Две ненужных пары ног

Одежда неприятно липла к разгорячённому телу. Зеркало запотело, и Антон не удержался, нарисовав пальцем смешную рожицу. Парень вышел из ванной, на ходу обтирая полотенцем мокрые пахучие волосы, и двинулся по коридору к своей комнате. Дверь была чуть приоткрыта. За ней было как-то слишком тихо, лишь пол чутка поскрипывал. Так что Шастун невольно напрягся, но всё-таки толкнул холодную ручку. И замер. Отец стоял к нему спиной, но даже так легко можно было понять, что в руках у него ни что иное, как тот самый дневник. Антон похолодел. Мурашки мерзкой моросью застучали по бледной коже. Парень сглотнул, стараясь дышать как можно тише, а вообще — мечтая исчезнуть. Наконец, Андрей взглянул в зеркало и, завидев сына позади себя, повернулся. —Это что такое? Голос был ровный, твёрдый и раздражённый. Ещё чуть-чуть, и тетрадка бы сама загорелась в его руке. —Я ещё раз спрашиваю, — уже громче. — Что. Это. Такое. Антон молчал. И без того слабые ноги готовы были подкоситься в любой момент. Во рту пересохло. Но язык боязливо спрятался за зубами, не рискуя даже высунуться и облизнуть губы. Не получив ответа и не заострив на этом внимания, Андрей продолжил дрожащим от гнева басом. —Я ищу для тебя лучшую больницу! Лучшего в городе врача, ну, золотого просто человека! И не только в переносном смысле: денег я тоже выложил прилично. Вымаливаю это место, эти препараты, этого сраного Арсения Сергеевича. Просто в доску расшибаюсь, чтобы ты поправился... А ты — что? — мужчина затряс листком с рисунком, тыча в бумагу пальцем. — Рисуешь этого самого Арсения во всех возможных позах! Какого вообще хрена? Антон не узнавал своего отца. Перед ним был совершенно чужой мужчина с отвратительно красным лицом и раздувающимися ноздрями. Андрей сейчас казался настоящим чудовищем, готовым излить из своей пасти убийственный огонь. —Мы твои сраные ноги лечим, а у тебя, оказывается, с башкой беды! Ты что, хочешь закончить как этот... как его... Витя? Парень вздрогнул, вспомнив многочисленные шрамы и ожоги на ногах своего соседа по палате в предпоследней больницы. Антон не знал, что с ним случилось дальше. Только помнил худой силуэт у окна, от которого того оттаскивали аж четверо работников. И последним, что сказал ему Витя, было: «Живи» Процеженное сквозь зубы, почти шёпотом, лично Антону. Потом парень по-сумасшедшему улыбнулся, и его куда-то забрали. —А что он сделал? — тихо спросил Шастун, еле шевеля бледными губами. —Повесился, — так же тихо, но почему-то совершенно спокойно ответил Андрей. — Меня просили не отвечать тебе на расспросы, почему он не возвращается, но тебе уже давно не пять. Антон сглотнул. Папа, конечно, внедрял его в жизнь, показывая всю её реальность и суровость, но всегда старался сделать это аккуратно. А тут — просто в лоб! —Но ладно ещё Витёк твой! — снова повысил свой тон мужчина. — У него свои тараканы... Шастун покачнулся, не веря своим ушам. Вот так легко он перевёл тему? Будто одна смерть — лишь пылинка, и судьба человека, каков бы он ни был, ничего не значит. И главным для него было только оградить себя волшебным забором от «не таких», закрываясь в своём «нормальном» мирке. И Антона с ним рядом, похоже, точно больше быть не должно. —...Но ты! — тем временем продолжал Андрей. — Здоровый же был пацан. Где тебя так шибанули? От тебя всего лишь надо было слушать и выполнять то, что Арсений попросит, а не... Мужчина запнулся, не желая даже говорить об этом вслух. —Влюбляться? Антон сделал это за него. Глаза напротив налились красноватым блеском, венка на лбу злобно запульсировала. Не такой реакции ведь ждал Андрей. Извинений — да. Оправданий — ну, хоть что-то. Скажи же хоть что-то, Антон! Но Антон лишь смотрел куда-то мимо отца, в стену. Мужчина уже не казался ему монстром, в руке которого дневник вот-вот должен был воспламениться. Он был просто жалок и отвратителен. —Я всегда думал, что любовь — как время, — тихо начал Антон, всё ещё смотря сквозь отца. — Правильное время или нет: кто-то когда-то решил это всё за нас. Но только нам решать, как им пользоваться... На лице вдруг появился лёгкий румянец, а уголки губ нервно дёрнулись робкой улыбкой. —...И так же с любовью. Чему бы ни учили с детства и на чём бы ни настаивали, сердце не обманешь. Любовь может быть короткой, глупой, сильной, но никогда — правильной или нет. Ведь это чувство. Антон, наконец, решился и посмотрел в глаза отцу. —Ты, вот, сейчас злишься. А мог бы радоваться или ещё что-то. Но разве за нас могут решать, что чувствовать и к кому? Андрей пару минут стоял в немом ступоре. А былая смелость Антона мигом исчезла, стоило тому вновь заговорить. —Ты, Антон, сумасшедший. И пока твоя голова забита прочими непристойностями, мне стыдно называть тебя своим сыном. Мужчина говорил тихо, но громкость постепенно увеличивалась, точно подступающая опасность. —Я не знаю, каким боком ты поправился, но лучше бы ты так и катался с больными ногами, только оставаясь человеком. У Антона поплыло перед глазами, а лодыжки заныли, будто в ответ на услышанное. —И чёрт знает, как ты докатился до такого стыда, но и ежу тут понятно, что у тебя голова больная. Ты всё придумал. А Арсений просто выполнил работу по своей части, ты ему не нужен. И если ты продолжишь бегать за каждым, кто на тебя хоть раз ласково посмотрит, то очень быстро станешь тряпкой. Тряпкой, ложащейся под сотни чужих ног. Тряпкой, которая очень скоро сотрётся. Антон сглотнул подступивший прямо к горлу ком. Ещё одно подобное заявление, и его вырвет. Живот крутило от нервов и злости. —Либо ты сам сейчас признаёшь свою вину, и мы выбрасываем этот чёртов дневник... Андрей остановился в ожидании, что Антон согласиться, и второго условия не потребуется. Но мальчишка молчал. —...Либо ты прямо сейчас выметаешься из моего дома, сраный подонок! Андрей уже кричал, не думая ни о позднем часе, ни о запуганном и без того сыне. Да и каком «сыне»? Никаким сыном Антон уже для него после такого не был. Шастун вдруг отмер, одним движением налетая на мужчину и вырывая несчастный дневник из его руки. —Блядский псих! Но Антон не слушал, наскоро кидая в рюкзак всё, что попадалось под руку. Настолько неаккуратно, что лампа на тумбочке подскочила и повалилась вниз, прямо на ногу. —Сраный... Антон не дослушал. Прихрамывая, выскочил в коридор, щёлкая замком. Но отец уже подоспел, самостоятельно выталкивая парня из двери, что тот час закрылась за его спиной. **** Арсений весь день ждал вечера, надеясь, что дома сможет быстро уснуть. Теперь шестая палата пустовала совсем. И Попов искренне молил всё и вся, чтобы хотя бы в ближайшее время не поступало новых людей. Арсений тут же смутился от подобной мысли. Вроде всё правильно. Он — врач, и его задача в том, чтобы оберегать других от всяких невзгод, а мечтой всегда оставалось то, чтобы все были здоровы. Пусть это и невозможно. С другой стороны, из чужих недугов и складывалась его зарплата. Так что новые пациенты должны были хоть отчасти и радовать, несмотря на огромный труд, положенный на их оздоровление. Но это тут всё было не при чём. Ему просто не хотелось заходить в шестую палату и видеть на той самой кровати у окна совсем другого человека вместо Антона. Арсений закрылся в комнате с коллегами, что наслаждались обеденным перерывом в полчаса. Но мысли отвлекали от их разговоров и вели совсем куда-то далеко. В голове уже оживала картинка, как через месяц-два или пускай и полгода он выходит в коридор и видит знакомое лицо. Антон улыбается и бросает, что, мол, решил заскочить на пару минут, вспомнить былое. Да только кто ж захочет такое вспоминать? Арсений мотнул головой, смазывая воображаемый образ. Только перед ним всё равно мерцали зелёные глаза, не желая растворяться вслед за всем остальным. Они будто говорили: «Не проси меня исчезнуть» **** Антон всхлипнул, потирая спину, которая отчего-то болела после резкого толчка. Парень закинул съехавшую лямку рюкзака обратно на плечо и поплёлся по лестнице вверх, стараясь сильно не надавливать на пострадавшую стопу. В голове эхом звучали слова отца: те, что тот выкрикивал на самом деле, и те, что не успел сказать. «Больной придурок.» «Я боюсь тебя. И таких как ты. И не хочу поддакивать и проминаться под это.» «Так ты решил использовать мой подарок?» «Ты сломаешь ему жизнь, если не отступишь.» «Таких как ты не любят. Просто не могут любить.» И куда-то в затылок больно ударило то хладнокровное: «Он повесился.» Витька. С рыжими кудрями и смешными веснушками. Он всегда шутил, всегда поддерживал Антона. Даже коротким «прорвёмся». И последнее его «живи», произнесённое шёпотом, стало для Шастуна громким лозунгом, без которого он, может, и не смог выполнить эту просьбу. А теперь Витька никогда не встанет, не почувствует то, что сейчас ощущает сам Антон: ведь он... М Ё Р Т В Большие жирные тяжёлые буквы делали это короткое слово невероятно страшным. Смерть — та самая мрачная сторона «навсегда», которое кажется ещё более длинным. **** —Арсений Сергеевич! — в комнату вошла молоденькая медсестра. — Вы же не забыли про операцию? Сегодня в десять. Арсений сглотнул. Он, конечно, помнил, но впервые за долгое время нервничал. Оттого, что боялся ошибиться, думая о другом. Оттого, что боялся, что на койке ему опять померещиться Антон. Оттого, что жутко измотался. Казалось, стоило б ему увидеть кровь, он бы свалился в обморок, как трусливая девчонка. Но Попов лишь надеялся, что все нервы от усталости, а сама процедура каким-то чудом отвлечёт его от творящегося в голове. **** Антон вышел на крышу. Было зябко. Уже и вечер так некстати подкрался, и сам пацан был одет слишком легко. Шастун остановился, оглядывая город огней, деревья, соседние крыши. Вдруг глаза скользнули к краю. Сейчас, будучи абсолютно здоровым, Антону открывались новые возможности. Так что можно было и на крышу взобраться, и так же легко с неё... спрыгнуть. А что ещё хотелось сделать с сердцем сейчас, кроме как разбить вдребезги? Только вместе с тем и самому надо было разбиться. Когда почти год проводишь, будучи больным, голова невольно забивается навязчивыми мыслями. «Плохая больница? — Убей себя!» «Новое лекарство всё равно не подействовало? — Убей себя!» «Надоело ждать? — Убей себя!» Но Антон больше не играл в эту бессмысленную игру. Не для этого страдал он, и врачи, и — главное — Арсений. Он-то ни в чём не виноват. И вряд ли в знак юношеской благодарности хочет увидеть мёртвое тело, распластавшееся по асфальту. Нет. Отец хоть одно, но сказал абсолютно правильно: Антон уже не пятилетнее дитя. И решать всё уже надо уметь по-взрослому. Но сначала надо было заглушить всю ерунду, что путалась в голове и жутко мешала. Антон закричал. Громко, протяжно, до боли в горле, сжимая ладони в крепкие кулаки и упираясь ногами в крышу под ними. Шастун кричал, пока воздух не закончился. Плевать было на тех, кто спит, и прочих, кому не было дела до других, кроме себя любимых. Антон на мгновение представил, что крик мог услышать и сам Арсений. Хотя, нет. Это невозможно. Парень закашлялся, горько сплёвывая рядом с собой. В носу саднило. Ноги уже еле держали его. Будто спасение от этого гордого и бессмысленного стояния на месте, на нос прилетела капля. И ещё одна — на щёку. И ещё сотни, похожих на первую. Антон запрокинул голову к небу, словно без того непонятно было, что начался дождь. Шастун шумно вздохнул и, подхватив рюкзак, всё же поспешил покинуть крышу. **** Парень уселся на ступеньках, ведущих к последнему этажу. Хотел было сложить руки на поручни инвалидного кресла, но, опомнившись, опустил ладони на колени. Здесь он никому не помешает в такое время. Да и ходьба с непривычки давалась ещё нелегко. Для него все тренировки перед выпиской были сродни урокам плавания или катания на велосипеде для обычных людей: неизменные падения и захлёбывания, ведущие к скорой полной свободе. Только сейчас Антон задумался о том, что по сути остался без дома, совсем один. Ночевать в подъезде не хотелось. На отель нужны были деньги, которых, к несчастью, не было. Как и документов при себе. А с виду Шастуна частенько принимали за несовершеннолетнего. Попрётся в отель — заставят звонить отцу. А тот точно не ответит. А сам Антон не захочет с ним разговаривать. Из томительных мыслей парня выдернул стук капель над головой. Шастун любил сравнивать людей с погодой. Так, его отец бы был вулканом, сжирающим всё на своём пути. Сам Антон, наверняка, был бы влажным воспоминанием после дождя: когда под ногами хлюпает жижа, и всё вокруг совсем не подкупает прогуляться. А Арсений... Арсений казался Шастуну бурей. Но совсем беззлобной. Просто мощной и живой, от которой взгляд не оторвать. Той самой, после которой, откуда ни возьмись, появляется ярчайшее солнце. Антон улыбнулся своим мыслям. Но вдруг дёрнулся, вспомнив о чём-то важном. Парень принялся рыться в рюкзаке. Через минуту он держал в одной руке брошюру, а в другой — телефон. Пальцы слегка подрагивали, набирая нужные цифры. Наконец, на том конце послышались гудки. Антон от нервов стал оправлять одежду на себе, дёргая ткань туда-сюда. Вдруг рука замерла, натыкаясь на бумажку в кармане джинсов. Шастун сглотнул, вынимая руку. На фотографии был он и Арсений. Это был снимок от девятнадцатого апреля, с футбольного матча. Арсений тогда хотел «щёлкнуть» парнишку ему на память, но Антон настоял, чтобы их сфоткали вместе. И теперь с карточки улыбались они вдвоём. Арсений: такой же лучезарный, такой же красивый, как и раньше. Как всегда. И парень в инвалидной коляске, который теперь казался таким далёким. Но совсем не из-за здоровых ног. **** —Здравствуйте! Вы дозвонились в больницу номер тринадцать, чем могу Вам помочь? Антон неловко улыбнулся, узнав знакомый голос. —Добрый вечер! Извините... Это я, Антон Шастун. —А, Антон! — в голосе послышалась явная радость. — Что-то случилось? — и тут же сменилась беспокойством. —Нет, всё в порядке. Я просто хотел... А Вы не могли бы позвать к телефону Арсения Сергеевича? Парень выпалил просьбу на одном дыхании, почему-то ожидая, что после такого медсестра тут же сбросит. —Извини, Антон, у него сейчас операция. «Чёрт. Какой ты придурок! Размечтался уже.» Дав себе мысленный подзатыльник, Шастун уже собрался прощаться, но... —Но я могу сказать тебе его номер или передать, что ты звонил. Зелёные глаза небывало округлились. —Его номер? **** Конечно, странно и невежливо было бы позвонить сейчас. Уже поздно. Но Антону было плевать. Так что он, не долго думая, набрал. После долгих гудков, на которых у парня чуть не выпрыгнуло сердце, послышался автоответчик. Естественно, Антон знал, что сам врач не ответит. Но для Шастуна Арсений был, пожалуй, так же жизненно необходим, как и для того пациента, который сейчас лежал перед ним на кушетке, делая новый вздох, будто последний. Просвистел сигнал, и парень поднёс телефон ближе ко рту. —Арсений Сергеевич, это я, Антон Шастун. Извините, что поздно. Вряд ли Вы это прослушаете, но мне очень это нужно, — парень зажмурился, проклиная собственный язык за весь этот бред. — Очень нужно поговорить с Вами. Так что... перезвоните, если сможете. Антон зажал кнопку, отправляя сообщение, и стиснул зубы, злясь, что не стёр. Хотя какая-то часть его радовалась такой смелости. И всё казалось правильным. Он чувствовал себя загнанным в четырёх углах. Так что, куда бы его не повело, это будет хоть каким-то рывков к спасению. А о чём говорить — вот об этом Антон не знал. Но время на подумать ещё было: операции за минуту не делают. **** Не найдя-таки подходящих слов для разговора, который мог и не случиться, Шастун достал дневник. Заправив фотографию с матча за обложку, он начал писать первое, что было на уме. А было тогда много всякого. «Многие больные проводят параллель между всем, что случается, и своей болезнью. Но новое чувство совсем не похоже на онемение и беспомощность, как при бывшем параличе. Странно будет сравнивать практически жизнь и смерть, но не осуждайте меня за это. Пожалуйста. Почему-то мне кажется, что любовь из всех болезней больше всего похожа на рак. Появляется внезапно, а побороть её сложно. Иногда она уходит сама, так же странно и неожиданно, как появилась. Иногда приходится от неё избавляться, как от смертельной опухоли. К чему такие бредовые рассуждения? Просто сегодня мою любовь приравняли к болезни...» Немного подумав, Антон продолжил: «Открытие №70. Любовь не лечится.

29 мая.»

**** Антон уже почти клевал носом, когда его разбудил резкий звонок. Шастун чуть не выронил телефон, ведь экран гласил о том, что это — Арсений. —Добрый..., — сонно начал парень. —Антон! Господи, как я испугался, ты бы знал. Я на операции был, а тут мне передают, что ты звонил, а потом ещё и сообщение от тебя... Арсений звучал достаточно бодро для двенадцатого часа, но это лишь от нервов. —Извини, я не хотел так пугать, — смутился Антон. —О чём ты хотел поговорить? — тут же перебил Попов. — И почему так поздно? Разве у тебя дома не спят в такое время? Шастун притих, не зная, что ответить на последнее. —Антон? — взволнованно. — Ты дома? —Нет, — всё же выдавил парень, зажмуриваясь. Полминуты оба молчали. Антон не знал, о чём думал Арсений, но сам он лишь молил, чтобы тот прочёл его собственные мысли. —Пришли мне адрес, — наконец, донеслось из динамика. И Шастун замер: со вскинутыми бровями и открытым ртом. **** Было уже полпервого, когда на экране высветилось короткое: «Выходи» И Антон радостно поплёлся вниз по лестнице. Хотелось бы побежать, понестись или хотя бы съехать по перилам. Но ноги не позволяли, а левая ещё и больно ныла, не забыв о недавнем происшествии. Наконец, дверь распахнулась. Антон тут же обхватил себя руками: на нём была только футболка, а на улице было холодно. Ещё и дождь разошёлся. Но впереди посигналили, и Шастун разглядел контур чёрной машины. На всякий случай, помедлил, делая неуверенный шаг вперёд. И тут в окне показалась рыжая лисичка: та самая игрушка, которую Антон дарил Арсению на прощание. Шастун заулыбался плюшевой мордочке и, прихрамывая, поспешил к машине. **** —Ты что так легко одет? — тут же выпалил Арсений, как только дверь захлопнулась. — Держи. Он передал назад куртку, только что снятую с себя. Антон осторожно взял её, притягивая к груди и носу. Глупо было пытаться унюхать там что-то специфическое, но парень всё равно улыбнулся, закутываясь в тёплую куртку. —Мы можем уехать отсюда? — попросил Шастун. —Куда? —Куда угодно. Антон невольно дёрнулся, когда Арсений завёл машину и двинулся вперёд. Вот так легко? Сорваться в дождь и приехать к едва знакомому мальчишке. Отдать свою куртку. Поехать, неизвестно куда, по малейшей просьбе. Шастун больше не гнал дурные мысли. Пусть хоть так, у себя в голове, но он будет особенным. Для Арсения. **** Дождь всё ещё лил. И капли жирными прозрачными червяками сползали по мутным стёклам. Раньше бы Антона это раздражало. Но сейчас как-то даже убаюкивало. —Так о чём ты хотел поговорить? — всё-таки прервал тишину Арсений. Антон поджал губы, пялясь в окно. Начать решил с очевидного. —Я сбежал из дома, — слова давались тяжело, отчего парень почти шептал. — Я чувствую себя там каким-то трусливым кроликом, загнанным в тёмную тесную нору. Хотя, это не нора. Это дыра, которая затягивает тебя всего, все твои мечты, мысли и всё-всё-всё. Так что... я не хочу больше жить в этой дыре. Антон облизнул пересохшие губы и отвернулся от окна, смотря на тёмный затылок впереди. Собственная глупость больше не пульсировала в голове, заставляя зацикливаться на каждом сказанном слове. В этом и была фишка Арсения: рядом с ним легко было быть собой. —И где ты теперь будешь жить? — почти спокойно, без осуждений, лишь немного взволнованно. —Не знаю, — пожал плечами Антон. В машине снова стало тихо. Только доносились тихие хлюпающие звуки, когда колёса проезжали по очередной луже. —Знаешь, — продолжил Шастун, — мне кажется, я не смогу забыть тебя. Хотя бы, не так скоро. Ты — первый, кто обратил на меня внимание. В смысле, не обычная возня по принуждению, как у родителей или обычных врачей. Ты совсем другой... «Не знаю, что ты обо мне думаешь, но для меня ты точно особенный» —...Ты делал меня счастливым, во что бы то ни стало. Даже когда уставал. Даже когда это было необязательным. Даже когда и без того было много дел. Даже когда любой другой посчитал бы это мелочью и не стал бы заморачиваться... Антон улыбался, вспоминая все прикосновения, все разговоры, подарки и всё, что делал для него Арсений всё это время. —...И я просто не мог не влюбиться в тебя. Может, это прозвучит глупо, но это правда. Ты снился мне каждую ночь. И каждое утро я заново влюблялся в твою улыбку, твои волосы, твои руки, твой голос, твои глаза... «Просто умереть можно, какие глаза!» —...И пока ты возился со мной, в какой-то момент мне показалось, что ты чувствуешь ко мне что-то большее, и что я для тебя не просто очередной пациент или друг. Антон уже рассматривал Арсения через зеркало. Помутневшие глаза чуть слипались, не желая видеть концовку. Было страшно. Жутко страшно. Шастун ругал себя, что переборщил. Не сдержался. И что теперь он либо сгорит от стыда, либо выскочит из машины при первой же возможности. —Ну, в чём-то ты, пожалуй, и прав, — задумчиво протянул Арсений. Парень встрепенулся. Не могло такое послышаться. Точно не могло. И, если это вторая ночь чудес, то Антон был готов взорваться от переполняющих его эмоций. Машина очень кстати остановилась на красный, тормозя перед новой лужей. И Шастун, улучив момент, выскочил на улицу, перебегая к передней двери, едва успевая плюхнуться на сиденье, пока не загорелся зелёный. Антон неотрывно уставился на Арсения, закусывая губу, что означало: «продолжай». И Попов мягко усмехнулся, не смея перечить этим молящим зелёным глазам. —Ты поступил в больницу почти во время огромной неудачи, в том числе, и моей. Я решил взять тебя на себя, чтобы доказать, что то был лишь косяк... Арсений поморщился своей же формулировке. Он не хотел как-то задеть Антона, просто показать «от и до», как всё случилось. —...А потом, впервые увидев тебя, я вдруг загорелся своим делом, как никогда прежде. И я решил, что поставлю тебя на ноги, чего бы мне это ни стоило. А стоило очень многого... Антон слушал, не двигаясь. Лишь сердце безжалостно колотило в грудь, а руки давно уже хотели обхватить чужие плечи. —...Но для меня было важно лишь одно: чтобы ты был здоров. Но потом я подумал, что ещё больше хочу, чтобы ты был счастлив. В итоге, запутавшись, я так и не разобрался, как одно связано с другим, и где проходит граница между ними. И я просто решил добиться и того, и другого... Арсений говорил так легко, будто сидел и объяснял какой-то медицинский термин. Хотя, это Антон просто не знал, как у него учащается пульс, пересыхает в горле, и слегка трясутся руки. —...Я влюбился сначала в саму идею твоего счастья. Ведь всем нам было известно, что здоровые ноги для тебя — это что-то почти сказочное. Но для тебя это таковым не было. А я... Я продолжал влюбляться в твой смех, твои непослушные волосы, твою настойчивость, твою открытость... Попов на секунду прикрыл глаза, собираясь с последними мыслями. —...Сначала я думал, что просто привязался, что ты для меня стал как родным ребёнком. А потом увидел, как ты борешься за своё чудо: со всей волей, присущей даже не каждому взрослому. Не знаю, как ощущается это у других... Но, когда в ту ночь я молил тебя встать, я понял, что люблю тебя. И никакие другие слова не подойдут, чтобы по-настоящему описать мои чувства к тебе. Мир Антона пошатнулся, вместе с останавливающейся машиной. Замки из песка рухнули, оставляя все мечты и фантазии тонуть в солёных волнах. Они больше не нужны. Ведь прямо сейчас, здесь, это в миг стало реальностью. Антон чуть не задохнулся от того, что распирало его изнутри всё то время, пока Арсений говорил. На словах это кажется мучительно долгим, но всё произошло за секунду. Почти в то же мгновение, когда Попов замолчал, оглядываясь на Антона. Шастун лишь поблагодарил так вовремя включившийся красный и схватил Арсения за ворот рубашки, прижимаясь своими губами к его. И тогда, сопя забитым носом, давясь от недостатка воздуха и настойчиво не прерывая поцелуй, Антон понял, что за чудо всё-таки спасло его: Л Ю Б О В Ь