Trinitas

      Наиль как обычно проснулся немногим позже Аскара. Альфа уже сел на ковре, размял шею и плечи, переоделся в рабочий халат. Не зная, что за ним наблюдают, он выглядел недовольным и уставшим, но, стоило Наилю пошевелиться, как альфа создал более расслабленный образ. Омега, с трудом размыкая глаза в такое ранее время, потянулся к нему за объятиями и сонно ткнулся лбом в плечо.       Утром Наиль особенно ясно понимал, насколько тяжела и неприятна такая жизнь. Он бы хотел долго спать, много обниматься, вкусно завтракать и весь день гулять пышными, зелеными садами. Но сейчас впереди, после восхода солнц, их ждала только выматывающая работа и тоска друг по другу.       — Ты странно щуришься, — подметил Наиль, коснувшись щеки альфы и заставив на себя взглянуть. — Это из-за соли?       — Скорее из-за яркого света. Я ведь весь день смотрю на воду, а от нее отражаются солнца, — альфа прикрыл веки и позволил Наилю коснуться их, чтобы исцелить покрасневшие глаза. Омега провел по ним подушечками пальцев и поцеловал в место между нахмуренных бровей, после чего отнял ладони. Альфа усмехнулся, взглянул благодарно.       Позади послышался шорох и сонный Син прильнул к альфе со спины, этим удивив и порадовав. Обычно бета спал гораздо дольше, но в этот раз, похоже, был разбужен разговорами. Он немного понежился, поластился и хриплым ото сна голосом произнес:       — У меня есть сурьма, она помогает глазам.       — Я же не бета и не омега, чтобы красить глаза, — усмехнулся Аскар.       — Разве это имеет значение, если может сделать твою работу легче?       — Тали тоже красит глаза, как и многие другие альфы среди рабочих, ты сам видел, — присоединился к убеждениям Наиль. Ему не было важно, потеряет ли альфа строгий вид, станет ли выглядеть странно для него, хибовского омеги. Важно было лишь здоровье, ясное зрение и по-прежнему зоркие глаза.       — Видел, но в Хибе так не принято.       — Зато принято среди бади. Как муж кочевника ты можешь использовать сурьму.       Син убеждал не менее настойчиво, но утаивая какой-то более неочевидный мотив. Наверняка он мечтал однажды увидеть своего альфу с традиционным рисунком сурьмой, но не смел об этом попросить. После уговоров Аскар задумался и, с тихим вздохом, таки сдался под напором триады.       Омега быстро нашел суму Сина, а тот отыскал в ней маленький сосуд с сурьмой и тонкую палочку. Бета пристроился напротив Аскара, лицом к лицу, и, обмакнув в черном порошке палочку, поднес к веку. Следуя его указаниям, альфа прикрыл глаза, зажмурился и Син провел по слизистой сурьмой. Окрасив так оба глаза, бета отстранился и замер, вместе с Наилем ожидая, когда альфа поднимет на них взгляд.       С непривычки Аскар пожмурился, утер взмокшие веки, и только тогда несмело посмотрел на свою триаду. Син проронил тихий, восхищенный вздох, не в силах оторвать глаз от такого Аскара.       Полосы сурьмы подчеркнули черноту ресниц, сделали взгляд тяжелым и томным, подсветили и без того сверкающую холодом серую радужку, затемнили и без того горящую теплом карюю.       Наиль смущенно отвел взгляд, потому что такие глаза смотрели слишком пристально, страстно и жарко. Омега думал, что с сурьмой Аскар растеряет свою силу и строгость, но в итоге приобрел только большую красоту. Была бы у Наиля возможность — не пустил бы в таком виде на улицу. Такими глазами нельзя смотреть на чужих бет и омег.       — Боюсь представить, как сейчас выгляжу, — Аскар старался звучать шутливо, но в голосе считывалась подавленность и стыд. Тогда Син, завороженный его красотой, коснулся щек, стер осыпавшуюся сурьму и острым кончиком палочки провел еще по одной линии. Так на глазах Аскара появился традиционный рисунок клана Дари — две тонкие линии, напоминающие змеиные клыки.       — Ты выглядишь, как самый красивый альфа-бади, которого я когда-либо видел, — страстно выдохнул бета. От таких слов Аскар смутился, а осмелев — сощурился, как обычно делали кочевники. Син замер, загляделся, а затем, словно обезумев, набросился на него с поцелуями. Он мог бы долго мучить покрасневшие губы альфы, покрывать легкими укусами шею, но рассвет наставал неумолимо быстро, и скоро Аскару пришлось покинуть шатер.       После ухода альф Наиль как обычно принялся за домашние дела: принес воды, набрал сучьев для костра и стал готовить завтрак себе и тем, кто просыпался позже. В этот момент он краем глаза заметил приближающуюся со стороны соседнего лагеря фигуру. Увидеть Авани так рано было непривычно, но Наиль не придал этому значения и приветливо помахал рукой. Только когда бета оказался близко омега почувствовал — что-то не так.       Хоть внешне Авани казался спокойным, но от него исходил резкий, угрожающий запах, а тело было напряжено до дрожи в мышцах. Сурьма непривычно растеклась по векам, словно от слез, глаза смотрели цепко и хищно. Наиль предполагал, что могло его так расстроить — чужой запах, осевший на теле Тали. Без лишних любезностей Авани спросил прямо:       — В твоем лагере есть беты, верно? Надеюсь они еще не ушли на солончак, потому что мне надо кое-что выяснить.       — Здесь нет бет, — соврал Наиль, посчитав, что лучше огородить Сина от разозленного соседа. Авани мог его разбудить, потревожить, осыпать вопросами, а омега ничего из этого не хотел допустить.       Авани смотрел все так же цепко и недоверчиво, а Наиль догадывался, что врет неумело и тем только подпитывает чужой интерес.       — Вчера Тали вернулся из вашего лагеря и отчетливо пах незнакомым бетой. Еще днем, когда мы работали вместе на солончаке, этого запаха не было.       — Может кто-то тронул его по пути к нам? — пожал плечами Наиль. Тем временем на незнакомый звук и запах из шатра вышли Иса и Гайс. Авани тут же перевел на них взгляд и от вида альфы хищно оскалился.       Бета сорвался с места и настиг Гайса настолько быстро, что Наиль не успел и опомниться. Авани сжал левой рукой шею ученика и приподнял его над землей, разъяренно выкрикивая:       — Это ты терся возле моего альфы? Смотри в глаза и отвечай, тощий уродец! — от сжавшей шею руки Гайс мог только хватать ртом воздух, поэтому и отрицать был не в силах. Авани принял молчание за согласие и, приблизившись вплотную лицом к лицу, произнес дрожащим от злобы голосом: — Я сделаю так, что ты даже дышать в сторону Тали не посмеешь. Скажи, какой рукой ты его трогал, или я выверну обе!       Между бетой и альфой ворвался ветер, отбросив обоих на пару метров. Наиль действовал быстро и неосознанно, поэтому толком не понял, как смог их разнять. Он бросился к Гайсу, который содрогался от кашля, и прижал его к себе, закрывая от Авани.       — Он альфа и никогда даже не говорил с твоим Тали! — выкрикнул Наиль.       — От него не пахнет альфой.       — Но и бетой тоже!       Из-за развивающейся слепоты запах Гайса стал гораздо слабее, поэтому спутать его с бетой было не сложно. Однако, стоило Авани принюхался, и любые ложные предложения развеялись бы. Бета приблизился, дернул носом и тогда всерьез задумался.       — Если не им, то кем пахло от Тали? Покажи мне этого бету или я не оставлю тебя в покое, — произнес Авани пугающе мягким тоном, от которого по телу пробежал холодок. Бета был сам на себя не похож. Он не мог здраво мыслить, не хотел слушать объяснения и, кажется, был способен нанести вред. Для Наиля Авани не был опасным противником, — один порыв ветра мог сбить его с ног, — но растерянность и страх делали омегу слабее. В руках Наиля все еще дрожал беззащитный и напуганный Гайс, и это разбивало сердце учителя.       Внезапно рядом послышался шорох и Авани резко обернулся в сторону шатра. На пороге стоял Син в наспех надетом платке и с такубой в руках, пристально глядя на чужака. Наиль тихо охнул от удивления — он мог заметить, как тяжело бете стоять, как слегка пошатывается его силуэт, как опустилась рука под тяжестью оружия. Бета изо всех сил старался выглядеть угрожающе, но, если присмотреться, каждая деталь выдавала его слабость.       — Я единственный бета в этом лагере, — прозвучало низко и твердо. Выражение лица Авани изменилось мгновенно — исчезла уверенность, в удивлении округлились глаза, от страха побледнела кожа. Он отступил на пару шагов, словно дикий зверь, не сводя глаз с кочевника. Стоящий поблизости Иса подошел к Сину и спрятался за его спиной, на самом деле придерживая от падения. Чувствуя это, Син расправил плечи и взглянул на Авани сверху вниз.       — Если не желаешь зла для своего науфальца — уходи.       Авани вздрогнул и выглядел при том напуганным до ужаса. Он бросил растерянный взгляд на Наиля, сжал зубы и, тихо взрыкнув, исчез в направлении своего лагеря.       Омега все еще был в недоумении от произошедшего: он не узнавал такого Авани, боялся его и одновременно жалел, ведь подобная ревность была нездоровой. Может ее вызвал плохой опыт от жизни в гареме, но после сказанного в сторону Гайса проникаться этой историей совершенно не хотелось.       Наиль погладил ученика по голове, прижал к груди. Страшно представить что он испытал, не в силах разглядеть, кто на него набросился. Но альфа самостоятельно отстранился и, потирая шею, произнес:       — Иди к Синану, а я справлюсь сам.       Этому Наиль был рад, ведь сердце рвалось к бете и изнывало от тревоги. Еще с момента последнего дождя Син не вставал на ноги, его тело не было готово к подобному, поэтому Наиль боялся последствий и очень не хотел, чтобы бете стало хуже. Первым делом омега подхватил Сина под бок и забрал из рук такубу, под весом которой кисть резко потянуло к земле.       Наиль и не мог подумать, что такое тонкое, изящное оружие может быть настолько тяжелым.       Омеги завели Сина обратно в шатер и уложили на ковер. В груди Наиля еще холодил страх и передавался на все происходящее вокруг, отчего вид ослабшего беты казался большим поводом для тревоги.       — Зачем же ты вышел? — вопрошал Наиль, поглаживая лицо через платок.       — Я понял, что ты в опасности, и разволновался, — запыхавшись, произнес кочевник.       — Что-то болит? Как ты себя чувствуешь?       — Хорошо, — сощурился Син и утомленно прикрыл глаза. — Впервые за столько дней я чувствую себя бетой.       — Для меня ты и так самый сильный бета в пустыне, — протянул Наиль, пока сердце сжималось от нежности. Даже сломленный болезнью Син был для него защитником, что заставляло чувства расцветать все ярче и ярче.       Коснувшись ладонью груди беты, омега прильнул к нему и направил ману в сердце, чтобы помочь скорее восполнить силы. Иса же с нежностью пожурил бету и приказал больше так не самовольничать, после чего покинул шатер, чтобы осмотреть шею Гайса.       Наиль прилег рядом, аккуратно снял платок и поцеловал бету в щеку. Тихо усмехнувшись, он подметил:       — Авани был в ужасе от тебя.       — Его напугал синий платок, а не я, — тяжело выдохнул Син. Он уперся взглядом в ткани шатра над головой, сжал ладонь в кулак, после чего нахмурился и тихо произнес: — Мне страшно понимать, каким слабым я стал.       Неприятный холодок прокатился по телу Наиля, а в груди поселилось болезненное, тянущее чувство. Он мог представить, насколько совестно Сину быть слабым до невозможности ходить, держать оружие, оставаться в сознании. Он же воин и защитник от рождения, по призванию, поэтому без сил наверняка чувствует опустошение.       Опустошение вроде того, что настигло Наиля после разрушения его «Пустоши».       Омега прекратил передавать ману, опустил руку ниже и сжал ладонь беты, нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону.       — Это временно, скоро последствия совсем пройдут и ты будешь так же легко держать такубу, как и прежде, — подняв ладонь беты, Наиль прижался к ней губами. — Можешь быть слабым сколько угодно долго, мы с Аскаром справимся.       Син отвел взгляд и спешно моргнул пару раз, сдерживая влагу в уголках глаз. Он больше не посмотрел на Наиля, но крепко сжал ладонь в ответ, в то время как омега уперся лбом в его плечо.       После своей выходки Син сильно устал и решил вздремнуть, а Наиль был рядом, пока сон его не стал крепким и глубоким. Только тогда он смог покинуть объятия беты и выйти из шатра, чтобы проверить Гайса. От произошедшего он пострадал больше всего и наверняка нуждался в успокоении и поддержке.       Наиль переживал за ученика и не зря, ведь, зайдя в шатер альф, обнаружил его в отдаленном уголке, сжавшимся и дрожащим. Омега тихо вздохнул и направился к нему, мучаясь от угрызений совести. По мере его приближения Гайс встрепенулся, оглянулся и, заметив чужой образ, попятился.       — Гайс, это я, — произнес Наиль и в тот же миг альфа изменился. Он поднял взгляд на омегу и боязливо воскликнул:       — Учитель!       Наиль опустился на ковер рядом и Гайс сразу припал к его груди, словно дитя. Когда он был младше, то часто так делал, и омега видел в этом жажду хотя бы с чужим человеком почувствовать себя в объятиях аммы. Сейчас Гайс уже был взрослым, но все так же прятался в его объятиях. Прижимая альфу к себе и поглаживая по голове, омега спросил:       — Ты сильно испугался, да?       Гайс часто закивал и обнял посильнее. Находясь так близко, Наиль мог почувствовать его едва уловимый естественный запах, который тревожил сердце и звал на помощь.       — Я не видел кто приближается и насколько быстро. Не мог разглядеть его лица, позы или найти возможность вырваться, — сорвались с губ Гайса искренние слова. — Страшнее всего то, что я не видел тебя и не знал, надеяться ли на спасение.       Наиль коснулся губами макушки альфы, а сам задумался и забегал взглядом по шатру. Он и не мог предположить, насколько ухудшилось зрение Гайса за прошедшее время. Наиль был слишком занят триадой, чтобы замечать, что происходит в жизни ученика. А там происходили все более пугающие изменения, на которые омега уже и не надеялся повлиять.       — Если ты в опасности я всегда… буду стараться помочь.       Наиль прикусил губу и нахмурился. Он хотел пообещать больше: что обязательно спасет, что точно окажется рядом, что защитит, несмотря ни на что — но не после Пустоши. Он уже обещал Гайсу многое и не смог исполнить. От осознания этого в груди разрасталось болезненное, давящее чувство. Насколько сильнее это чувство было в сердце Гайса — Наиль и представить не мог. Его ученик враз лишился надежды на исцеление, плохо видя прошел путь до Биляла, смирился с работой Лейса и все еще не сказал Наилю ни единого плохого слова. Именно Гайс мог винить его бесконечно долго, мог осыпать оскорблениями и требовать хоть что-то взамен прожитой боли. Но альфа молчал и продолжал обнимать предателя.       — Спасибо, учитель.       Сердце Наиля дрогнуло, заболело. Он с умилением сощурился и потерся щекой о макушку Гайса. Его ученик был настолько добрым, милым, хорошим, что его хотелось уберечь от любой опасности и грусти.       — Прости, что привел тебя в Пустошь, — повинился Наиль. — Без этого похода тебе не пришлось бы прожить столько плохого.       — Но и хорошего тоже, — вздохнул Гайс. — Пустошь — самое прекрасное и удивительное место, которое видели мои глаза.       Услышать это было невероятно ценно для Наиля. Пусть в поиске Источника не было смысла, он нашелся в самом пути к нему: путешествие подарило Гайсу воспоминания, а Наилю — жестокую правду о прошлом, благодаря которой он мог уже не жить в иллюзиях и догадках. Может быть, все было не так однозначно, как казалось.       Наиль пробыл с Гайсом до полудня, пока тот не почувствовал себя лучше. Он все еще не был так же спокоен, как до прихода Авани, но уверил, что дальше справиться сам. Наиль поверил ему и покинул шатер, ведь на ближайшие время у него были планы.       За прошедшие часы Наиль смог хорошо обдумать все произошедшее утром. Авани был сам не свой от ревности, с затуманенной феромонами головой и истрепанными нервами. Зная его вспыльчивую натуру, Наиль мог предположить, что Авани наверняка уже остыл и постыдился своего поступка. За напуганного Гайса все еще было обидно, — одно лишь воспоминание об угрозах, оскорблениях и насилии расстраивало до слез, — но долго держать с соседями вражду не хотелось. Под боком отряду нужны хорошие товарищи, а не обозленные чужаки, поэтому, несмотря на неприятные эмоции, Наиль был обязан пересилить себя, пойти к Авани и наладить отношения.       Ближе к вечеру, когда омега уже окончательно остудил свой пыл, он решился отправиться в соседний лагерь. На его территории было тихо, хотя обычно в такое время бета уже вовсю занимался своим маленьким садом. Наиль прошелся по лагерю, осмотрелся в поисках Авани и, не найдя, остановился недалеко от входа в шатер. Омега набрал в легкие воздуха, решился позвать, но в последний момент одернул себя — было страшно вновь нарваться на гнев беты.       Наиль тихо выдохнул, волнительно прошел из стороны в сторону, подбирая слова, как вдруг позади послышался шорох ткани.       Омега обернулся, ожидая увидеть в проеме Авани, но взгляд зацепился за мрачный образ, скрытый в тени шатра. Тали настороженно, словно напуганный зверь, выглянул в небольшую щель и, заметив ответный взгляд, тут же задернул ткань.       Этого короткого мгновения Наилю хватило, чтобы заметить его нездоровый вид и, что больше всего бросилось в глаза, истерзанную шею — она была покрыта свежими ранами, укусами, следами от ногтей. Издалека казалось, словно на шее Тали была повязана широкая, ало-фиолетовая лента. От одного лишь взгляда собственная заболела иллюзорной болью и омега потер место, куда обычно ставят метку.       Страшно представить, сколько феромона влил бета столькими укусами и как плохо сейчас Тали.       В воздухе повисло неприятное гнетущее чувство, но омега отмахнулся от него и подошел ближе к шатру. Чужие отношения, сцены ревности и диковинные проявления любви не должны его волновать, как и состояние едва знакомого альфы.       — Я пришел, чтобы поговорить с Авани, — произнес Наиль ровным тоно., — Он может выйти?       — Авани будет на солончаке до ночи.       Наиль знал голос Тали звонким, полным товарищеского тепла и какого-то юношеского задора, но не таким: низким, хриплым, надломленным. Казалось, Авани не просто искусал его шею, а изодрал вплоть до голосовых связок. Слабо верилось, что когда-то альфа снова сможет говорить легко и весело, как раньше.       Как бы Наиль не отгораживался от чужих ссор, не смог остаться равнодушным. Его сердце разболелось, наполнилось состраданием и жалостью.       — Могу я как-то тебе помочь?       После недолго промедления из-за ткани шатра показалась рука со сжатым в ней пустым бурдюком. Вместе с тем изнутри повеяло тяжелым и удушливым запахом беты, от которого даже у омеги разболелась голова. Вернувшись в лагерь придется сразу снять халат и выстирать с пахучим мылом, чтобы Сину не стало плохо от такого аромата.       — Принеси воды.       Наиль принял сосуд и со вздохом покачал головой — неужели Авани оставил свою болеющую диаду без лишнего бурдюка? Даже для самой пылкой ревности это было слишком жестоко. Образ беты все больше и больше мрачнел в его глазах, как бы Наиль ни старался быть понимающим и лояльным.       Поход к колодцу немного развеял мрачные мысли и к лагерю омега вернулся уже с более чистым разумом. Он не знал Тали, не знал Авани, не знал их отношений. Может быть альфе нравится нарываться на ревность и лежать с разодранной шеей, может быть бете доставляет удовольствие найти причину и сорвать злость. Отношения бывают самыми разными: странными, непонятными, на первый взгляд жестокими, но в то же время подходящими определенной триаде.       Этим успокаивал себя Наиль, пока внутри искренне сочувствовал и не мог понять, как можно так расправиться с дорогим сердцу человеком.       Вернувшись, омега сунул бурдюк внутрь шатра и, немного поразмыслив, предложил несмело:       — Я могу исцелить твою шею.       — Он разозлится, — с трудом прохрипел альфа.       Омега нахмурился и медленно, встревоженно заглянул в тонкую щель между тканей шатра, туда, где сжавшись лежал Тали. Он был весь раскрасневшийся, взмокший, дрожащий. По лицу стекал то ли пот, то ли слезы, а рот был приоткрыт, из-за наполнившего его горького феромона.       Наиль подглядывал из любопытства и из волнения за жизнь Тали, ведь тот выглядел крайне плохо. Стоило лишь заживить раны и тогда организму альфы стало бы легче бороться с излишками чужого феромона. Магия так и рвалась исцелить, но омега сдерживал ее.       — Даже если бы ты изменил, Авани не мог так поступить, — прошептал Наиль, надеясь помочь хотя бы словом, но сказанное сработало совершенно иначе. Тали задышал тяжело и часто, а затем выкрикнул с надрывом:       — Я не изменял! — после, словно в бреду, альфа заговорил торопливо и тревожно: — Я не касался, не стоял ближе пяти шагов, не говорил. Я только положил халат, а кто-то бросил свой рядом.       Альфа говорил это так отчаянно и так четко, словно повторял уже множество раз, но в каждый из них не был услышан. Наиль задернул ткань и перевел взгляд в сторону пустыни, успокаивая участившееся дыхание. Теперь он ясно понимал все происходящее и в то же время не мог в него поверить. Перед ним был альфа, которого без причины калечил собственный бета. Диада, в которой один уничтожал другого. Наиль слышал, что так бывает, но никогда не видел и предпочел бы и дальше о таком не задумываться.       Омега отступил на пару шагов, чтобы надышаться чистым воздухом. Оставаться тут и дальше было неприятно, ведь ни исцелением, ни словами он помочь не мог. Наиль был готов уйти прочь, но перед этим, на всякий случай, произнес:       — Если почувствуешь, что стало хуже — вытяни руку из шатра. Я увижу и приведу целителя.       Ответа не последовало, но омега понадеялся, что Тали его услышал.       На шее невидимой, холодной цепью даже через время ощущались чужие приключения. Гайс никак не мог избавиться от этого неприятного, вгоняющего в ужас чувства, которое так напоминало пережитый однажды кошмар.       После ухода Наиля он забился обратно в дальний угол шатра, прижал колени к груди и набросил лишнюю пару халатов в надежде согреться. На теле выступал пот, но внутри было по-прежнему морозно до дрожи. Даже под слоями одежды Гайса мучило неприятное ощущение стылого ветра, нежно оглаживающего кожу.       Не так сильно его напугал чужак, как ощущение беспомощности в его крепкой хватке и невозможность сопротивляться происходящему. Рядом не было никого, способного защитить, а если и был — Гайс не видел. От страха, обиды, осознания своей слабости и болезненности хотелось исчезнуть, растворится в полумраке шатра.       Приход учителя помог справится с самыми ужасными ощущениями, но остальные, которые преследовали Гайса годами, все еще были с ним. Альфа озвучил учителю самое очевидное, поверхностное и умолчал истинную причину своего страха. Но, даже будь у него смелость, смог бы Гайс рассказать хоть кому-то о настоящей природе этого холода? Она была постыдной, унизительной, противной. О ней было страшно даже вспоминать, не то что говорить. Гайс о ней не говорил уже как два года и был готов молчать дальше.       За это время альфа нашел разные способы согреться и теперь старался припомнить каждый: сжаться как можно сильнее, укрыться, дышать медленно и размеренно, думать о чем-то приятном, теплом, мягком.       Гайс вспоминал, как давно, еще в прошлый гон, Лейс обнял его, дрожащего, прижал к горячему телу, окружил своим феромоном. Впервые Гайсу было так хорошо и так тепло. Теперь слабая тень тех ощущений укрывала альфу невесомым одеялом и создавала иллюзорное ощущение безопасности. Так, сжавшись на ковре, на котором обычно спал Лейс, Гайс провел день вплоть до наступления темноты. Тогда холод внутри и снаружи сравнялся и он перестал чувствовать себя настолько плохо.       Чтобы отвлечься, Гайс развел костер, набрал воды, заварил чаю и вскоре погреться у огня собрались и Наиль с Исой. Они говорили о произошедшем утром, строили предположения, а альфа старался делать вид, словно эти разговоры его вовсе не цепляют. Он смотрел на размытые очертания огня, прислушивался к происходящему в темноте и дожидался Лейса. Конечно, он придет уставшим и опустошенным, без сил на разговоры, утешения, нежности, но само его присутствие и запах уже сделают самочувствие Гайса гораздо лучше.       За отвлеченными мыслями альфа упустил момент, когда рядом зашевелился воздух, заслышались голоса, и заметил сразу крупный силуэт одного из альф отряда. Гайс растерянно оглянулся, словно мог в полумраке рассмотреть Лейса, но не увидел ничего, кроме очертаний людей и мутных пятен. Только через время на плече ощутилась тяжелая ладонь, рядом повеял знакомый запах и альфа улыбнулся, не отрывая взгляда от огня.       Лейс опустился рядом на песок, взял из рук альфы глиняную чашу и отпил горячего чая, а затем утомленно положил голову на плечо. Он него пахло солью, пустынной пылью, разогретым телом и самим собой. Гайс прикрыл глаза, упиваясь этим ароматом.       — Пошли в шатер, — шумно прошептал Лейс на ухо.       Гайс смущенно закивал и, держась за край халата альфы, отправился за ним следом.       Пока все были заняты ужином, они улеглись на ковры: Лейс поверх Гайса, умостив голову на его грудину и обняв за плечи. Теперь у него не было сил на мальчишеские приставания, по которым успел так соскучиться Гайс.       Каждый вечер Лейс просто лежал на его груди, рассказывал о произошедшем на солончаке, жаловался на усталость и боль. Альфа же в ответ мог только утешать, обнимать и целовать. Когда же шатер наполнялся людьми, они вместе шли ужинать, а после, перед сном, Гайс разминал уставшие за день руки и спину Лейса.       Этот вечер ничем не отличался от остальных: рядом был его альфа, на одежде чувствовался родной запах, а в теле — усталость. Однако, где-то глубоко между ребер, до сих пор сидел холод, который Гайс никак не мог прогнать.       Из-за ухудшающейся слепоты старшего ученика, Аскар разрешил Лейсу спать рядом с Гайсом, поэтому поздней ночью они могли обняться и вместе погрузиться в дремоту. В руках альфы было спокойно и тепло, а вес его тела приятно прижимал к ковру. Впервые за весь день Гайсу было хорошо и радостно, но это мгновение счастья было таким коротким, неуловимым. Стоило закрыть глаза — и он найдет себя утром, в одиночестве, в опустевшем шатре и звенящей тишине. Поэтому Гайс старался до последнего мгновения оставаться в сознании, чувствовать присутствие Лейса, упиваться своей маленькой радостью.       Холод в груди уменьшился до размера песчинки, на сердце стало тепло, легкие наполнились сладким воздухом. Альфа постепенно проваливался в сон, где было жарко, словно под солнцами полуденной пустыни.