Так должно быть (?)

— Антон… — сказал мужчина, опираясь подбородком о макушку парня. — Ты… Ты не понимаешь… — он аккуратно взял лицо Шастуна в руки и заставил посмотреть на себя. Тот лишь глядит безысходно в эти потемневшие океаны, которые теперь больше походят на вечернее небо, и еле держится, чтоб не заплакать. — Я — урод. Моральный. А вернее — аморальный. Я люблю одного человека, и одновременно — другого, пока тот лежит без сознания в больнице и не знает ни о чем, даже не подозревает. Это ужасно… — Арс, скажи честно… — убирая чужие руки со своего лица, сказал Антон. — Ты просто не хочешь этих отношений? — мальчик уже закрыл для себя этот вопрос, мол «Все итак понятно», но для уверенности спросил. —… — Арсений Сергеевич, — на этот вариант своего имени Попов удивлённо поднял взгляд на Шастуна. И он не может понять, что именно чувствует в данный момент — отчаяние и грусть или растерянность и безысходность. Но Арсений все ещё молча смотрит на парня, после чего тот говорит. — Понятно… — и незамедлительно встаёт с кровати, освобождаясь от рук мужчины. Антон остановился посередине комнаты, задерживая злой взгляд, буквально прожигает им учителя напротив. — Зачем, Попов? Зачем все это было? Почему ты не мог сказать сразу? Что тебя сдерживало? Ты специально ждал, пока я влюблюсь по уши, захочу быть с тобой, буду жить с тобой, поцелую, чтоб потом просто вот так обрушить все в один момент? — его голос дрожит от несправедливости — и, все-таки, страха, который не может отсутствовать, пусть тот и пытается показывать, что он уверен в себе на все сто, — и вот-вот сорвётся на истерику. — Зачем ты так со мной? — его губы сомкнуты в тонкую полоску, потому что они дрожат от слез, которые не видны снаружи, но очень ощущаются внутри, и, как бы это не играло против Шастуна, видны Арсению. Кулаки сильно сжаты, до такой степени, что на внутренней стороне ладони остаются белые дугообразные следы от ногтей. — Антон, успокойся, пожалуйста, я объясню! — буквально умоляет Попов, медленно подходя к ученику, и аккуратно кладёт руку ему на плечо, но парень резко смахивает её и смотрит таким же озлобленным взглядом исподлобья. — Тош… — вот же… Знает, как подступить… Знает, что это прозвище, особенно сказанное учителем, влияет на того, как наркотик. Стоит только этому слову произнестись устами Арсения — конечности сразу немеют, дыхание сбивается, а остальные части тела становятся неподвластны мозгу. — Пожалуйста… — под пристальным, но жалостливым взглядом Попова, Антон разжал кулаки и попытался расслабиться. — Антош… — Что ты хочешь мне сказать, Арс? Ты уже сказал все, что нужно! — Тоша, прошу, выслушай меня… — слёзы мужчины сдерживают только ореолы ресниц. Сам натворил делов, Арс, сам и расхлебывай. Антон, как ни странно, не сразу, но садится обратно на кровать и пытается удержать в себе порыв обнять вновь, несмотря на всё, что только что произошло. Ему уже с большим трудом верится в счастливое будущее с Арсением, но капля надежды, все же, немного успокаивает. — Я люблю тебя, — еле выдавливает из себя Арсений, но ему сложно говорить это не из-за неуверенности — он, наоборот, очень уверен в своих словах, — а из-за отсутствия понимания того, что произойдёт в следующую секунду, сразу после его слов. — Люблю и не хочу, чтоб ты продолжал злиться на меня. Я хочу быть с тобой, Антон, правда хочу… — он бережно берет ладонь парня и накрывает её своей, начиная нежно поглаживать тыльную сторону. — И не смогу жить с мыслью о том, что ты на меня дуешься… — Арс, я… — он тихо сглатывает ком и выдыхает. — Я знаю, что не должен был так… Я не подумал, что тебе правда сложно сейчас… Я не хотел! Прости меня… Пожалуйста… — говорит, почти задыхаясь от внутренних слез и скопившихся чувств. — Иди ко мне, — Арсений говорит это, кладя руки на спину Шастуна, и медленно приближает парня к себе, подтягиваясь на кровати, и кладёт голову того себе на плечо, мягко перебирая русые волосы. Он несколько секунд смотрит в стену, а потом опускает взгляд на юношу и нежно целует его в макушку, задерживая губы на ней дольше, чем было задумано. Мужчина прикрывает глаза и вдыхает аромат волос Антона. Запах самого Антона. Запах человека, который стал настолько близким, что уже и кажется, что жизнь без него будет совсем не та, совсем другая. Плохая. Этот парень для Арсения — всё. Он — поддержка, любовь, счастье и радость. А ведь сам Шастун даже не подозревает об этом, думая, что он для Попова — очередной ученик, который если и ближе, чем другие, то только на маленькую каплю, на толику. Но это совсем не так. — Я люблю тебя, Тоша. Люблю, как бы это не было неправильно и «не по правилам». Сказать честно — мне плевать на эти правила. Пусть со мной делают, что хотят. Увольняют, отчитывают, наказывают, мне это не важно. Главное, чтоб ты был здесь, со мной. Обнимал, целовал… Любил… — он выдыхает последнее слово почти неслышно. Но Антону оно слышится чётче всех остальных, ярче, звучнее. Он хочет это слышать. Хочет осознавать, что нужен кому-то. Нужен Арсению. — И это не пустые слова, Антош… Я сознательный человек, который не будет разбрасываться такими высказываниями. Как бы ты меня ненавидел сейчас, я сделаю всё, чтобы ты перестал. — Я тоже тебя люблю, Арс… Очень… — он смотрит сочувственно, жалостливо, но его взгляд полон любви. Любви и чувств. Только сейчас до Антона доходит, что у учителя положение намного хуже, чем у него самого. Что он на протяжении уже двух месяцев находится в стрессе и с большой вероятностью потеряет любимого человека. — Я понимаю, что тебе сейчас сложно, мне… Не стоило так злиться… — Ничего, это защитная реакция, Антош… Я просто хочу, чтоб ты знал, как я дорожу тобой и не хочу потерять. Но сейчас потерян я, — качая головой и смотря вниз, говорит Арсений. — Я не понимаю своих чувств. Мне грустно, я страдаю от безысходности, от понимания того, что в какой-то момент мой мир изменится в худшую сторону. Я замкнусь в себе, перестану дорожить жизнью, вдыхать полной грудью. Этого ещё не случилось, но, пожалуйста, если это не дай Бог произойдёт, и я, возможно, прекращу с тобой общение на какое-то время, не забывай обо мне. Я вернусь к жизни, но… Не гарантирую, что быстро. Хорошо? — смотрит глазами, полными надежды и бесконечной любви. Вот именно такой взгляд можно назвать «глаза-сердечки»… — Хорошо… — сказал Антон, тут же мягко целуя мужчину в чуть розоватую щеку. Позже парень перешёл вниз, к губам, оставаясь где-то в сантиметре от них, и опалил горячим дыханием. Он подаётся головой вперёд и еле задевает своими губами нижнюю губу Попова. Он не решается поцеловать пару секунд, но вскоре мужчина сам берет того ладонью за загривок и притягивает к себе, жадно целуя. Он старается распробовать вкус этих губ, изучивая каждый их миллиметр. Поцелуй напористый, но вместе с тем и нежный, чувственный, любимый… Останавливаться не хочется совсем. Губы обоих уже слегка саднят, покалывают, но это лишь добавляет уверенности в том, что им нужно продолжать, нужно чувствовать друг друга. Казалось бы, только что мужчина говорил о том, что он не может любить двоих одновременно. Не может целовать своего ученика, а вернее — Антона, потому что это неправильно с точки зрения человечности и солидарности. Ну, а на то, что это неправильно юридически и «непедагогично», ему было откровенно все равно. — А что это вы делаете? — на пороге комнаты неожиданно появляется маленькая девочка, которую еле видно из-за высокой кровати. Парни настолько увлечены друг другом в данный момент, что они не замечают Кристину, поэтому ей приходится подойти ближе и, прежде чем произнести короткое и громкое «Эй», увидеть эту картину в полной красе. Девочке никогда не говорили о том, что союз может быть только между мальчиком и девочкой, пусть это и не так, но для семей старой закалки люди нетрадиционной ориентации, трансгендеры и все, кто как-то связан с ЛГБТ-культурой, не имеют прав на полноценное существование на планете. Так что у сестры Антона с детства не заложено в голове, что «это — не норма». И у самого Антона такого разговора с родителями не было. Он даже не знает, как его мама относится к этому. Но полагает, что отрицательно. Хотя, кто знает… Арсений и Антон, наконец отреагировав на стоящую перед ними девочку, быстро отпрянули друг от друга. — Крис! — вскрикнул Шастун. Кристина слегка вздрогнула от такого высокого тона брата, но тот это увидел и, протянув к ней руки, сказал: — Прости, я не хотел кричать… — Боже, у Антона сегодня прям день извинений какой-то. Если такого ещё нет, то этому дню явно нужно именоваться Шастуном. — Хочешь на коленки? — девочка робко кивнула и аккуратно села на колени старшего. — Так, давай… По кочкам, по кочкам, по ягодкам, цветочкам… — юноша приподнимает пятки от пола на каждый слог, а сестренка подпрыгивает, хлопает в ладоши и хихикает, повторяя слова за братом. Арсений наблюдает за младшими, и добрая улыбка умиления сразу появляется на его лице. Мужчина понимает, что Антон души не чает в своей сестре, любит ее до невозможности. Но и сам Попов любит этого ребёнка. А вернее — этих детей.