Trinitas

      Со временем Гайсу стало совсем горячо, словно в полуденной пустыне, и он медленно приоткрыл глаза. Под ним мягкая кровать, над ним — высокий потолок. Вокруг светло и просторно: в комнате белые стены с утонченной росписью, богатая мебель, большие окна с полупрозрачными занавесками. В доме его семьи предостаточно багдиров, но в гон даже они не спасут от жара. Гайс сделал все, чтобы охладиться: снял одежду, облился водой, выпил одну охлаждающую настойку из тех, которые в последний момент успел купить на рынке.       Странно, что именно сегодня у личного целителя его семьи они закончились.       Чтобы спастись от жара оставалось только снять кожу, что и делал Гайс, впиваясь ногтями в тело и расцарапывая до красных полос. Внизу все горело и пульсировало, желало прикосновений, но альфа боялся трогать себя. Как только боль сменялась наслаждением в голову лезли странные, неправильные мысли и образы.       Он представлял Лейса. Второго ученика своего учителя, которому было всего четырнадцать.       Та часть Гайса, которая еще могла соображать, понимала, что это просто отвратительно — желать совсем юного альфу. Другая же шептала: «Он уже не пахнет как ребенок». Гайс разрывался между противоречиями, сходил с ума от жара, от тяги, от желания. Он хотел альфу: светловолосого, кареглазого, рослого, сильного, который мог бы навалиться сверху, заломить рвущиеся вниз руки и облегчить мучения.       Он хотел не Лейса. Совсем не Лейса.       Спустя несколько часов, когда альфа уже не мог контролировать мысли и думал лишь об одном, неправильном и неприличном, из отдаленного угла комнаты послышался странный звук. Щелкнул металл и дверь отворилась, что мгновенно привело в чувство даже дрожащего от жара Гайса. Он как смог прикрылся простыней и приподнялся на локтях, испуганно всматриваясь в размытые силуэты. Перед гоном он закрыл дверь на замок, второй ключ от которого был только у старшего слуги. Гайс до последнего надеялся, что его хоть чуть-чуть уважают и не пустят к нему в момент слабости чужаков.       Однако, его «триада» была здесь. Бета и омега, которых к восемнадцатилетию Гайса выбрала для брака семья. Они были примерной, крепкой, давно состоявшейся диадой, которая, по мнению абы, могла исправить Гайса. Но к ним, как и к другим бетам и омегам, он ничего не чувствовал. Каждый раз альфа отказывался, но родные вовсю организовывали триаде встречи и готовились к свадьбе. Даже если бы она состоялась, никто не заставил бы Гайса встать на колено и надеть на лодыжки беты и омеги браслеты, без чего они не могли стать мужьями. Все знали это и, похоже, отложили свадьбу именно из-за предстоящего гона, в который должно было случиться что-то непоправимое.       От осознания нахлынул страх, тело напряглось, живот свело. Разум Гайса в мгновение просветлел и альфа забился в угол кровати, прикрывая взмокшее тело тканью. Не сводя глаз с диады, альфа прохрипел:       — Уходите.       — Гайс, не бойся, мы просто побудем рядом, — нежно произнес Мирали и сел на край кровати, аккуратно коснувшись ладони альфы. Ощущение чужих теплых рук обожгло яркими чувствами, заставило вздрогнуть. Гайсу был безразличен запах омеги, но не его прикосновения.       — Мы ведь почти триада и можем быть здесь, с тобой, — добавил бета, по имени Камал. — Хочешь пить, есть или, может, обтереться? Я принесу холодную воду и полотенца.       Гайс задышал медленнее, спокойнее. Малейшее проявление заботы делало его безвольным, жаждущим внимания и нежности, даже от чужаков. Как жаль, что ему не нравятся беты и омеги. Быть в триаде с двумя любящими людьми наверняка так прекрасно...       Эти же двое не чувствовали к Гайсу ничего, они просто хотели в семью третьего, из не менее богатого и знатного рода. Может, если бы они и вправду любили, альфа не смог разбить сердца и все-таки согласился на свадьбу. Однако Гайс был диаде никем - и это чувствовалось. Даже забота, такая нужная, желанная, казалась вынужденной и напускной.       Пересиливая себя, Гайс покачал головой и отнял ладонь. Омега поник, вздохнул и с вопросом перевел взгляд на бету. Кажется, он сам не хотел делать задуманное, и безмолвно просил у диады совета. Гайс чувствовал себя загнанным гунди, судьбу которого решали хищники.       Когда прошел первый испуг и нос привык к чужим запахам, альфу снова захватил жар. Он заелозил в углу кровати, стыдясь своего вида и одновременно желая, чтобы на него смотрели. Хотелось прикосновений, объятий, чего-то большего, поэтому, когда Камал сжал дрожащее тело, Гайс неосознанно прильнул к нему. Каждый участок кожи, ощущающий чужое тепло, искрился от приятных ощущений, в то время, как к горлу подступала тошнота.       Бета попросил Мирали открыть окно, чтобы Гайсу не было так жарко в его объятиях. Зазвенел металл кованых, узорных окон, и в помещение ворвался ветер. Он прокатился по коже, обжог холодом покрытое потом тело, вынудил посильнее прижаться к бете. Когда омега отодвинул простынь, хоть немного прикрывающую наготу Гайса, холод стал невыносимым. Страх смешался с этим морозным ощущением, впитался в кожу и усиливался с каждым мгновением.       Все происходящее дальше было словно в плотном, удушливом, морозном тумане. Наслаждение соединилось с отвращением, отчего каждый толчок в тело омеги совмещался с рвотным позывом. Будучи зажатым между двух теплых тел, Гайсу было бесконечно хорошо и невыносимо плохо. Он хотел прекратить это мучение, но не мог оторваться от них: кусал, целовал, царапал, впивался клыками. Он льнул к рукам беты и тут же обжигался о них, отчего в каждом месте их сопротивлений оставались невидимые, болезненные следы. Гайс сходил с ума от разрывающих пополам противоречивых чувств, был на грани сознания. Щекотка дыхания по обе стороны шеи предвещала что-то ужасное, разгромное, способное окончательно разбить надтреснутое. Одновременно чувствительной кожи коснулись губы, оцарапали клыки, промелькнула слабая боль и затем шею будто пронзило насквозь копьем. От горла по всему телу растеклось тепло — то ли жар феромона, то ли горячая кровь из разодранной шеи, предвещающая скорую смерть.       В состоянии, подобном агонии, альфа стал вырываться, бить, кричать, но внезапно ощутил на кистях знакомые прикосновения. Резко распахнув глаза, Гайс забегал взглядом по темным очертаниям шатра, остановился на размытом светлом пятне напротив. Принюхавшись, альфа понял, что перед ним действительно Лейс. Одной рукой он держал вместе кисти Гайса, другой — закрывал рот.       Все еще не успокоившись после кошмара, старший ученик тяжело дышал и обезумевше глядел перед собой, с трудом узнавая в полумраке черты Лейса. Взгляду было не за что зацепиться, реальность оставалась шаткой, ненадежной, поэтому, стоило Гайсу высвободить руки, как он поспешил коснуться шеи. Пальцы обожгли кожу холодом, но кроме этого не было ничего: ни боли, ни наслаждения, ни липкой крови. Он окончательно осознал, что проснулся, и тогда бросился в объятия Лейса.       Альфа обхватил его руками, погладил по голове и дал успокоиться. Только когда дыхание Гайса стало ровным, он едва слышно спросил:       — Что тебе снилось? — голос альфы звучал волнительно и настойчиво, почти требовательно. Наверняка Лейса разозлило это резкое пробуждение и он закономерно хотел услышать объяснения. Вот только Гайс не мог произнести и слова о произошедшем, будто его рот был зашит. Он притих в надежде, что альфа от усталости не захочет заниматься расспросами и перенесет разговор на завтра.       — Я не смогу спокойно спать, пока не узнаю, — произнес Лейс уже мягче. Мгновения тишины немного остудили его пыл. — Ты вырывался так, словно я сделал что-то плохое. Я обижал тебя во сне?       — Нет, — несмело произнес Гайс и добавил, едва слышно: — не ты.       Он хотел, чтобы Лейс услышал последнее, вынул наружу спрятанные на годы страхи, изрубил шамширом и навсегда избавил от них. То, что прозвучало как внезапно ускользнувшая правда, на самом деле было просьбой о помощи.       Руки младшего ученика остановились, замерли на теле, а затем резко подхватили и подняли в воздух. Гайс распахнул глаза, будто мог рассмотреть, где находится и куда его несут. По ногам и голове хлестнула тяжелая ткань шатра, повеяло ночным холодом, мимо пронесся быстрый ветер с гор. Луна не была яркой и потому песок мало чем отличался в своей черноте от неба. Когда Лейс поставил его на ноги, Гайс оказался в темной, бескрайней пустоте, где не было никаких ориентиров. Только тяжелое дыхание его альфы помогало угадать, в какой стороне тот находился.       — Значит и к шее ты бросился тоже не из-за меня? — холодно спросил Лейс громким шепотом, а затем добавил: — Кто ставил тебе метку? Во сне.       От страха Гайс чувствовал себя не только слепым, но и немым. Он боялся сказать о том, что его, альфу, принудили и использовали. Даже в мыслях это звучало странно, а для чужих ушей и вовсе — бредово. Разве кто-то поверит, что альфа мог такого не хотеть? Быть над омегой, под бетой - и от этого мучиться? В растерянности и страхе Гайс только отрицательно покачал головой и посмотрел туда, где, по его мнению, были глаза Лейса.       — Помню, как два года назад ты пропал на несколько месяцев, а потом еще столько же ходил с повязкой на шее. От тебя тогда так страшно разило мятой, которой ты пропитывал ткань, но мне нравилось. Теперь я этот запах возненавижу, — Лейс шагнул ближе, приобнял, устало ткнулся лбом в плечо. Гайс замер, не зная, что творится в его голове, какие выводы появляются. Лейс обнял его крепче и прошептал: — Скажи, каково это — быть в триаде? Каково быть нормальным?..       Гайс постарался отстранится, чтобы тронуть лицо Лейса и почувствовать касанием его выражение. И что только надумал этот альфа? От возмущения, безысходности и жалости к разволновавшемуся Лейсу, он стал смелее.       — Я не хотел, мне было плохо, — тяжело прозвучало сквозь сдавленное неведомой силой горло. Пересиливая себя, Гайс добавил: — Я думал о тебе, правда.       Лейс замер и будто затаил дыхание. Он отстранился, прервал объятия и вместо этого коснулся самых кончиков пальцев. Из-за этого Гайс будто повис в бесконечной темноте, где было проще сорваться и озвучить застрявшие в горле слова.       Чувствуя на себе выжидающий взгляд Лейса, волнительные поглаживания рук, тихое дыхание, он рассказал все, вплоть до подробностей, не в силах остановиться и замолчать хоть на мгновение. В темноте и слепоте Гайс не знал, как это ранит Лейса, поэтому не задумывался о его реакции. Однако он чувствовал, как все больше сжимаются ладони альфы, как все чаще и тяжелее звучит дыхание. Вместе со словами Гайс будто избавился от всего воздуха в легких, вплоть до слабого головокружения.       — Мне было ужасно холодно, — выдохнул альфа в завершении.       Когда сказать уже было нечего, наступило странное, непривычное ощущение легкости. Гайс избавился от тяжести на душе и только тогда задумался о происходящем вокруг. Лейс тихо шмыгнул, тяжело выдохнул. Гайс прикусил губу, чтобы не сказать еще что-то неприятное и сделал шаг навстречу, окунаясь в объятия. В пустыне наступила тишина. Бесконечная темнота вокруг теперь виделась Гайсу звездным небом, красивым и завораживающим.       — Ты же наказал их, когда прошел гон? — с надеждой произнес Лейс слегка дрожащим голосом. — Скажи, что опозорил, раскрыл правду и тебе поверили.       Гайс пристыженно отвел взгляд. Он не хотел мстить, но был достаточно зол, чтобы поступить некрасиво.       Когда гон отступил, Гайс пришел в ясное сознание и понял, что произошло за эти три дня. Рядом все еще была его триада, но теперь их тела казались холодными и липкими от пота. Боль от меток давно прошла, но наступило кое-что гораздо хуже. Против воли Гайс чувствовал привязанность, хотел быть со своей триадой, тянулся к прикосновениям. Но, стоило этому поддаться, как его накрывало отвращение и к ним, и к самому себе.       Пересиливая тошнотное чувство, Гайс лежал между бетой и омегой, осознавая свое ужасное положение. Что с ним сделали? Что сделал Гайс? Стало жалко тело, душу, теплые чувства к Лейсу, которые из-за меток стали неприятными. Всего три дня назад у Гайса были желания, планы, мысли, а теперь они исказились, испачкались и разбились. Будущее уже принадлежало не ему, а обществу, которое скомандует непременно взять ответственность за содеянное. У Гайса не осталось ничего, даже самого себя.       Немного отдохнув в постели, Мирали и Камал собрались уходить, чтобы привести себя в порядок и вернуться с объяснениями позже. По их словам, это была тайная шалость, о которой не знал никто, кроме парочки слуг.       Гайс же ясно видел ложь и не верил ничему из сказанного.       Бета и омега раньше бывали в доме семьи Гайса, но только в половине, доступной для гостей. Та, другая половина, где заканчивалось притворство и начиналась настоящая жизнь, была им незнакома. Гайс воспользовался этим и предложил провести их через сад, чтобы никто из родных или соседей не увидел их у главного входа.       Идя по коридорам, Гайс держался поближе к омеге и прислушивался к происходящему за дверями комнат. Одна из них была отведена для слуг и вела в зал, а альфа удачно высчитал время, чтобы пройти мимо нее точно во время ужина. Пока Мирали был расслаблен и беспечен, Гайс схватил его за руку и резко потянул за собой, врываясь в зал. Альфа не был сильным, но от злости и страха смог с размаху бросить не менее худого омегу на пол.       В зале обычно шумели разговоры, проносились из уст в уста сплетни, гремел хохот, но сейчас наступила внезапная тишина. Даже слуги воспротивились приказам и замерли, прекратив расставлять тарелки с едой и подливать чай. Все одновременно вцепились взглядами в образ омеги и тот не мог этого не ощутить. Он растерянно и напугано оглянулся на Гайса, а затем медленно перевел взгляд вглубь комнаты.       Мирали был встрепанным, уставшим, в смятом, слабо повязанном халате, который от падения соскользнул с плеча и показал следы. Глаза омеги расширились, покраснели, уголки рта задрожали. Он поспешил прикрыться, отвернуться, чтобы не показать всей знатной семье хотя бы слез.       Подоспел бета, бросился к диаде и только в его объятиях Мирали мог дать волю эмоциям и взвыть от позора. На мгновение Гайс ощутил укол вины, но быстро прогнал лишние чувства и громко захлопнул за ними дверь, отрезая диаде путь отступления.       За столом собрались все домашние, вне зависимости от пола и возраста, отчего количество зрителей близилось к двадцати. Им потребовались долгие мгновения, чтобы осознать произошедшее, отвести взгляды и приняться шумно осуждать. Первым от удивления отошел амма и поднялся с места, яростно воскликнув:       — Что происходит? Как ты смеешь так обращаться с омегой?!       — Я обращаюсь так, как он заслуживает, — холодно произнес Гайс. От крика он всегда замирал, сжимался, но сейчас почему-то был удивительно спокоен. Его уже не волновало, болит ли сердце родителя, растет ли ненависть, крепчает ли отторжение к неудавшемуся ребенку. Такой реакцией амма был ошарашен, но громкости крика не убавил:       — Что бы ни произошло между вами - это не надо выставлять напоказ! — от сильного волнения амме становилось дурно, поэтому аба постарался усадить его обратно и успокоить. Уже тихо, но не менее строго, амма отмахнулся: — Пусть слуги позаботятся о диаде, а ты иди прочь и жди серьезного разговора.       — Серьезного разговора… — усмехнулся Гайс. — Теперь здесь я буду говорить серьезно.       За спиной засуетились слуги, помогли омеге подняться и вывели из помещения.       Из-за отношения окружающих альфа все больше злился. Каждый понимал, что произошло на самом деле, но притворялся, будто ничего не знал. Не будь Гайс достаточно сломлен, засомневался бы в ясности ума и поддался давлению. Сейчас же оттого, что все пытались его обмануть, Гайс только наполнялся силой и уверенностью. Голос его звучал ровно, хоть внутри клокотал гнев:       — Кто подал им идею прийти ко мне три дня назад? Кто пустил их в дом? Кто разрешил слугам дать ключи?       — Гайс, ты странно себя ведешь. Наверно еще не до конца отошел от гона, — рассмеялся старший брат. Он наблюдал за происходящим как за забавным представлением и хотел сделать его еще веселее: — Может нужно приказать слугам окунуть тебя в ледяную воду, чтобы немного остудить?       Брат взглянул на бабу и тот утомленно отдал приказ. Гайс растерянно оглянулся, заметил движения среди слуг и всерьез встревожился. Куда-то исчезла уверенность и он снова стал безвольным ребенком, которого можно запирать в темной коморке или обливать холодной водой. За то, что он вытворил, будет мало одного наказания, их последует целая череда, а после — бесконечные унижения от родителей, братьев, их мужей и детей. Если только он позволит вывести себя прочь, в зале прогремит смех и он в очередной раз станет темой для разговора, не больше. Его боль и кошмар станет забавной историей, которую можно будет с усмешкой припоминать из года в год. Именно поэтому Гайс никак не мог позволить слугам себя схватить.       Когда те оказались достаточно близко, альфа бросился к столу, схватил тяжелый металлический заварник - и с размахом ударил им одного из слуг. От неожиданности тот не успел увернуться и удар пришелся на голову. Слуга резко склонился, бросился ладонями ко лбу и тихо простонал.       Гайс опешил от своих же действий, растерялся, и сперва потянулся, чтобы помочь, но тут же отскочил из-за очередного слуги. Тот был проворнее и легко смог схватить неумелого в бою Гайса. Но, даже оказавшись в его руках, альфа не перестал сопротивляться, что даже смогло дать результат: Гайс извернулся так, что смог укусить слугу за предплечье и разодрать клыками кожу.       Впервые он так сильно противился приказу.       — Ну неужели так сложно вывести его прочь? — возмутился муж одного из братьев Гайса. — У меня от всего происходящего пропал аппетит!       Только тогда, чтобы не позволить еще большего шума, с места поднялся аба. Он был серьезным, молчаливым и отстраненным родителем. Его тяжелого пристального взгляда Гайс боялся больше, чем крика аммы и наказаний бабы. Аба был словно король, разочаровать которого подобно предательству целого оазиса. Обычно одного его слова хватало, чтобы Гайс неделями мучился от стыда, поэтому сейчас он с тревогой ожидал, что скажет аба.       — Если тебе так хочется еще больше упасть в моих глазах — оставайся.       Слуги отпустили Гайса и больше не стремились выпроводить, но после слов абы хотелось убежать подальше. Глаза абы смотрели тяжело и пристально, а под давлением его фигуры дрожали ноги и замирало дыхание. Гайс зажмурился, набрался смелости и выкрикнул:       — Я хочу услышать ответ на свой вопрос!       И ему действительно был дан ответ, но не тот, который Гайс хотел услышать:       — Не важно, как они попали в твою комнату, важно, что ты там сделал.       Преодолев черту, было не так страшно продолжать разговор, поэтому Гайс дал волю эмоциям:       — То же самое, что сделал бы любой альфа в гон, окажись рядом с ним голые бета и омега!       — Достойный альфа умеет сдерживаться, животное — набрасывается на первое, что видит, — поучал аба. От неуместности его слов Гайс сжал зубы до скрипа, стиснул кулаки и поднял полный возмущения взгляд. — Не стоит придумывать оправданий, если тебе просто захотелось провести гон в триаде. Я понимаю твою слабость из-за возраста и чувств, поэтому смогу закрыть на это глаза.       — У меня нет к ним чувств. Я не хотел их и не просил прийти. Ты прекрасно знаешь о моих предпочтениях.       — Ты вполне смог проявить себя как здоровый альфа, — мимолетно усмехнулся аба. — Проведешь так еще несколько ночей - и все наладится.       — У нас больше не будет ночей!       — До свадьбы — да. Вы итак позволили себе слишком много.       Гайс приподнял бровь, усмехнулся. До одури забавно выглядело то, как все вокруг игнорировали его слова и старались навязать другую реальность. Аба, обычно строгий и авторитетный, в этой маске несведущего выглядел ужасно смехотворно. Гайс усмехнулся, рассмеялся и тяжело выдохнул с утомленной улыбкой.       — Видно, ты от возраста либо оглох, либо отупел. Я не буду в этой триаде, а если она тебе так нравится — сам вставай на колени и целуй ноги!       По залу пронесся единый для всех вздох потрясения. По мере того, как громче становились разговоры за спиной абы, все больше мрачнел его взгляд. Над головой Гайса будто нависли тяжелые тучи и с силой надавили вниз. Под их весом задрожали ноги, ослабло тело, помутился разум. Гайс не мог сопротивляться превосходству другого альфы, который одной своей волей заставил упасть к его ногам.       — Как встал на колени передо мной, так встанешь и перед ними, — голос абы прогремел где-то внутри черепа, хотя тот говорил не громче обычного. — Ты же их совратил, понимаешь? Если не возьмешь ответственность, в Хибе не будет места ни тебе, ни им. Готов разрушить свою жизнь, а вместе с ней и две другие?       Раньше Гайс бы отступил. Ему было жалко и омегу, и бету, и бедного слугу, которому досталось заварником по голове. Стыд и сочувствие раздирали ему сердце, но, будучи добрым и терпимым, он оказался здесь. Сюда, в унизительную коленепреклонную позу, он завел себя молчанием.       — Пусть за их жизни отвечает тот, кто подпустил ко мне в гон, — через силу проговорил Гайс, с трудом поднимаясь на подкашивающихся ногах. — Насчет своей же мне уже все предельно ясно.       В тот вечер у него не было ни единой причины оставаться дома. Едва вернувшись в комнату, Гайс собрал вещи, и через сад вышел за пределы дома. Сейчас, рассказывая об этом у тлеющего костра в объятиях Лейса, было совсем не страшно, но в тот вечер Гайс был напуган, словно выброшенный на улицу домашний кот. Не зная, куда себя деть, он пришел в единственное знакомое место.       — Несколько дней я жил в библиотеке дома Мудрости, пока это не заметил учитель и не пригласил к себе. Он чувствовал запах меток, спрашивал, но я ничего не рассказал.       — Как тебе удалось не понести ответственность?       Гайс поморщился от одного упоминания этого злосчастного словосочетания. От неприятных чувств он спрятался в объятиях, уткнувшись в изгиб шеи. Вокруг шумел ветер, но альфу с одной стороны грел костер, а с другой — Лейс. В тишине и полумраке было не страшно говорить:       — Разглашать случившееся и позорить фамилию было не выгодно, а иначе навредить мне было невозможно. Думаю, аба заплатил семьям беты и омеги за неудавшийся брак. Денег у него достаточно, чтобы скрыть даже самый позорный проступок.       Лейс покрепче обнял альфу, совсем как в его гон, и успокаивающе поцеловал в макушку. Сонный и уставший, он расслабился, навалился, прикрыл глаза, но не спешил вернуться в шатер. Гайсу очень не хватало моментов наедине, поэтому, даже жалея альфу, он не мог отстранится. Тишина и спокойствие располагали к размышлениям, поэтому, спустя время, Лейс пришел к собственным выводам и произнес:       — Прости, что подшучивал над твоей мерзлявостью.       — Мне не обидно, я всегда таким был, — успокоил Гайс. Он действительно всегда тепло одевался, грел руки, но гон, прошедший в холоде из-за открытого окна, усилил ощущения. Воспоминания въелись в память и преследовали его каждый гон. Как раньше жарко уже не было никогда.       Погруженный в мысли Гайс случайно заметил, как Лейс тихо вздохнул и уткнулся в его плечо. Альфа уже мог распознать по движениям его настроение и предполагал, что Лейс мучает себя какими-то догадками.       — Что пришло тебе на ум?       Лейс отстранился и наверняка взглянул на Гайса, будто тот в полумраке мог увидеть его глаза.       — В собственный гон я приставал к тебе. Наверно, было страшно и неприятно?       — Нет, мне нравится, когда ты пристаешь, — настойчиво убедил Гайс и оттого скоро смутился. — Я уже успел по этому соскучиться...       Неожиданно Гайс ощутил короткий поцелуй и тихо охнул от неожиданности. Он мог только представлять, что именно выражало лицо Лейса, но, судя по частому дыханию и неспокойным рукам, он был рад.       — Когда вернемся в Хибу, я стану кади, заработаю на дом и там смогу приставать к тебе постоянно.       Гайс с умилением улыбнулся и от переполняющей сердце нежности стал осыпать альфу легкими поцелуями куда придется. Он так хотел, чтобы эти мечты стали реальностью. Однако их отношения были слишком хрупкими — с наступлением взросления Лейс мог поменять свои вкусы и найти счастье в ком-то другом. Тогда Гайс не станет противится и отпустит, а затем построит под закрытыми веками их общий дом из грез и будет счастлив там вечно.