Две ненужных пары ног

Иногда Антон думал, что быть в коме — лучше, чем быть на его месте или получать раковые диагнозы. Ведь дети, лежащие в коме, даже не подозревали в тот момент, что с ними что-то не так. Не думали о том, сколько упускают, пока не сдвигаются с кровати. Не злятся и не плачут из-за своей затяжной болезни. Посмотришь на них: просто лежат, сопят себе. На вид так спокойно и хорошо, что невольно думаешь: «Я б за такое и ноги отдал» А потом: «Они ведь проснутся и, наверняка, снова смогут ходить» Последняя мысль жгла где-то в носу, и Антон чихал. Нет, дети в коме — это всё-таки отдельная история. О которой не очень-то и хочется думать. А после истории с дневником думать не хотелось вообще ни о чём. Шастун решил поиграть в «спячку». Он лежал на кровати целыми днями, не выходя на улицу и даже на банальные обеды, завтраки и ужины. Арсений приносил ему еду прямо в палату и оставлял поднос на тумбочке. Он, конечно, пытался сам накормить Антона пару раз, но тот лишь зло огрызался и прогонял его. Когда тот уходил, парень иногда всё-таки приступал к еде, но чаще — не трогал, либо прятал куда-нибудь, чтобы потом не ругали. На самом деле, Антон не спал. Просто лежал, уткнувшись носом почти в стену. И ждал. Ждал, когда придёт Арсений. Он узнавал его по шагам. Конечно, не начинал разговаривать. Просто кричал, и жаловался, и просил уйти. Но, как только дверь за врачом захлопывалась, парень жалел. Еда, которую приносил Арсений, была вкусной. Антон начал замечать иногда те блюда, каких не было в меню столовой. Это удивляло. А если же Попов не заморачивался и приносил больничную стряпню, то на подносе обязательно ещё лежало какое-нибудь яблоко, очищенный апельсин, печенье или конфеты. Но Антон продолжал беззвучно бунтовать. Вот уже с пол недели он ни с кем не разговаривал, игнорируя даже Диму. **** Арсений остановился напротив шестой палаты и по обыкновению успокаивающе вдохнул и выдохнул перед тем, как войти. —Арсений Сергеевич, — одёрнул его Дима, подкативший сзади. — Я думаю, он не захочет Вас видеть. —Я знаю, — грустно улыбнулся врач. — Но он так лежит уже вроде как пятый день. Он не выходит на улицу, лежит там у себя в темноте. Пропустил «Банный день», наверняка, ему нужно помыться, — Арсений поморщился, вспоминая запах, стоящий в палате последние дни. — Я подозреваю, он даже не ест то, что я приношу ему. А сегодня у него должен быть массаж. —Я понимаю, — отозвался Дима. — Но Вы не обижайтесь на него, ладно? Он, конечно, ведёт себя иногда, как ребёнок. Но, на самом деле, он на Вас не злится. Арсений что-то ответил, потрепал Димку по недавно чуть отросшим волосам, и пошёл дальше по коридору. Он что-нибудь придумает. А пока нужно проверить других. Но в голове всё равно звенели отголоски слов Димы. **** Дверь со скрипом отворилась, и кто-то вошёл. Антон сразу понял, что это не Арсений. —Давай, Антон, убирай одеяло. Надо массаж сделать, — сказала какая-то незнакомая женщина, садясь рядом с кроватью. —А мне обычно Арсений Сергеевич делает, — парень с недоумением посмотрел на медсестру, крепко вцепившись в одеяло. —Арсений Сергеевич попросил подменить его сегодня, — спокойно ответила женщина. —А он не сказал, почему? — не унимался Антон. —Не помню. Сказал вроде что-то, мол, он только тебя сбивает, не даёт расслабиться, оттого и толку в массаже будет ноль. Грубые руки начали шевелить онемевшие пальцы. Но Антон ничего не чувствовал. Нет, он, конечно, ничего не чувствовал, и когда Арсений делал ему массаж. В смысле, не чувствовали только безнадёжные ноги. А вот всё остальное улавливало какую-то невероятную нежность и заботу, и пыталось дать то же самое в ответ. Но сейчас Антон вообще ничего не чувствовал. Ему казалось, он даже забыл, как дышать. В глазах всё поплыло. Страх, что Арсений больше не придёт, не заговорит с ним, не улыбнётся ему, оказался сильнее любой злости, обиды и ненависти. **** Если Арсений не идёт, значит, Антон сам его к себе притянет. Не по-настоящему, правда. Но парень вдруг вспомнил про книжку с трогательной запиской на первой странице. Всё равно делать было нечего и кровожадная скука вот-вот бы сожрала его совсем. А ещё, взяв в руки книгу, Антону показалось, что Арсений прямо сейчас рядом с ним. Парень подвинулся, освобождая место для воображаемого врача, и шумно перелистнул страницу. **** «Мемуары. Из Египта» Так называлась книга американского писателя, которую подарил Антону Арсений. Во время чтения парень ненароком удивлялся, как истории детства в такой невероятной чёткости и красках сохранились за несколько десятков лет. Прям как древние пирамиды. Антону нравилось. Во-первых, с того момента, как отец забрал у него книги и вообще запретил к ним подступать, Шастун даже как-то и отвык от этого всего. Поначалу думал, что просто не сможет существовать. А потом встретил Арсения. И, казалось, всё остальное уже неважно, когда на него смотрели голубые блестящие глаза. Но сейчас этих глаз, к сожалению, не было рядом. И, как ни старался Антон, образ в мыслях вырисовывался весьма расплывчатый. Хоть книга читалась и легко, Антону было трудно сразу осилить слишком много. И вот, после двадцатой страницы буквы лениво наклонялись, и Шастун даже не заметил, как уже не читал, а просто пробегался по белым промежуткам между напечатанными строчками. Но всё-таки не бездумно. Помутневшие зелёные глаза писали невидимыми чернилами свою историю. **** «Девятнадцатого апреля тысяча девятьсот девяносто первого года я, Антон Шастун, впервые увидел этот мир. Хотя, увидел ли — вопрос спорный. Но этот мир точно меня увидел. Мама рассказывала, что с самого начала происходили какие-то сбои. Жизнь началась с неудач. По-хорошему — или, для меня, по-плохому — я не должен был родиться вообще. Но когда меня всё-таки положили на мамин живот, и я впервые заплакал, врачи сказали, что это чудо. Мама считала, что правильный выбор имени очень важен. Она вообще верила во всякие приметы, предсказания и что-то ещё. Даже в Бога. Поэтому она назвала меня Антоном, что означает: «вступающий в бой». Из-за этого, она считала, я справился в самом начале. Если не ошибаюсь, там ещё есть другая расшифровка. «Достойный похвалы». Это, по-моему, как-то больше походит на меня. Только я бы сказал по-другому: «просящий похвалы». Сам всегда за это себя ненавидел, но я всё время нуждался в поощрениях. Особенно словесных. Мама ушла от нас, когда мне было двенадцать, и я остался с отцом. Он никогда не валил какую-либо вину на меня, а если и был строг, то, пожалуй, по делу. Но мне всё равно казалось, что со мной что-то не так. Будто, когда ушла мама, что-то внутри меня сломалось. В школе и где-либо ещё я не пользовался популярностью. Вообщем, был частью массовки, как-то так. Но почему-то иногда такие, как я, подвергаются дурной заинтересованности со стороны других, кои лезут вперёд и стремятся в лидеры. Я имею ввиду издевательства и подколы. Не знаю точно, издевались ли в тот вечер надо мной, но лето две тысячи девятого сгустилось надо мной роковой тучей, а не обрадовало жарким солнцем. На выпускном случилась авария. А потом я узнал, что у меня паралич: отказали ноги. Сначала я не верил. Думал, это скоро пройдёт, как раньше проходила простуда, или заживали синяки. Но я ошибся. Оказалось, требовалось чудо, чтобы справиться с ужасной болезнью. Это чудо я искал в каждой больнице. За полгода я побывал в трёх. Если честно, это было ужасно. Больница — вроде круто. Всегда среди множества других ребят. За тобой ухаживают. Если что плохое и случается, нажал кнопку — и все бегут к тебе. Так я думал, пока не понял, что это тюрьма. Я как в клетке. Птица с обрезанными крыльями — смейтесь, сколько хотите. Всё это казалось мне то ли зверинцем, то ли цирком уродов. Я ненавидел попадаться другим на глаза: у них были настоящие проблемы. А я что? Просто вечно сидящий парень. Я только однажды встретил такого, как я. С такими же неподвижными ногами. Он такое с ними вытворял! Кожу уродливо украшали многочисленные шрамы, синяки и ожоги от сигарет. Тот парень сошёл с ума, вроде как. Его задержали у открытого окна на втором этаже нашей комнаты. И куда-то увезли. Больше я его не видел. Я боялся, что меня ждёт то же. Очень сложно улыбаться в ответ насмешкам и одиночеству. Иногда приходили небольшие театральные труппы, пытались нас развлечь. Я старался не засмеяться. Мне и смешно-то было от удушающей нервной боли. Я бы хотел радовать людей, а не заставлять их пытаться развеселить меня; от жалости. В середине весны две тысячи десятого меня перевели в другую больницу. Почему-то я грезил, что это — мой последний шанс. Там у меня появился первый настоящий друг. Для меня эта встреча была внезапным вторым дыханием. Я больше не стеснялся улыбаться, смеяться, плакать. А ещё я встретил Арсения Сергеевича. За его спиной я тоже считал его своим другом. Я никогда не встречал такой доброты и заботы. Вы, конечно, можете спросить про маму. Но я вам отвечу: это другое. А вот возиться — причём абсолютно искренне, не по принуждению — с совершенно чужим человеком... У таких людей, наверное, особенное сердце. Арсений Сергеевич первый, кто вселил в меня надежду. Другие говорили, что мне самому нужно прилагать усилия, помимо массажей, капельниц и прочего. Мол, всё от меня зависит. А я не знал, что мне нужно делать. Помните моё имя? «Достойный похвалы»: раньше я менял первое слово, не мог применить его к себе. А Арсений Сергеевич оставил от этого только «достойный»: и похвалы, и заботы, и счастья — всего. Может, это весенняя аллергия так странно проявляется у меня в этом году. Но что-то я сомневаюсь. Какое-то странное чувство расползается внутри меня, бурлит вместе с кровью, приливает к сердцу и уходит в низ живота. А то, что сломалось семь лет назад, как будто починилось чудесным образом и заработало с новой силой. Может это всё глупости, но... Арсений Сергеевич! Я, кажется, влюбился...» **** Когда Антон проснулся, настенные часы указывали на девять. В ногах парня валялась полуоткрытая книжка. Шастун повернул голову набок. На тумбочке стоял новый поднос с ужином. От еды исходил приятный аромат: ещё тёплый парок. Но привлекло Антона не это. На краю подноса лежало что-то чёрное: его дневник. Парень схватил книжечку и начал листать знакомые страницы, пробегая по бумаге взглядом, широко открыв глаза. Когда началась ещё не заполненная часть, Шастун закрыл дневник и прижал к груди, зажмуриваясь и по-дурацки улыбаясь. Отложив книжечку на место, его рука вдруг коснулась чего-то холодного. Ваза. На тумбочке стояла маленькая вазочка с сиренью: невероятно пахучей и совсем свежей. Антон с наслаждением водил носом, едва задевая фиолетовые цветочки. И вдруг чуть не подпрыгнул на кровати. Парнишка быстро заглянул в тумбочку и достал моток белого скотча. Теперь стекло уже было чистое, можно было «писать», даже не вставая с места. Липкая ленточка заскрипела. Антон шикнул, будто та от такого могла замолчать. Он вывел на окне белыми полосками:

«Прости»

Места не хватило, и Шастун добавил чуть ниже:

«те»

Хоть нужное окно напротив было тёмным — ведь, может, Арсений ещё не ушёл из больницы — Антон удовлетворённо улыбнулся, веря, что тот обязательно прочтёт его послание утром.