Две ненужных пары ног

Антон въехал в палату, сонно потягиваясь. Дима что-то читал, лёжа на своей кровати. Шастун подкатил к окну, нагибаясь к тумбочке. Парень шарил внутри руками по обоим полкам, но безуспешно. Захлопнув дверцу, Антон отдёрнул одеяло. Затем — подушку. Ничего. Пальцы полезли под матрас. Тоже ничего. —Дим, ты мой дневник не видел? —Чего? —Ну, такой небольшой, чёрный... —А, чёрный, — неожиданно встрепенулся Позов. — Так его Арсений Сергеевич ещё утром забрал. —Как забрал? Кажется, в тот момент всё тело замерло, окаменело. В голове стучало одно: «не может быть». —Я раньше тебя проснулся сегодня, до проверки, — начал объяснять Дима. — Смотрю, ты у окна в своей коляске сидишь. Я позвал тихо, ты не ответил. Спал. Потом дверь скрипнула, я притворился, что тоже сплю. И тут Арсений Сергеевич вошёл. Увидел тебя. Смотрю, что-то чёрное такое забрал из твоих рук, на тумбочку бросил. А потом тебя на кровать перенёс, — Позов мечтательно улыбнулся. — Знаешь, так аккуратно. Потом ещё и одеялом закрыл. А когда уходить собирался, помялся немного около тумбочки, затем взял эту твою книжку и вышел. Антон сглотнул, ярко представляя себе всё, описанное другом. —А что? — спросил Дима. Но тут Шастун, наконец, уже пришёл в себя. —Какого хрена ты не остановил его? — злобно закричал парень. — Притворился, что спит он, — передразнивал Антон. — Тоже мне, друг! —Но я... —А этот дневник мне, знаешь, как дорог? Нет, не знаешь! — Шастун продолжал, задыхаясь от собственных криков. — Потому что тебе сделают сраную операцию, и ты выйдешь отсюда, как новенький. Да ещё и любимый всеми. А я? Я застрял в этой грёбанной уродской больничной жизни своими тупыми ногами, как в засохшем бетоне, — Антон яростно колотил по ляжкам ручкой. — И я бесполезный абсолютно! Полнейшая обуза. Но у меня хоть мечта была, а теперь — всё. Все мои надежды смыло к чертям! — Шастун тяжело дышал, смотря на продырявленные ручкой пижамные штаны. — И хватит пялиться, — огрызнулся парень. И резко поехал к выходу, нарочно хлопая за собой дверью в надежде, что в палате всё задрожит, поддакивая его словам. **** Шастун стремительно гнался к главным воротам: больницу обрамлял железный забор. Хватит с него. Он сейчас выедет, и утонет в безразличной, толкающейся толпе, которая растопчет его на раз-два. Или неуклюже подвернётся под машинку на перекрёстке. Но не без разницы ли? Уж лучше так, чем стараться проглотить солёный ком ненависти. —Антон! — донеслось из-за спины. — Ты куда? —Подальше отсюда, — буркнул парень, активнее крутя колёса. Но Арсений всё-таки догнал его, останавливая за плечи. —Что случилось? — беспокойно спросил врач. —Вы забрали мой дневник! — выкрикнул Антон. — Вы не можете так поступить со мной. Это единственное, что у меня осталось. —Тот чёрный блокнот? — переспросил Арсений. — Я забрал, потому что из-за него у тебя и бодрости никакой, и зрение ты портишь. Я уже пять ночей подряд наблюдаю одну и ту же картину. Как ни загляну: ты сидишь на кровати с блокнотом у окна. Даже без лампы! Я не хочу, чтобы тебе было хуже, Антон. —Хуже? — начал заводиться парень. — У меня ноги почти воображаемые! Да и жизнь вся, как в тумане. Этот дневник — единственное, что мне помогает. В этом дневнике я... «Уже месяц пытаюсь придумать, как признаться Вам»? Глупости какие. Антон, на самом деле, не злился. Он боялся. Боялся, что Арсений что-то — всё — прочитает и увидит рисунки. После такого позора Шастун точно сбежит. —Антош, у тебя кровь, — перебил Попов. Парень слегка зажмурился, когда тот прижал к его носу салфетку и едва коснулся кожи. —Да не надо мне ничего! — всё-таки крикнул он, отпихивая чужую руку. Арсений не успел ничего ответить. Парень уже катил обратно с завистной скоростью. **** Антон въехал в туалет, заворачивая к кабинкам и останавливаясь перед зеркалом. Дыхание ещё не восстановилось. Лёгкие горели, моля о воздухе. Горло болело от недавних криков. Антон хмуро смотрел на своё отражение. Растрёпанная русая чёлка, тонкие волосы, бледные болотные глаза, слипшиеся от слёз ресницы, вытянутый ровный нос с тупой родинкой-прыщём на кончике, под правой ноздрёй — запёкшаяся кровь, покусанные губы. На самом деле, Антон был симпатичным. Наверное, кому-то мог и приглянуться. Но вся возможная привлекательность заканчивалась внизу живота. А дальше — худые, неподвижные ноги. Ну, и смысл во всём остальном? Парень то ли тяжело вздохнул, то ли всхлипнул, проявляя далёкое воспоминание. **** Антон сидел в том же чёрном инвалидном кресле. Кабинет психолога особого доверия не внушал. Весь такой чистенький, «прилизанный». Как и сам мужчина, сидевший на кожаном диване напротив. —Я не могу мастурбировать на тех, кто мне в обычной жизни безразличен, — произнёс Антон, увлечённо крутя браслет на запястье. —Почему? —Потому что для меня это не просто процесс самоудовлетворения, какой я считаю настоящим грязным извращением. Для меня мастурбация как оголение своих чувств, посвящённых определённому человеку. —А у тебя такого человека нет? — прищурился мужчина. —А Вы думаете, легко полюбить кого-то, понимая, что сам — калека? — ответно спросил Антон. —Ты сам себе противоречишь. Любовь, по-твоему, — это ведь чувства: сильные и искренние. И ты прав. Шастун закатил глаза. —Когда перестанешь думать о себе, только как о больных ногах, и начнёшь — как о человеке, тогда поймёшь: влюбиться проще простого. **** Антон горько сглотнул и неожиданно даже для себя резко замахнулся. Костяшки больно врезались в стекло, оставляя на нём паутину царапин. Парень отдёрнул руку, прижимая к губам окровавленное место. —Антон! — послышался знакомый голос. И Шастун испуганно заехал в последнюю кабинку, закрываясь на защёлку. —Антон, — донеслось снаружи. — Прости, я не хотел обидеть тебя. Знаю, ты злишься... «Неправда», — подумал парень. — «Только на себя». —...Но я правда не хочу, чтобы ты расстраивался. Я ж прости хотел как лучше. Взрослые все такие зануды, — в голосе мелькнула досадная улыбка. Антон не ответил. Лишь прислонился затылком к двери, поджимая губы и надеясь ещё раз услышать этот голос. Арсений тоже теперь молчал. Он уткнулся лбом в ту же дверь кабинки, кладя руку чуть ниже. И только тонкая грань разделяла голову одного и ладонь другого. И оба думали об одном: «Не молчи» **** Антон ёрзал плечами и спиной, сбивая простынь. Руки нервно теребили края одеяла. Он не мог уснуть, беспокойно переворачивая голову с одной стороны на другую, так и не понимая, как лучше. Антон не мог уснуть, пока его дневник находился у Арсения. Там было столько неуместных рисунков и глупых, как ему казалось, записей. Парень всегда хотел и пытался быть лучше в присутствии врача. Но любое остроумие и неплохие шутки могли быстро уйти в ноль, если Арсений заглянет в книжку. Там все мысли парня были полностью обнажены. Были простыми, местами глупыми, наивными, детскими. Просто бред больного. Антон не мог уснуть без своего дневника. Ведь это был не просто сборник ежедневных отчётов. Не пустые слова. Там хранилась вся жизнь Шастуна. Вы, может быть, начали возмущаться, ведь до этого подарка-ежедневника были и другие больницы и здоровые ноги, в конце концов. Но Антон вам сам ответит: «Всё, что было раньше, двинулось тяжёлым составом и унеслось далеко, в прошлое. Если захочу что-то вспомнить — не вопрос: по рельсам нетрудно дойти обратно. Но только мне этого не надо. Пусть хоть потонет это всё неудачным кораблём. А я останусь сверху: сухим и невредимым. Я медленно взбираюсь к верхушке моего собственного Эвереста, где меня ждёт настоящее счастье. Я верю. Я доберусь дотуда. Ведь, наконец, я чувствую себя живым.

апрельский день, когда Арсений обнял меня, №5»

Да, вся жизнь Шастуна хранилась в маленьком дневнике. «Не слишком ли мало и тесно для целой жизни?» — снова спросите вы. Но жизнь ведь, она и правда такая. Мы не запоминаем дотошно каждую минуту. Только самое важное. Исключительное. Так что нескольких десятков страниц вполне хватало. Всё состоит из отрывков: счастливых и не очень. Но каждый выкладывает удивительную и оригинальную историю. И этот пазл мы собираем всю свою жизнь.