Trinitas

      Ночь Наиля была полна терзаний и дум.       Аскар — исцеленный, накормленный и утешенный — обессиленно заснул в объятиях триады. Син долго баюкал альфу — шептал нежности, ласково гладил и целовал, — но, измотанный за день, в конце концов тоже уснул.       И только Наилю не спалось.       Магические огоньки давно были загнаны в лампу и шатер изнутри освещала лишь тонкая бледная полоса — это лунный свет проникал сквозь узкий зазор между тканевой стеной и неплотно запахнутым пологом. Но этого было достаточно, чтобы Наиль видел все: густые тени на лице своего альфы, его припухшие от слез веки, и губы, искусанные в попытках сдержать горестные рыдания. И пусть сейчас Аскар свободно лежал на спине, это не означало, что рана его больше не болела. Наиль, как и обещал, не оставил даже шрама, отчего от нехватки маны теперь раскалывалась голова. Но даже если рана не оставила следа на теле — в душе она все еще кровоточила.       Наиль глядел в лицо спящего альфы и терзался. Его изводили не муки выбора, как ранее, вовсе нет: Наиль твердо решил все в тот момент, как увидал окровавленную спину Аскара. Терзался омега лишь мыслями о том, как альфа отреагирует. И проведут ли они следующую ночь так же, вместе.       В прошлый раз Аскар разозлился просто от того, что Наиль пришел его навестить и увидел, как он считал, не в лучшем свете. Теперь же Наиль хотел сотворить совершенно не свойственный хибовскому омеге поступок — срезать косы, свою красу и гордость, продать и тем обеспечить триаду нужными деньгами. Аскар ни за что не вернется на солончак, под плеть того шайтанова сына! Наиль не позволит ему больше ни дня горбить спину, обливаясь потом и жарясь на солнце. Хватит с альфы жертв, настала очередь омеги.       Но Аскар точно не примет этого так просто. Хотелось бы, чтобы он понял, но… Аскар будет гневаться. Наиль посягнет на его честь, заденет гордость. Однако разве может он поступить иначе? Как он мог молчать и бездействовать, когда Аскар так страдал? Как держать голову гордо, если ее тяжелит золото, которое он жадно держит при себе, пока альфа ломает свое тело и дух?       Нет, так не может больше продолжаться.       Даже если Аскар не поймет. Даже если завтрашней ночью не согреет своим теплом. Даже если с волосами Наиль потеряет всю свою красу.       Завтра, все завтра. А пока солнца не встали ему надо хотя бы немного вздремнуть.       Утром на пару с Сином они уговорили Аскара не идти на солончак, а отдохнуть хоть день. Наиль не стал упоминать о своих планах, решив, что триада начнет отговаривать. Никакие объяснения не сравняться с блеском золота, когда он его принесет.       Под предлогом дел, Наиль отправился на рынок, оставив Сина и Аскара вдвоем нежиться в палатке — из-за занятости альфы и болезни беты у них давно не выдавалось возможности вот так остаться наедине. И пусть Наилю очень хотелось, чтобы кто-то был рядом, он не позволил себе струсить: дошел до рынка, затем к лавке аптекаря, а потом дважды повернул за угол узких улочек между приземистых зданий. Мастерскую того пожилого омеги Наиль узнал сразу же по вывеске над дверью — на деревянной табличке не было начертано слов, зато было вырезано и закрашено краской изображение ножниц.       Поправив на голове платок, Наиль не мог найти покоя рукам, опустил их и сжал ткань халата. Переминал, решался. В груди частило сердце, а желудок сжимался. Медленно выдохнув, омега шагнул вперед и толкнул грубо вытесанную деревянную дверь, что протяжно скрипнула, оповещая хозяина о прибытии посетителя.       Воздух попадал внутрь помещения через пару крошечных окошек без стекол с открытыми деревянными ставнями. Было так душно, что, казалось, в них не сумела выветриться духота прошлого дня. А может виной тому были свечи, которые освещали комнату с настенных канделябров.       Потолок оказался низковат для рослого Наиля и от ощущения этого давления на макушку у него непроизвольно ссутулилась спина, а голова вжалась в плечи. Он даже не успел толком оглядеться, когда из-за поворота дальней стены выглянул знакомый пожилой омега и широко улыбнулся:       — Так ты пришел, кудесник!       Поспешив навстречу, он в несколько шагов преодолел расстояние между ними, цепко схватил Наиля за руку и потянул за собой. Затем толкнул, усаживая в жесткое деревянное кресло. Все происходило столь стремительно, что Наиль даже не успевал реагировать.       — Сколько длины ты готов срезать? — деловито поинтересовался старик. В его руках откуда не возьмись материализовались большие медные ножницы и небольшое зеркало с ручкой. Его-то он выставил перед лицом Наиля, давая увидеть свое отражение. — Предупреждаю, чем длиннее будут пряди, тем больше денег получишь.       Подрагивающими пальцами Наиль распутал платок, стянул ткань с головы и сложил кулем на коленях. Заглянул в поцарапанное зеркало, отражающее бледное исхудавшее лицо с обветренными щеками. Единственное, что оставалось его неизменной красой даже несмотря на недостаточный уход — пышные косы. Пусть не такие сверкающие и гладкие, как прежде, но все еще мягкие и здоровые. Наиль провел по ним ладонями. В носу защипало, зеленые глаза в отражении влажно заблестели, и он грубовато, зато решительно ответил:       — Стриги как можно короче — и дай мне побольше золота.       В сторону сантименты. Пора сделать то, ради чего он пришел.       Зеркало исчезло из поля зрения. Наиль не видел, зато услышал усмешку в голосе старика, когда тот отозвался:       — Правильный выбор, кудесник.       Только на это Наиль и надеялся, когда первая коса натянулась под пальцами пожилого омеги, а затем прозвучало скрипучее и протяжное щелканье ножниц. Пожилой омега долго возился, кажется, срезая пряди слоями, прежде чем отстриг одну косу. Голове сразу стало чуточку легче. Ножницы скрипуче запели, последовательно срезая все богатство Наиля, пока он сидел, зажмурившийся и напряженный, терзая в пальцах ни в чем не повинный платок.       Процедура завершилась, когда пожилой омега срезал почти под корень последнюю косу и бережно уложил на гладкую, шелковую ткань к остальным, затем завернул. Обернувшись на Наиля, голова которого стала непривычно, необычайно легкой, он критически оглядел его. Чуть качнул головой в задумчивости и снова взялся за ножницы.       — Посиди чуток, сейчас подровняю.       Над ухом снова защелкало, вынуждая Наиля напрячься, но все быстро закончилось. Старик спрятал ножницы, сунул в руки омеги зеркало. Забрал шелковый сверток и ушел за дальнюю стенку, попросив Наиля подождать.       Омега повертел в руках зеркальце, не решаясь взглянуть. Горестно вздохнув, пришел к выводу, что сожалеть уже поздно, и все же посмотрел на себя в отражении.       Наиль охнул и резко опустил руку с зеркалом. Закрыл дрожащей ладонью рот, чтобы подавить звук, и всхлипнул. Слезы покатились по щекам, он не смог сдержать рыдания. Он выглядел так уродливо. Это осунувшееся лицо с загоревшей, иссушенной солнцами кожей. Впалые глаза, скривившийся рот. Нелепо торчащие уши. Короткие — длиной едва ли равные ширине двух пальцев — топорщащиеся в разные стороны светлые пряди.       Несуразный, уродливый и измученный — вот, каким был Наиль в отражении испещренного царапинами зеркала. И, кажется, он догадывался о природе этих царапин: просто каждый, прежде него сидевший на этом самом месте, в сердцах швырял зеркальце на земляной пол, отчего поверхность исцарапывалась песчинками.       Вернулся пожилой омега, и Наиль поспешил стереть со щек слезы, размазывая их по коже ладонями. Накинул себе на голову платок и обмотал, скрывая за тканью свое уродство. Поднялся, не глядя на хозяина мастерской, протянул зеркало. Тот в ответ сунул в руки омеги тугой холщовый мешочек на завязках. Наиль принял его, взвесил в руке — тяжелый.       — А обещали целый сундук… — пробормотал он, проверяя содержимое. Монеты внутри задорно посверкивали желтым в свечном свете.       — Насобираешь на сундук, если будешь приходить ко мне каждые пару лет, — невозмутимо держал ответ старик, деловито улыбаясь.       Наиль ничего не сказал в ответ. Закрепил мешочек на поясе, развернулся и вышел из душной каморки под лучи занимающегося дня. Впереди предстоял тяжелый разговор.       На рынке он прикупил продуктов, стараясь отвлечься от невеселых мыслей. А, вернувшись в лагерь, обнаружил Сина и Аскара все также обнимающихся в палатке. Оставив суму с покупками у двери, Наиль снова выдохнул, решаясь, и присел на ковер рядом с нежащимися альфой и бетой. Син сонно и расслабленно улыбнулся, Аскар распахнул объятия, предлагая присоединиться к нежностям — кажется, вчерашние утешения и сегодняшний день ленивого отдыха пошли ему на пользу. Наиль очень хотел оставить все на потом, вовлечься в тройственные объятия и хоть на миг почувствовать себя счастливым снова. Вместо этого он отвязал от пояса мешочек с золотом и протянул Аскару. Брови альфы недоуменно поднялись вверх, но он, ничего не подозревая, сел и взял в руки холщовый кулек. Потянул за завязки, заглядывая внутрь. От увиденного глаза его расширились, и он резко вскинул взгляд вверх, пораженно вопрошая:       — Где ты это взял? Столько золота… Откуда?..       Син, ничего не понимающий, тоже присел и заглянул через плечо Аскара.       Наиль поднял дрожащие руки к голове и потянул с себя платок, пока сердце как обезумевшее колотилось, отдаваясь пульсацией в горле. Омега едва сумел выдавить:       — Я заработал их… когда продал… свои волосы.       Ткань медленно обнажила макушку, шею, плечи. Кто-то пораженно выдохнул. Наилю страшно было поднять взгляд, узнать реакцию.       — Что же ты натворил… — услышал он сдавленный голос Аскара. Решаясь все же посмотреть в ответ, первым Наиль увидел пораженное лицо альфы. Затем ничуть не менее удивленного Сина за ним: с широко распахнутыми глазами, зажимающего себе рот обеими ладонями.       В животе что-то неприятно заворочалось, от страха немного подташнивало.       Теперь он такой уродливый, да? Разве захотят они такого омегу целовать, касаться?       Долго длилась тишина, страшно напоминающая то, как замирает воздух в преддверии песчаной бури. Наиль притих, сжался, с испугом глядя в ответ на пораженные лица. Аскар не сводил глаз с коротких, торчащих в разные стороны волос, и постепенно становился все мрачнее и злее. Он протянул руки к лицу омеги и тот затаил дыхание, боясь и шелохнуться. Наиль глядел в глаза напротив, но те не отвечали взаимностью, увлеченные лишь множеством коротких волосков. От близости омега слышал, как дыхание стало тяжелым, видел, как от гнева наливается кровью кожа лица. Ладони Аскара задрожали от напряжения и Наиль мог поверить, что в любой миг они сожмутся на шее. Коснувшись одного из коротких волосков альфа резко отдернул руки, словно обжегся. Пальцы его дрожали, будто коснулись раскаленного золота, а глаза неверяще глядели на несуществующую рану. Дыхание альфы участилось и Син поспешил успокоить его поглаживаниями по плечу. Старания были напрасны, ведь ярость уже подступила к горлу и вырвалась наружу:       — Что же ты натворил! — взрыкнул альфа. Каждое слово прозвучало низко и громко, словно удар военного барабана. Наиль вздрогнул и невольно отклонился назад. — Зачем? Что тебя заставило? Какая дурацкая мысль в твоей маленькой голове подтолкнула продать волосы?       — Я…       — Разве была хоть одна причина так себя уродовать? — отчаянно выкрикнул Аскар и сердце сжалось от боли. Он действительно считал Наиля некрасивым. Кажется, сами их чувства держались на миловидной внешности, и теперь, когда ее не было, во взгляде появились прежние холод и злость. Аскар наклонилась вперед и навис над Наилем, как темная дождевая туча. Подобно холодным каплям посыпались вопросы: — Я плохо старался? Я мало работал? Может, спускал все деньги на пьянства и не приносил тебе ни монеты? Почему ты поступил так, будто у тебя не альфа, а неспособное ни на что ничтожество?       В словах не было ни сострадания, ни нежности, ни печали, а лишь всепоглощающая злость. Омега старался не расплакаться, успокоиться и все-таки понять боль Аскара. Он хотел уберечь триаду от жертв и, должно быть, очень болезненно воспринял одну из них. Наиль прижал ладони к сердцу, до боли в костяшках сжал халат и поднял взгляд на альфу, как бы ни боялся его в этот момент. Дрожащим голосом он пытался говорить нежно, как раньше, в надежде, что Аскар узнает в уродце прежнего Наиля и станет хоть немного мягче:       — У меня прекрасный альфа, который делал много, даже слишком много. Я хотел принести деньги, чтобы ты меньше работал и больше отдыхал.       — Ты мог помочь сотнями других способов, но выбрал самый унизительный!       — Я и не думал унизить! — сдавленно произнес Наиль из-за подступающих к глазам слез. К прочим эмоциям добавилась и злость, ведь все попытки помочь были истолкованы неправильно, а оправдания легко обращались против него. Наиль догадывался, что Аскара расстроят срезанные волосы, ждал негодования и возмущений, но не думал, что альфа примет все на свой счет. Омега уже не знал, как еще донести истину, и потому перешел на крик: — Мне предложили большие деньги за такую мелочь и я был бы дураком, поступи иначе! Хоть я и родом из Хибы, не могу заставить себя ценить собственную красоту выше твоего здоровья! И, если ты не знал, волосы отрастают! К нашему возвращению в Хибу мой вид уже никого не опозорит!       — Для меня Хиба не где-то далеко, на другом конце мира, а прямо здесь — в сердце и крови! — альфа ударил себя в грудь, да так звонко, что каждый почувствовал его боль. Аскар, будто желая ранить посильнее, процедил сквозь зубы: — Я — Хиба, и тебе не избежать моего осуждения! Прямо сейчас мне позорно быть с таким омегой.       Грудина разболелась так, словно ее прорубили хопешом и омега посильнее сжал руки над сердцем, стараясь утешить страдания. Его пыл окатили холодной водой и от ярко горящего костра остались лишь угли.       — Каким? Страшным, противным, грязным? — ругать самого себя было не больно, но оскорбления из уст самого близкого человека ранили куда сильнее. Наиль опустил голову, чувствуя, как от горя искажается лицо, а щеки становятся мокрыми из-за слез. Нельзя, чтобы таким его увидела триада — совсем разлюбит и отвергнет. Не в силах совладать с дыханием, Наиль всхлипывал, заикался, но говорил: — Ты отдал за мое счастье здоровье, а я за твое — красоту и честь. Пожалуйста, не делай мне за это больно.       — Посмотри на меня! — громыхнуло над ухом и Наиль, по команде акида, вскинул вверх уродливое, покрасневшее, залитое слезами лицо. В ответ глядел Аскар, не меньше обезображенный своей злостью и болью. — Разве похоже, что твоя жертва сделала меня счастливым?       Наиль захлопал глазами, действительно не находя и малейшего намека на радость. Он и вправду принес лишь печаль. Принять это было невыносимо больно — без должного результата его жертва становилась бессмысленной. Отчаянно хватаясь за оправдание своего поступка, Наиль выкрикнул:       — Может не счастливым, но здоровым! Я как никто другой знаю, сколько вреда твоему телу приносит работа. Эти ожоги, раздраженная солью кожа, рана от плети…       — Ни от одной раны мое сердце не болело так, как болит сейчас, — сдавлено проговорил Аскар.       Наиль опустил взгляд, прерывисто выдохнул, утер слезы, которых стало слишком много. Должно быть, раньше альфа прижал бы его, такого жалкого, к себе, утешил и пожалел, но теперь не хотел и коснуться, словно брезговал. Его руки недвижимо лежали на коленях, хотя Наиль так нуждался в прикосновениях. Хотелось наплевать на гордость, склониться и припасть к ним, вымаливая хоть каплю былой нежности. Аскар тяжело вздохнул, провел этими желанными руками по лицу, избавляясь от злости и тоски. Он вновь взглянул на Наиля свежим взглядом, оценил масштаб проблемы, разочаровано покачал головой.       — Почему же ты не спросил моего мнения, прежде чем сделать такую глупость?       — Ты бы стал отговаривать, — тихо ответил Наиль.       — Значит ты знал, что расстроишь меня, и все равно так поступил?       Аскар не прикасался к омеге, но одними лишь словами словно взял за голову и вбивал, вбивал, вбивал лицом в его ошибки. Давление стало невыносимым, боль вышибла остатки ума и Наиль выкрикнул, только бы не чувствовать себя последним дураком:       — Нам нужны эти деньги, как ты не понимаешь? Кулек золотых монет это очень много!       — Я бы заработал столько же, будь у меня достаточно времени!       — И стал бы больным, немощным калекой, зато с нетронутой честью и не пошатнувшимся самомнением!       Наиль задел за живое и Аскар встрепенулся — тело выдало слабость, как бы он не старался держать плечи расправленными, а подбородок поднятым. Став несчастным, он будто разделил печаль омеги, перестал быть таким далеким и холодным. Должно быть, Наиль обезумел, но в голову внезапно пришла занятная идея. Если унизить Аскара достаточной сильно, он почувствует себя бесполезным, слабым, ничтожным и с большой благодарностью примет жертву Наиля. Тогда, понимая, что ничего не стоит без денег в кульке, он снова станет нежен, очаруется даже уродливым лицом, прижмет к сердцу и скажет, как дорог ему родной омега.       Наиль улыбнулся, поднял на альфу взгляд и тихо хохотнул, отчего сидящий неподалеку Син ощутимо напрягся и стал еще бледнее. Руки омеги спустились от груди к животу и шатер наполнил громкий смех. Наиль согнулся пополам, припал к полу в своем хохоте, рот до боли растянулся в улыбке. Отсмеявшись, омега распрямился и шумно выдохнул. С улыбкой он взглянул на ошарашенного Сина, затем на не менее напуганного Аскара и прикрыл рот ладонью, будто в любой момент мог вновь неприличнейшим образом удариться в хохот.       — До ужаса забавная мысль в голову пришла! Может, последуй я совету целителя в храме, заработал бы больше, быстрее и проще, чем ты на солончаке?       Глаза альфы распахнулись. О да, ему больно, но не больнее, чем Наилю.       — Верно, нужно было сделать так, — печально улыбнулся омега. — Я изначально поступил неправильно, когда принял помощь и посчитал труд в пустыне посильным для тебя.       — Замолчи, — голос альфы дрогнул, глаза покраснели и намокли. Чувствовалось, что он уже на грани и всего пара фраз отделяет Наиля от желанной нежности.       — Ты делаешь много, очень много, но приносишь мало. Ты не справляешься и я вынужден продавать волосы, — дрожащая ладонь, словно змея проползла по груди, шее, добралась до головы и впилась ногтями-клыками в короткие прядки. Наиль болезненно сгорбился, подставляя макушку Аскару и тихо заплакал: — Я так несчастен, уродлив, сам себе противен. Приласкай меня хоть немного.       Повисла тишина, в которой слышались лишь всхлипы и тяжелое дыхание. Наиль ждал, так ждал, что наконец-то почувствует себя по-прежнему любимым. Его уши так хотели услышать слова благодарности и утешения. Его сердце так нуждалось в ласке, что само рвалось из груди, чтобы броситься в родные руки. Его глаза хотели увидеть нежность, но заметили лишь то, как силуэт напротив резко поднялся и тяжелым шагом бросился прочь, разгоняя воздух внутри шатра. Наиль растеряно вскинул голову, проследил за ним до выхода и потерял из виду, когда тот скрылся за опустившимся пологом. Омега невольно потянулся следом, но остановил сам себя. Каждое мгновение ударяло кулаком в грудь и выбивало обрывистый вздох. На душе стало больнее, чем прежде, и омега взвыл, надеясь, что хоть раздирающий сердце звук сможет призвать вернуться. Он сделал только хуже, он причинил так много боли, он наговорил таких вещей, за которые не сможет извиниться, как бы ни старался. Наиль так хотел уберечь Аскара от страданий, что сам стал их жестокой причиной.       Внезапно его коснулись другие, не менее теплые и нежные руки. Они обхватили тело сперва настороженно, аккуратно, а затем более крепко, нежно. Наиль подался навстречу, прижался к горячей груди. Омегу била крупная дрожь, словно он провел долгие часы умирая от холода и вот, наконец, коснулся лучей горячих солнц. Син прижал его голову к сердцу, накрыл ладонью, погладил короткие пряди. Ощущения были странные: щекотно, радостно и в то же время больно, будто на каждом волоске в месте среза была открытая рана. Наиль зажмурился, мокрые ресницы коснулись век, в горле застыл ком, не давая сказать слова благодарности. Син был к нему так нежен, несправедливо нежен.       Бета обнял еще крепче, не давая дышать слишком часто, собирая в единое целое рассыпающиеся осколки. Наиль больно вцепился руками в плечи Сина, тем надеясь удержать рядом. Если уйдет и он, омега потеряет последнее, что делает его собой.