюю заколку, пока поправляли изгибы ремешков — мысли уже шагали дальше. Восточный проём наполнялся закатом: стекло окрашивалось спелым апельсином, и мысль о конной арене подслащивала горечь дня. Там — ритм, там — рывок, там — коллективная радость; там за свистом и топотом прячутся любые сорные мысли.       Но ещё — собрание. Министры шли в сопровождении охраны: один грузный, пахнет сургучом; второй жилистый, пахнет чернилами; оба отдают осторожностью. Любезности и поклоны — по этикету, без утайки.       — Я продолжаю настаивать на плавании через Море Согласия без посредничества пустынников, — Дори говорила спокойно, но уверенно, как наставник у доски. Вместо «посредника» предлагаю обмен ремеслом — мастеров портных и техников кроя. Они умелы, мы не глупы: опыт не измена. Видела собственными глазами: у них в рабочих домах стол один, размером с баржу, и вокруг — сотня рук; каждая нитка ложится в предназначенное место, как стрелка компаса на север.       Она усмехнулась чуть слышно — и ладонью прикрыла улыбку, чтобы не ушла куда не нужно.       — Расширить ярмарочные линии, — продолжила, — не только в столице. Пускать торговые караваны в приграничные города, на «петельку» к Сальвале — без излишеств, но видно и честно. На съезде эльфов и гуманоидов продажи удвоятся. Другой вопрос — лесники. Они снова скажут о «сохранности популяций» и будут правы. Значит: не просить лишнего — брать нормы, какие дают, и работать головой.       Министр торговли кивнул: «Как всегда». Министр внешних дел вздохнул: «С Сальвалой мягко».       — Передайте тезисы маркизу Генруби, — подытожила она, — от моего имени извинения за отсутствие. Отчёт — сегодня же.       Корбей отступил на шаг, кивнул напарнику и, перекинувшись о чём-то на ушко, исчез в потоке дел. Ирдан едва слышно прокашлялся, напоминая о стрелке на часах.       — Ваше Величество, до начала конных состязаний минуты — как горсть орехов на ладони. Нам пора.       Решив последний раз взглянуть на закатный южный двор, перед ней встала неприятная картина. За аркой из плетистых цветов, где в полдень шелестит тень, показались двое. Он шёл неторопливо, ведя рядом девушку под локоть, и что-то рассказывал, не слишком жестикулируя — ровно настолько, чтобы фраза выглядела законченной. Она смеялась к каждому слову — не громко, но охотно. Тамариски свешивали розовые косы прямо им на плечи.       — Луиза, — произнёс Ирдан почти шёпотом, но так, чтобы оно стало словом.       — Луиза? — Дори обернулась; её волосы на мгновение отлили горчинкой апельсиновой кожуры; бирюза в прядях вспыхнула и погасла.       — Гарнэ, — ответил лис, наигранно покашляв кулаком. — На месте сеньора Бонже, которого Её Высочество Эдалин отправила в Хребет. Сейчас — третий щит престолонаследницы. Фехтовальщица «золотого круга». Как писал секретариат, одно время — под крылом господина Джозефа. Вы наверняка слышали: на фестивале два года назад — в «общем зачёте», под Канге — в бою, на плато — прошлой зимой. Флаг третьего корпуса Некрополиса она привезла — собственными руками.       — Без доспехов рыцари похожи друг на друга, — отрезала принцесса и отступила от стекла, чтобы не выглядывать из себя же.       — Невежливо, — автоматически заметил Ирдан и тут же опустил глаза от её взгляда: остро, но молча.       — Не тебе говорить мне о вежливости, — она фыркнула, как лисёнок, которого попытались учить морали, и пошла по коридору, не глядя, как когти в узоре перчатки царапнули шов.

***

      На арене — свет, шелест флагов, тонкий гул ожидания. Когда она, при всём народе, возложила на голову старшей сестры венок из горнерий — белых, как ранний иней на мраморе — зал взорвался. Эдалин держалась, как всегда: прямая спина, спокойные глаза, губы — ровные. Но на миг взгляд смягчился — и этого хватило. Дори расправила крылья — не театрально, а как расправляют плащ перед дорогой; перья поймали воздух, и в королевской ложе стало на полтона светлее. Внизу заржали кони, побежали по кругу, и шум населения сложился в одно слово, в котором слышалось её имя.       Трубы загремели коротко — не веселить, а строить. По центру арены натянули длинный копейный барьер, мокрый песок утрамбовали до упругости, на вышках расправили гербовые полотнища. Это был не «праздничный выезд», а старый, честный турнир: рыцари — копьё в подмышку, щит на ремень, лошадь в шамфроне, три прогона на очко или до сброса из седла. Зрители стянулись к бортам, как море к берегу — плотной, тёплой массой дыханий. В королевской ложе Дори чуть наклонилась вперёд; белые перья у плеч едва заметно шевельнулись от сквозняка.       Дори узнавала почти всех. Не лица — доспехи; не имена — посадку. Без лат рыцари расплывались в одну гладкую толпу ухоженных профилей, но в броне каждый был отдельной мелодией, и Дори слышала её с первого такта. Вот «синий лев» — старшая школа полуширокого щита: держит тарч как дверцу, всегда чуть выше центра, а копьё заводит в паз на долю удара раньше всех — узнаваемая спешка человека, которого в юности часто перебивали. Вон «павлин» — не от плюмажа, от манеры: лошадь у него «танцует» плечом, повод берёт пальцами, не кулаком; он любит показать, прежде чем попасть. А чёрный с молотом на груди — молчун с плато нейтральных земель: щит — как камень, корпус — как подпор, и ни одного лишнего дюйма воздуха между ним и передней лукой.       Ирдан — тоже читался без титров: Златник шёл «на музыку», не на шенкель; офицер в третьем темпе всегда отпускал стремена на одну-две линии — та самая мелкая хитрость, которой он не хвастался и которой редко учили на плацу. По тому, как щёки коня дрожат перед сближением, как ремень щита у «льва» натёр до блеска только верхнюю кромку, как у «павлина» коронель чуть сбит на оси — она угадывала прошлые победы и сегодняшние ошибки. На барьере, где другие видели просто две несущиеся массы, Дори распознавала почерк школ, привычки наставников, следы старых травм. И каждый раз, когда древки ломались в белую бахрому, ей казалось, что слышит фамилии — не выкрикиваемые герольдом, а шепчущиеся в древесных волокнах: кто где вырос, кого кому ставили в пример, кто научился не спорить с конём.       Ирдан выехал со своей стороны, и солнечный свет будто решился, за кого болеть. Изабелловый жеребец — не дымок и не камыш, а чистый златник — шагал в собранном галопе, как человек, знающий, где ступит пяткой, где — носком. Сам офицер — без лишней бляхи, в гибком турнирном снаряжении, плащ цвета пшеницы погашен до ленты, чтобы не плескал. Против него — «синий лев»: шлем с гребнем, сюрко, выметанное серебром, щит шире нормы — догма школы, что щит решает больше, чем копьё.       Первый раз — «на зрителя». Две линии, две тени, два считанных вдоха. В момент, когда древки легли в паз подмышки, стадион замолчал так, будто ему велели. Удар сшибся четко: у «льва» коронель скользнула по верхнему краю тарча и лишь брызнула щепой; у Ирдана наконечник нашёл центр — не брутально, а точно, как игла. Древко треснуло «на бант», судьи подняли белую табличку — полное очко за «лом по розетке». Зал втянул воздух обратно.       Вторая сшибка вышла нервной: соперник прибавил плечо лошади, поставил щит на пол-листа, пытаясь заставить удар уйти в пустое. Ирдан не купился; на три темпа раньше ссадил Златника в низкий, пружинящий вынос, перенёс вес на внутреннюю — и внезапно «укоротил» копьё на ладонь. Встреча получилась сдвигом — чужой наконечник стукнул по гребню наплеча, а его собственный — в «окно» щита, куда обычно пролезают только плохие сны. Синий сюрко метнулся вбок, седло выжало скрип, но всадник удержался: три пальца, три удара сердца, три ругательства в шлеме — и снова строевая линия. Судьи — ещё балл в сторону белого лиса.       В третьем прогоне «лев» пошёл на всё: щит закрыли почти целиком, корпус уложили за переднюю луку, лошадь вытянули так, что храп остаётся позади. Это опасный жест — можно «вклиниться» и перевернуть обоих. Ирдан, вместо силы, выбрал тишину: дал Златнику полусекунды «посмотреть» и увёл копьё на пол-дюйма ниже цели. Столкновение взорвалось брызгами щепы, в щите у противника появилась дыра, как лунка для кольца; тот качнулся, пытался поймать равновесие стременем — и не поймал. Падение вышло некрасивым, но честным: не рывок, а отложенный проигрыш, когда песок внизу внезапно становится стеклом. Колокол коротко звякнул. Первый заезд — за Ирданом.       Во втором круге ему достался «павлин» — известный в зале болтун клинка, превосходный в жестах и быстрый глазами, но склонный к спектаклю. На первом проходе тот «поплывал» копьём на публику — встретил барьер плоско, наткнулся на коронель Ирдана, как на холодный довод, и ушёл из седла не вниз, а вбок — красивым броском, которым в трактирах потом будут хвастать. Второй и третий ему уже не понадобились. Толпа смеялась добрым смехом; герой помахал рукой и, почёсывая ушибленное ребро, поклонился ложе.       Финал собрал под собой шум — как грозовую воду в кяриз. Против офицера вышел молчаливый тяжеловес с чёрным щитом и клеймом в форме молота на нагруднике. Ставка — не на хитрость, на прямоту. Они разошлись, развернулись, заряжали одновременно. Первый удар — ничья: оба сломали древки без сдвига, в мишенях звякнул металл, плащи взвились. Второй — решил конь: чёрный, на полкорпуса мощнее, подал круп в момент встречи — и наконечник противника ухнул Ирдану в нагрудник. Златник выдержал, словно в него привинтили новый позвоночник; всадник остался. Судьи — молчат: очков нет, потому что редкость — «удар без выгоды».       Третье сближение стало тягучим, как мёд в прохладе: оба знали, что сейчас не о красивом треске, а о том самом сантиметре. Ирдан сделал то, чего от «простофили» никто не ждёт: в последний миг чуть приотпустил стремена, согнул пояс, «смягчил» торс — и удар принял не кирасой, а всем ходом тела, как рыбак — вал рыбы на мокрую сеть. Корпус выжил, копьё пошло ровно, коронель села в большой «гвоздь» щита противника — и дыра стала дверью. Чёрный качнулся, дёрнул повод; задняя лука ударила его в бедро; тяжесть доспеха перевесила — и глухой звук сказал, что песок принял ещё одного.       Зал выдохнул, как печь, когда готов хлеб. Трубач дал положенную трель. Ирдан повёл Златника победным кругом — не раскидывая рук, не ломая улыбок, а так, как ведут товарища домой после длинной службы. На уровне королевской ложи он приостановился, снял шлем; свет скользнул по волосам и зацепился за ресницы. Жеребец тихо фыркнул — будто просил: «не задерживай — хочу овса».       Вместо очередного венка он протянул Дори другой дар — не яркий, а редкий: белёсый, словно из стекла, цветок с перламутровыми долями, тонкими, как крыловые перья у самых концов, с сердцевиной, где серебро лежит пылью, а стебель пахнет дождём.       — Согласница, — сказал он просто. — Цветёт на солёных отмелях нашей Реки Согласия, выживает там, где берег и вода спорят, чья очередь. Держат двое — звенит. Стоит одному отпустить ладонь — смолкает. Мне показалось… вам по нраву вещи, которые существуют на хрупком равновесии.       Девушка коснулась чашечки — не притягивая к себе внимания, а будто пытаясь услышать, что у него внутри. Прожилки откликнулись тончайшим играющим шумком, как стеклянная нить, задетая ногтем. Подарок не кричал «смотри», он помнил «слушай».       — Вы держали линию, — произнесла она негромко, — когда остальные держали позу. Благодарю.       — Это конь, — привычно спрятался Ирдан за товарища. — Я лишь не спорил с ним в нужный момент.       — И это редкость, — закончила она за него. — Не спорить.       Он поклонился коротко — военный жест без жеманства — и повёл Златника к выезду, принимая из рук оруженосца новый венок, от которого отказываться было бы неучтиво. Толпа шумела, но этот шум не мешал.       Вечер сворачивался в аккуратный кожаный чехол; флажки задумчиво перекидывались жестами; а на столике в её покоях через час ляжет прозрачная «согласница» — вещь, которая не станет добычей хроник, зато останется тихим звоном на случай, если кому-то из двоих захочется проверить: идут ли они всё ещё в ногу.       Потом — «после»: сладкая музыка разговора, усталость, изменившая вкус воды, улыбки тех, кто не знает, о чём думать первым. Всё это отступило, когда она, как обещала, пришла к его дому.

***

      Фонтан у лестницы — любимый кускок двора. Камень затёрт от ладоней, бортики холодны даже летом, а в чаше — потамиды: годы не стерли их улыбок. Мальки-девочки, высеченные из воды, стояли на коленочках; волосы — струями; ступни — из быстрого потока. Дори опустила пальцы — капли прыгнули на ладонь; она шевельнула кистью — и из тонкого движения выросла игра: пара крошек сорвалась с места, побежала по поверхности, водя руками, как девы на берегу. Радужная плёнка на миг показала воронёный контур крыльев и тут же распалась в россыпь точек.       Он опаздывал. Она сидела спиной к ступеням, и слышала шаги — не сразу, а как слышат перемены давления: с тембром собственных дыханий. Не оборачиваясь, уколола воздух кончиком носа — приветствие беличьему терпению.       — Наяды? — спросил он — голосом, из которого вынимали лишнее, как косточки из рыбы. Он встал в двух шагах; одну руку положил на бедро — привычка; другой едва коснулся ремня.       — Красиво же, — улыбнулась она, не сдерживая ушей. — Энед научил перед уходом: «пусть играют — и тебе легче».       — Совещание? — он, казалось, избегал главного — нарочно или по-доброму, — не спешил углубляться.       — По плану, — сказала Дори. — Завтра вечером из Кластена — несколько судов по Морю Согласия. Датронские посыльные передали, что готовы подписывать на общих условиях. Наш человек уже на пути к ним, но… не будем спешить с радостью.       Он молча погладил воздух ладонью — как будто снимал невидимую пыль. Потом посмотрел прямо — без игры.       — К концу недели — на мой стол: маршрут вашего похода, точная смета провизии, список людей, которых берёте с собой. И ещё. Я не хочу слышать от короля претензий о согласовании: решите с ним сразу. Если мне что-то не понравится — отменю. Поход — риск ради детской прихоти. Если «что-то пойдёт не так», — я сообщаю в замок, вы возвращаетесь, и точка. И, прошу помнить: я — не ваш мальчик на побегушках, теперь с этим к телохранителю — Ирдану Вагдрефу. Должность высокая, полномочия достаточные. Не бросайтесь словами, не требуйте невозможного и не превращайте вылазку в игру.       Она слушала, чуть приоткрыв губы. Вечерняя луна, поджимая солнце за горизонт, рассыпала серебро по его волосам, и он — чёткий, прямой — казался ещё красивее. Трудно было спорить — даже там, где хотелось возразить; легко было соглашаться — даже там, где следовало колоться.       — Я пришлю, — ответила она мягко. — Даю слово: ни одной «игры». Маршрут будет выстроен, провизия — просчитана, люди — по именам. С отцом поговорю сегодня же, после ужина. Вы не мальчик, — она на секунду задержала взгляд на его ладони, — вы человек, которому доверяют — я это уважаю. И всё же… позвольте мне быть принцессой не только по этикету. Я обязана видеть страну — не из окна.       Он кивнул — коротко, без пышности.       — «Видеть» — в списке опасных глаголов, — сказал и позволил себе пол-улыбки. — Но я услышал Вас. Идите отдыхать.       Она повернулась к фонтану, шепнула потамидам «разойтись»; вода легла ровнее. На ступеньках стало прохладно. Вечер — как тонкая шерстяная шаль — обнял двор. В этой мягкости было место и для упрямства, и для покоя.       Она поднялась.       — Тогда — до завтра, господин де Лапруэ, — произнесла с тем самым «Вы», которое одновременно и дистанция, и признание.       Он поклонился так, будто отмерил точно нужный градус — не больше.       Она ушла — не оборачиваясь, чтобы не подарить слабости ни одной лишней секунды. Внутри уже шли списки: имена, роли, запасы, метки на карте, где обрывается тропа и начинается риск. За углом, в полутёмном переходе, Ирдан — растерянный и бодрый одновременно — отбивал хвостом тихий ритм дорожной лихорадки.

***

      Ночь вползала в коридоры, оставляя лампам золотые озёра. Дворец, словно духовой инструмент, переходил с дневной поры на ночную, и каждая створка, каждый ковёр знали свою ноту. Принцесса шагала в этом такте ровно, как по размеченному полю: то, что влечёт, то, что болит, то, что ждёт. Мир принимал её — и слегка сопротивлялся, как вода ладони.       В дальнем крыле, где живут бумаги и решения, переписывали распоряжения, ставили печати, пересчитывали мешки с сухарями, согласовывали порции солонины, составляли список лекарей, расспрашивали, каких кузнецов брать для исправления мелких поломок в пути. На полях делали пометки: «шаман», «поводырь», «двое на лодку», «не брать флейту». Кто-то списал три полуношницы в резерв — «на всякий случай». Кто-то отметил вольную лодью на южном рукаве — «на подхват».       Сверху, из тёмных стеклянных квадрантов, смотрела луна — строгая, немногословная. Её свет стелился по полу и ловил на лету пыль, как слушатель — случайные вздохи в паузах. Принцесса остановилась на секунду у окна, положила ладонь на холодный подоконник, ощутила камень — живой, тяжёлый, уверенный. И — пошла.       Впереди — «конец недели», планы, проверяющие нервы, как штурман — карту на швах. И ложь — о которой нельзя рассказывать. Предательство то себя или других - уже не важно. Не раз и не два. Но и не за первый щелчок. «Не верь лисицам» - твердили драспарцы. «Не ведись на сладкие слова лживых ангелов» - писали на бумагах в тавернах Рории. А сегодня — уснуть. И не забыть: в чужом животе лишь воздухом осталась маленькая память о её руке — аккуратная, но без штопки. Капитан смеётся, служанки шепчутся, лис учится уважать тишину, а город, как огромная книга, переворачивает страницу. Веосия дышит: между вдохом и выдохом есть место для той, кто собирается видеть небо не сквозь стекло.