Trinitas

      Рыдания не могли длиться вечно как бы ни была сильна боль. Но, даже когда всхлипы прекратились, бета не спешил отпускать Наиля из своих рук, продолжая крепко, но бережно прижимать к груди, легонько оглаживать по волосам. А когда омега совсем затих, успокоившись, Син негромко шепнул над головой охриплым после долгого молчания голосом:       — Ты не грязный, не противный и не страшный, не говори о себе таких плохих слов, — он слегка кашлянул и продолжил более громким и уверенным тоном: — И короткие волосы ничуть не уродуют тебя. Может, прямо сейчас ты не поверишь этим словам, но ты по-прежнему прекрасен.       Наиль чуть повернулся в объятиях, чтобы недоверчиво посмотреть в не скрытое платком лицо беты, но вцепился только крепче, боясь отпускать.       — Не веришь, — тихонько вздохнул Син, уголка его рта тенью коснулась улыбка. — Но я говорю правду: сейчас для меня ты даже более красив, чем прежде.       — Ты говоришь какую-то ерунду, только бы меня успокоить, — все еще недоверчиво и грубовато пробурчал Наиль, шмыгнув носом. На самом же деле в душе он даже рад был таким словам: первая реакция Сина, будто онемевшего от потрясения, напугала, но теперь было очевидно, что бета не злился. Он так нежно обнимал, и гладил, и ласкал словами — значит не уйдет, не бросит.       Син чуть склонил голову на бок и более явственно, спокойно улыбнулся.       — Ты не видишь себя так, как вижу я, поэтому не веришь. А я ведь смотрю на тебя отнюдь не глазами — сердцем. И мое сердце видит твое: любящее, способное на великие жертвы и решительные поступки ради дорогих людей. Твоя краса не в длинных волосах, а потому с ними или без, ты навсегда останешься моим прекрасным омегой, я’амар.       Казалось, что Наиль не способен выплакать еще больше слез, но его так растрогали слова Сина, что на глаза вновь навернулась горячая влага. Разве мог он не верить искренности беты, чье сердце сильно и ровно стучало ему в ухо, а спокойное дыхание ласкало слух? Не верить рукам, ничуть не брезгующим касаться?       Сморгнув слезы, покатившиеся к подбородку по мокрым дорожкам, Наиль зашмыгал носом и прижался теснее, не желая лишаться живого тепла дорого беты ни на мгновение. Зашептал робко:       — И ты совсем не злишься на меня?.. Ты совсем ничего не сказал, пока Аскар… не ушел… — озвучить, признать было все еще трудно. Как принять, что все то, что они с Аскаром с таким трудом выстроили между собой, враз рухнуло по вине Наиля?       Ответ Сина тоже прозвучал на удивление робко, тихо:       — По правде сказать, когда вы начали кричать — я испугался, — признался он, стыдливо отводя взгляд. — Не знал, как вас остановить. Боялся влезть и сделать хуже. Не поспевал подобрать нужные слова. Не хотел вставать на чью-то сторону и тем ранить.       Наиль мог это понять. Син очень влиял на них обоих, а потому неосторожным действием действительно мог усугубить ситуацию. В пылу ссоры никто из них не воспринял бы правильно его слова и попытки примирить.       — Я понимаю, что ты сделал это ради Аскара, — продолжил Син негромко. — Ради него и из-за меня. Потому что я был болен и слаб, и почти все заработанные деньги уходили на мое дорогое лекарство. Для вас обоих я стал тяжким грузом.       — Нет, Син… — вскинулся было омега, хотел возразить, но бета перебил:       — Не нужно утешений, я знаю, что все так и есть. И я благодарен. А что до Аскара… — Наиль напрягся, а кочевник замолк, пытаясь подобрать слова. Одна его рука прижимала за талию, другая поглаживала по затылку. Так приятно, что учитель даже сумел чуть расслабиться. — Аскар сейчас просто потрясен. И он не понимает. Он не знает, какого это — быть на месте того, чей муж убивает себя работой. А я представляю. Мой аба…       Неожиданно голос Сина едва заметно дрогнул, помешав закончить. Переждав миг слабости, он продолжил рассказ:       — Мой аба много, очень много работал, чтобы прокормить семью. Мы видели его лишь в коротких перерывах между походами. В каждой новой битве он самоотверженно сражался на передовой — и однажды просто не вернулся назад, — Син звучал ровно, лишь нотки печали выдавали давнее горе. — Когда абы не стало, его место занял баба. Он был неплохим бойцом, но не солдатом. Вернулся он страшно искалеченным, не способным передвигаться. Вот так вся ответственность за семью легла на плечи аммы.       Наиль слушал не перебивая. Не похоже, чтобы Сину нужно было утешение, он рассказывал о прошлом своих родителей, чтобы донести мысль, объяснить. И омега понимал, к чему Син вел, что имел ввиду.       — Амма брался за любую работу, которую только мог получить в Хибе безродный кочевник-омега. Он всюду получал отказы и натыкался на закрытые двери, зарабатывал сущие гроши, чувствовал бессилие и унижение, вынужденный жить в чужом доме за чужой счет. Он страдал, смирялся и благодарил, выносил все ради семьи. Аба, баба, амма — от них я знаю, что значит идти на жертвы. И понимаю, почему на это пошел ты.       У Наиля от выслушанного рассказа сжималось сердце. Вот в кого Син был таким. Тяготы, через которые прошла семья, сделали его чутким, нежным, отдающим всего себя. Жертвующим — даже своей жизнью.       — Ты ведь встал с утра пораньше и ушел продавать свои волосы из-за вчерашнего, так?       Омега спрятал лицо у беты на груди. Кивнул, стирая слезы со щек о шершавую ткань халата.       — Со времен детства Аскара впервые ударили плетью. Работа на солончаке ломает не только его тело. А с тем количеством золота, которое ты добыл, ему и вовсе не придется возвращаться туда.       Тихо плача оттого, что наконец был понят и принят, Наиль подрагивал в руках беты, впервые за долгое время опираясь на него всем весом. В ответ Син прижимал теснее, накрывал своим телом, выдыхал на ухо:       — Ты просто не мог не сделать этого ради него. Ты поступил так, потому что мы триада. Поэтому я никогда не стану осуждать. Никогда не откажусь от тебя, я’амар, никогда.       Наиль взвыл, с силой хватаясь за Сина, вцепляясь пальцами. Омега так нуждался в ласке, в утешении, в тепле, и бета дал ему все — но этого не было достаточно. Потому что они триада.       — Аскару нужно время подумать, остыть, но он обязательно вернется, — выдохнул Син в оголенную шею. Теперь, когда волосы не скрывали, малейшие дуновения заставляли дрожь пробегать по всему телу Наиля. Откликаясь на возникшее желание, Наиль осмелился попросить:       — Поцелуй меня… Если для тебя я и правда все также красив, поцелуй…       — Сколько угодно раз, если тебе нужны доказательства.       Крупная ладонь еще разок огладила по затылку, затем пальцы зарылись в короткостриженные волосы. Наклоняя и одновременно притягивая к себе, Син крепко поцеловал, не скрывая влечения.       Наиль словно ожил, ощутив на своих твердость его губ. Но этого было мало, хотелось больше тепла — и омега первым влез между губ языком. Ощутил жар, опалился горячим дыханием, выпил его — как умирающий от жажды жадно глотает воду. Пальцы на волосах чуть сжались, вызывая по телу мурашки, но не причинили боли. Син наклонил его на себя, позволяя засовывать язык в свой рот, отчего у Наиля в голове становилось пусто и звонко — так хорошо и спокойно хоть на миг.       Наиль сминал покорные горячие уста — и упивался, упивался этим счастьем, пока не обнаружил себя лежащим на Сине, прямо на его груди всем своим весом. Он разорвал поцелуй, чтобы привстать, но бета удержал за голову и шею. Пальцы одной ладони прочесывали волосы, будто заново узнавая, привыкая. Подушечки пальцев другой водили по задней стороне шеи, будто пересчитывая позвонки. У Наиля от каждого касания мурашки по коже, настолько чувствительной оказалась обнаженная шея, не прикрытая ни распущенными прядями, ни даже косами.       — Тебе же тяжело, — запротестовал омега, но вырываться из приятной хватки отнюдь не хотелось.       — Ничуть не тяжело, ты слишком легкий, — возразил Син, разглядывая отклонившегося Наиля. И омега не видел в его взгляде никаких изменений к худшему — бета смотрел в прежней нежностью, за которой пряталась яркая искра, готовая в любой момент разгореться жарким пламенем.       Лежать на Сине было приятно, но, беспокоясь о его здоровье, омега не мог и дальше оставаться в таком положении несмотря на убеждения беты. Наиль перебрался ему под бок, прижимаясь, перебросил руку поперек грудины. Ощущая, как та мерно поднимается на вдохе и опускается на выдохе, он смог почувствовать себя спокойнее. Сердце все еще щемила тоска, изнутри проедала боль, но Наиль не был один, не был брошен. Раз он по-прежнему любим и желанен, то не рассыплется на части — ведь Син бережно удержит их своими крепкими объятиями, скрепит нежностью.       И все же половиной своего тела Наиль ощущал холод — там, где у него отсутствовало тепло Аскара.       — Как думаешь, когда он вернется? — тихо вопросил омега, поелозив у беты под боком и пристроив голову на его плече. Ночью Наиль не мог сомкнуть глаз почти до самого утра, а потому, так уютно устроившись, ощущал сонливость. Тоскливо вздохнул: — Вот бы уснуть, проснуться — а он рядом, и будто ничего не было.       — Такого пообещать не могу, — отозвался Син, поглаживая омегу по затылку, целуя в лоб, — но если готов немного побыть один, то, клянусь, когда ты в следующий раз откроешь глаза — мы оба будем рядом.       Очень не хотелось отпускать Сина. Но эмоции Наиля успокоились, вернулась способность мыслить трезво, и он осознавал, что где-то там Аскар нуждался в их бете не меньше.       — Тогда побудь со мной еще немного, пока не усну, — попросил Наиль, прикрывая глаза.       Син прижался губами к его лбу:       — Сколько захочешь.       — Только пока не засну, — Наиль весь сжался, вцепился мертвой хваткой в ткань под пальцами. Зажмурился. Выдохнул, отпустил. — А потом иди и верни его… пожалуйста.       — Клянусь, я’амар.       Наиль не ощущал времени, но его определенно прошло мало, слишком мало, когда расслабленное и обмякшее в теплых объятиях тело почувствовало рядом движение, рука под головой выскользнула, и наконец обдало холодом без касания — он остался в палатке один. Шевельнувшись, Наиль подтянул колени к груди, и, чтобы хоть как-то сохранить то живое тепло, обнял себя руками. Ничего не спасало. Он снова был умирающим от холода на промозглом песке в ночной пустыне. Казалось, даже кости ломило от боли, словно в них вгрызалась зубами полуночная стужа.       В темноте зажмуренных век, в холоде без объятий было так одиноко. Время тянулось бесконечно долго. Спасти, отогреть был способен только приход солнц.       Не размыкая глаз, Наиль ждал. Так долго, что, казалось, уже и вовсе был не жив. А затем послышались шаги, шорох ткани, тяжесть опускающихся рядом тел. Теплое дыхание Сина на лице, поцелуй в лоб:       — Мы вернулись, — шепнул.       Со спины обняли более горячие руки. Заднюю сторону шеи опалило настоящим жаром — знакомые жесткие губы прижались к коже под волосами, зацеловали поочередно каждый позвонок. Другие губы ткнулись в тот плавный подъем, переходящий от плеча к шее, шутливо прихватили клыками. Наиль, прежде страдающий от холода, дрожал теперь от жара, зажатый между двух теплых тел. Пониже живота сладко потянуло, он дышал часто и шумно, а сердце частило в груди, не способное поверить в свое счастье.       Син отстранился и распахнутыми глазами Наиль увидел его улыбающееся лицо. Место его губ сбоку на шее заняли губы Аскара: опалили жаром, мазнули влажным, а потом внезапно надавили клыками — самыми кончиками, слегка, будто примеряясь. Наиль весь замер не дыша. Низкий голос предупредил на ухо:       — Назад дороги нет. Отмечу так, что ни один альфа близко не подойдет, даже если будешь разгуливать по рынку без платка и с голой шеей. Согласен?       Судорожно сглотнув, омега часто-часто закивал. Сердце так и рвалось из груди, колотилось о ребра как безумное. Наилю казалось, будто он либо действительно сошел с ума от горя и бредил, либо провалился в глубокий сон мертвеца и грезит — тогда лучше будет и вовсе не проснуться.       Клыки снова царапнулись о кожу, примерились чуть надкусывая, а затем вдавились в полную силу, разрывая плоть болью. Наиль бы вскрикнул, но ко рту утешительно прижались губы Сина. Инстинктивно попытался соскочить с продавивших шею клыков, но объятия тесно сжали. Место укуса распирало и жгло феромонами. Наиль постарался расслабиться, но непривычная боль отнюдь не была приятной. Однако ничто не могло затмить внутреннюю радость.       Когда метка была поставлена, Аскар долго зализывал рану, будто извиняясь. Омега таял, подставляясь под ласку. Когда альфа закончил, то попросил:       — Посмотри на меня, — уже совсем другим тоном, совсем не тем, что прежде.       Все еще немного страшась, Наиль повозился, перевернулся на другой бок, чтобы оказаться к Аскару лицом к лицу. Лицо его альфы было тем, что он знал: никакой гримасы, не изуродовано злобой. Напротив, оно было полно вины: омега читал ее в мученическом изломе бровей, в пронзительном взгляде, в приоткрытых для извинений губах. Наиль потянулся к ним, не дав произнести ни слова, прижался к желанным устам.       В этот момент Син поцеловал его в шею — а затем впился сильно и быстро, одним махом. Сжал крепко, жестко, от пронзившей боли Наиль простонал в губы Аскара, но поцелуя не прервал.       Все закончилось быстро. Будто прося прощения за причиненные страдания, бета зацеловал всю шею. Но Наилю вовсе не было плохо, напротив, внутри него вместе со смешением двух феромонов растекалось счастье, заполняя теплом каждую клеточку тела. Он и не надеялся, что так скоро начнет носить две метки по обе стороны шеи — знаки своей триады.       Долгое время они просто лежали втроем, обнимаясь и нежась.       Наиль прикрыл глаза и наслаждался теплом, что окутало шею. Прикосновения к ней ощущались слишком ярко, поэтому от каждого поцелуя омега вздрагивал и жмурился. В направленной на себя нежности Наиль чувствовал небезразличие и уже не боялся встретиться с холодностью.       Метка на шее действовала чудесным образом: успокаивала, дарила ощущение защищенности и собственной важности. Больше не было ни страхов, ни тревог, лишь бесконечное спокойствие, равного которому Наиль еще не знал. Он прикрыл глаза и уткнулся в грудь Аскара, в то время как сзади прижался Син, все еще бережно покрывая шею поцелуями. Тепло, которое медленно растекалось под кожей, уже окутало все тело, отчего страшно клонило в сон. Наиль почти не сомкнул глаза ночью, поэтому сейчас с большим наслаждением задремал в крепких объятиях. Еще никогда он не чувствовал такого абсолютного спокойствия, словно в мире не существует опасностей, а был только он, его триада и безграничное счастье.       Наиль провалился в сон, лишенный мечтаний, но полный незнакомых, приятных ощущений. Пробудить его смогло лишь шевеление поблизости и прохлада за спиной, где ранее был Син. Осознав это, Наиль встрепенулся и, с трудом размыкая глаза, приподнялся, чтобы отыскать исчезнувшего бету. Тот сидел рядом, неспешно надевал платок, а за пределами шатра слышалось движение.       — Не переживай, это Гайс, — успокоил Аскар и, накрыв ладонью голову Наиля, вернул на прежнее место. Омега потерся щекой о грудь альфы и прикрыл глаза, не желая ни о чем думать. Вскоре Син вышел из шатра, поговорил с Гайсом и заглянул обратно, чтобы шепотом спросить:       — Мы погуляем немного по округе, можно?       Наиль кивнул и его решение поддержал Аскар. Вскоре Син покинул шатер — Гайс подарил ему хорошую возможность отдохнуть и развеяться, после стольких волнений. Все-таки именно он устал больше всех, успокаивая и выслушивая.       Когда исчез Син, развеялось и ощущение спокойствия, отчего Наиль уже не мог заснуть так же хорошо. Впрочем, он уже был достаточно бодр, ведь провел во сне не мало времени — небо в просвете над головой подсказывало, что полдень давно миновал. Казалось бы, настал момент выпустить Аскара из объятий и погрузиться в привычный ритм жизни, но Наиль никак не мог найти для этого сил. Он по прежнему обнимал Аскара и старался притворится спящим, а тот не подавал виду, что заметил эти попытки.       С каждым мгновением тишина становилась все более неловкой. Они наговорили друг другу много всего плохого и Наиль не мог понять, с чего начать извиняться. Нужные слова не приходили на ум, а недостаточно удачные могли сделать ситуацию еще более напряженной.       Аскар, похоже, разделял его чувства, и в попытке отвлечься стал окутывать нежностью: поцеловал в макушку, погладил по голове, спустился рукой ниже и накрыл теплой ладонью шею сбоку. Жест, способный при других обстоятельствах напугать, подарил ощущение абсолютной защищенности. Когда ладонь накрыла самое уязвимое место, Наиль будто облачился в крепкую броню и уже ничего не боялся. Кроме того, прикосновение к метке дарило приятные ощущения, которые щекоткой отзывались под кожей. Такое счастье казалось Наилю незаслуженным, тем более после того, что он наговорил в пылу ссоры.       — Аскар… — осторожно позвал омега и альфа мгновенно откликнулся. Наиль помялся, пугливо спросил: — Ты ведь сделал это по собственному желанию? Не из жалости, не потому, что Син настоял?       — Нет, я сам очень давно хотел поставить тебе метку, — спокойно ответил Аскар, все еще нежно прижимая к себе. Наиль задумался, нахмурился:       — Но почему сделал это сейчас, когда я такой уродливый и столько плохого наговорил?       — Потому что именно сейчас я понял, какой ты человек.       Слова не успокоили, а наоборот — встревожили. После всего произошедшего выводы вряд ли были хорошими. Омега отстранился, посмотрел на альфу, боясь заметить отторжение, но тот был по-прежнему спокоен и добр. Тогда Наиль осмелел, вопросил:       — И какой же я человек?       Аскар тихо усмехнулся, взглянул с нежностью, и немного помедлил, подбирая слова. Ладонь на шее тем временем нежно поглаживала кожу, а большой палец выводил узоры на изгибе челюсти. Наиль слегка прикрыл глаза, разомлев от ласки.       — Ты необычный омега: бойкий, упрямый, с характером и силой духа. Тебя не удержать на одном месте и не подогнать под стандарт, а я только это и делал с момента, когда признал своей триадой, — голос альфы звучал размеренно и низко, действуя на Наиля успокаивающе. Все сказанное льстило и смущало, потому омега был готов слушать речи бесконечно. — Син не заставлял меня, он лишь указал на то, как глупо ожидать от тебя поведения хибовца и как жестоко порицать за непокорность. Ведь именно этот самобытный нрав каждый раз заставляет сердце трепетать.       Аскар усмехнулся и приблизился, чтобы мягко коснуться губами меж бровей.       — Не передать словами, как оно частило при виде нового тебя. Такого я в жизни еще не испытывал.       Наиль опустил взгляд, поник. Конечно, сердце альфы разрывалось при виде того, как красивый омега превращается в сплошное уродство. Как бы Наиль ни хотел, брошенные им в ярости слова забыть не получалось. И, пусть сейчас они ранили не так сильно, принять свою неприглядность было непросто — на это потребуется немало времени. Может, только отрастив волосы до приличного Наиль перестанет чувствовать себя подавленным и несуразным.       — Испугал, наверно, — вздохнул омега.       — Испугал, но не видом, а утратой, которую пережил. В пылу я сказал много жестоких слов, лишь бы ты не подумал, что мне нравится такой способ заработать деньги и я его одобряю. Стоило донести свои переживания как-то совсем иначе, прости, — повинился Аскар. На душе стало чуточку лучше и Наиль с облегчением выдохнул. На губах сама собой появилась слабая улыбка. Альфа засмотрелся на нее, а, подняв взгляд к глазам, произнес с теплом: — На самом деле ты красивый: милый, трогательный, юный. Раньше я не мог рассмотреть эти прелестные ушки и тонкую шею, теперь же от них не оторваться.       — Льстишь, — проронил смешок омега, на что Аскар хитро сощурился и продолжил:       — С короткими волосами ты словно совсем раздетый, даже когда тело скрыто. Это так невинно и возбуждающе одновременно.       Наиль сперва не поверил своим ушам, а затем смутился, отчего щеки и те самые уши запылали покалывающим теплом. Сейчас так удивительно было слышать, что его правда считают привлекательным, но жар в глазах напротив не дал усомниться в искренности слов. Будто желая окончательно свести с ума, Аскар прошептал на ухо:       — Выглядишь так, будто придуман мной в гон.       — Хватит, хватит! — рассмеялся Наиль и перевернулся на живот, чтобы спрятаться от слишком пылкого взгляда. — Я же сейчас сгорю от смущения!       Аскар проронил смешок и, прихватив за бок, прижал к себе, чтобы звонко поцеловать в макушку. На душе стало так хорошо, спокойно. Если Наиль был красивым и желанным для триады, то и себе он нравился не меньше. Альфа сильно осчастливил, внушив, что непривычный вид нисколько не повлиял на чувства, ведь именно этого омега боялся больше всего.       Теперь ужасно совестно было за то, что сам Наиль наговорил ранее. Не верилось, что его разум мог породить идеи и слова ровно противоположные истинным мыслям. Успокоившись, омега медленно выглянул из своего укрытия, перевернулся лицом к Аскару и произнес:       — Прости, я тоже в гневе сказал много лишнего.       — Ты сказал правду, — поправил альфа, отчего Наиль нахмурился и утомленно выдохнул. Зная натуру Аскара, переубедить его будет гораздо сложнее, тем более после таких громких, жестоких заявлений. Наиль приподнялся на локте, чтобы возвышаться и звучать более уверенно. Он говорил твердо и четко, не давая засомневаться:       — Аскар, поверь, там не было правды. Ты честным трудом зарабатывал так много, как только мог. В здравом уме я бы никогда не сказал, что этого недостаточно.       Альфа внимательно все выслушал и после отвел взгляд, растрогавшись. На его губах появилась виноватая улыбка, а глаза были по прежнему печальными. Наиль обхватил ладонями его щеки, вгляделся в выражение лица, стараясь распознать каждую эмоцию.       — Помнишь, что я сказал вначале? У меня лучший альфа, и именно это — правда, — уверял Наиль, а Аскар лишь больше терял спокойствие, пораженный нежными словами в самое сердце. Он все еще не решался посмотреть в ответ, а тот не настаивал, понимая, что и сам не выдержит такой откровенный взгляд. Если оба расчувствуются, Сину придется опять утирать им слезы, а он и так слишком устал за день. Собравшись с духом, Наиль бережно огладил щеки Аскара и спросил:       — Наверно было очень больно от моих глупых слов? Не знаю, как тебя утешить.       Ответ на вопрос был очевиден по одному лишь виду. Сейчас Аскару было так же плохо, как и несколько часов назад, когда он впервые услышал обвинения. Однако, альфа не жаловался и не говорил об этом вслух, а лишь молчаливо намекнул, что легко способно утешить: он перевел взгляд на губы, помедлил пару мгновений, а затем поднял глаза на Наиля. Тот выдохнул с умилением, не сдержал улыбки и припал к напряженным губам. Со временем они стали мягче и охотно ответили на нежность.       С каждым мгновением Аскар оставлял печаль и становился настойчивее, то жарко касаясь губ, то блуждая ладонями по отзывчивому телу. Оно стало особо жадным к прикосновениям, после того, как получило знак принадлежности. Теперь возбуждение подчинялось чужой воле и следовало за руками, чтобы одарить щекотливыми искрами каждое прикосновение. Кажется, такие ощущения были в новинку и Аскару, поэтому он с интересом водил руками по шее, спине, талии, любопытно исследуя реакции и не понимая, насколько жестоко дразнит.       Чтобы быть ближе, Наиль закинул ногу на бедро альфы и прижался как можно теснее. Погруженный в поцелуй, он перестал следить за ладонью и, только когда она горячо огладила поясницу — вздрогнул и подался навстречу. Желая касаться как можно больше, Наиль навалился на Аскара и взобрался сверху. В местах соприкосновения все искрилось и горело, отчего только сильнее хотелось провоцировать на что-то большее.       Чувствуя себя нужным, красивым, желанным, Наиль будто утратил всякий стыд. Он целовал Аскара увлеченно, стараясь получить от ласк как можно больше. Зная, как мило альфа теряется в процессе, Наиль забирал весь его воздух, мучил пару мгновений и, отстраняясь, наслаждался прерывистыми, жадными вдохами.       Грудина альфы часто вздымалась, делая очаровательно беззащитным. Омега легко тронул ее, чувствуя биение сердца и шумное дыхание. На руке ощутилось прикосновение — ладонь Аскара поднялась выше, к локтю, затем к плечу и наконец пальцы задели край ворота. Стащить вниз тонкую ткань было не сложно и, спустя миг, халат оказался спущен до запястий. Теперь уже Наиль оказался беззащитным, в чужой власти, и оттого с трудом сдерживал частое дыхание. Как они вообще успели оказаться в таком положении?       Аскар не раз видел его без халата, но сейчас момент ощущался по-особенному. Глаза рассматривали пристально, как никогда, и задерживались на особо чувствительных местах, заставляя их пылать от возбуждения.       Альфа на пробу коснулся ключицы, провел по гладкой поверхности к центру, тронул яремную впадину. Пальцы огладили каждую родинку, спустились ниже, мимолетно проскользнул по груди и Наиль с наслаждением прикрыл глаза. Руки Аскара были большими, горячими, а прикосновения — незнакомо страстными. Ладони сжались на талии, заставив прикусить губу, а затем приблизились к центру живота. Большим пальцем альфа обвел пупок, слегка надавил и последовал ниже, по углублению между мышц пресса вниз к поясу шальвар.       Наиль с удивлением взглянул на Аскара и тот, лишь слегка скользнув под ткань, вернулся к грани приличия и повторил обратное движение. Легкое надавливание снизу вверх послало по телу легкую дрожь. Наиль представлял, что будь у них возможность, альфа так же медленно двигался бы внутри…       От мечтаний внизу живота что-то сладко сжалось и омега резко отпрянул, невольно тревожа чужое возбуждение.       Аскар так и замер с повисшими в воздухе руками и незавершенным прикосновением. Взгляд, что поднялся к покрасневшему от смущения лицу омеги, был тяжелым и пристальным.       — Может нарушим еще один запрет? — низкий и хриплый голос возбуждал не меньше горячих касаний. Предложение было более, чем заманчивое, но Наиль хотел последовать традиции, которую лелеял с первой течки. Хранить себя до тридцати трех лет и в один миг сорваться было бы обидно.       — Я потерял честь, а не совесть, — усмехнулся Наиль и коснулся руками повисших в воздухе ладоней, крепко сплетая пальцы. — Получишь меня только вместе с Сином и после свадьбы.       — Она наступит скорее, чем ты думаешь.       Омега усмехнулся и, плотно сжимая ладони, подался вперед, чтобы впечатать их в ковер на уровне головы Аскара. Так, с захваченными в плен кистями, альфа был обездвижен и беззащитен. Хотелось потереться бедрами, подразнить, но, глядя в глаза напротив, Наиль предпочел осторожничать. Он навис сверху, коротко поцеловал очаровательно серьезного альфу, и после припал к шее мягким касанием губ. Затем омега потревожил чувствительную кожу дыханием, прошептав:       — Можно мне тоже…?       Щеки и уши Аскара заметно покраснели от смущения. Он закивал чаще нужного, выдавая тем свое нетерпение.       Когда Наиль нежно прижался губами к разгоряченной коже, альфа запрокинул голову и открыл доступ к шее. Кадык прокатился вверх и вниз, волнение и предвкушение было слишком очевидно. Наиль слегка коснулся зубами шеи, примеряясь, с вниманием выбирая место для своей первой в жизни метки.       Сперва он прижался клыками у основания шеи, но там показалось слишком низко, затем ближе к мочке уха — слишком высоко. Наиль отстранился, посмотрел на метку Сина, провел условную линию и прицелился клыками ровно на середине шеи.       К тому моменту Аскар уже тяжело дышал и ярко отзывался на каждое прикосновение. Наиль мазнул языком по коже, облизнул губы и после резко подался вперед, жадно впиваясь клыками. От нахлынувшего наслаждения омега простонал и этот звук красиво дополнил вскрик Аскара. Сокращающиеся мышцы шеи сдавливали клыки и оттого было до дрожи приятно.       Наиль чувствовал, как стремительно вырывается наружу феромон, наполняет собой тело, пропитывает запахом и жгучим наслаждением. В этот самый миг Аскар становился подвластным ему альфой, что ярко будоражило разум. Тот, кто когда-то казался холодным и недостижимым, распластался под ним и доверчиво подставлял шею.       Наиль наслаждался этим мгновением долго и, даже когда стоило отстранится, не вынул клыков. Хотелось растянуть это чудесное ощущение и запомнить каждую деталь: как от сладостной боли постанывал Аскар, как сжимал сдерживающие ладони руки, как подрагивал всем телом и елозил бедрами. Спустя пару мгновений альфа притих и замер, словно жертва, на шее которой сомкнулась пасть. Тогда Наиль нехотя вынул клыки и шумно выдохнул, прикрыв глаза.       Он отпустил ладони и расслаблено улегся сверху, едва не мурча от счастья. Придя в себя, разомлевший Аскар подался навстречу и лениво слизнул с его губ собственную кровь.       Все происходящее казалось слишком прекрасным, чтобы быть реальностью.