Trinitas

      Аскар вырвался из шатра, словно внутри не осталось воздуха и в любой момент он мог задохнуться. В груди грохотало сердце, а разум метался от мучений, вспоминая последние отчаянно слова Наиля. Альфа больше удара розги боялся услышать, что не справился, что был плохим мужем, что даже жизнь в позоре — лучше жизни с ним. Ведь Аскар старался, пересиливал себя, плевал на гордость и склонялся перед билялскими холопами. Единственное, чего он просил — подождать. Так неужели жизнь в этом ожидании была настолько невыносимой?       Аскар взрыкнул, резко развернулся и быстрым шагом направился прочь, как можно дальше от лагеря. Не хотелось, чтобы кто-то увидел его в раздрае, чтобы на глаза вновь попался обстриженный Наиль и вызвал еще больший гнев.       Сердце итак страдало, болело, мучилось от злости, которую альфа не хотел испытывать к близкому человеку. Но разве ж можно оставаться спокойным, когда по его вине Наиль так мучает себя? От безысходности, от бедности, от несчастья он пошел к корыстным рукам, которые и рады забрать его богатство. Взамен было дано мало, слишком мало.       Аскара нисколько не трогали монеты в кульке — будь возможность за них вернуть волосы на прежнее место, альфа отдал бы их не раздумывая, — но больно ранило то, что именно такую цену назначил себе Наиль. Его честь стоила не кулек золотых монет, не сундук, не воз и даже предложи купец целый дворец в обмен, Аскар не допустил бы такой сделки. Бесценными были волосы, которые напоминали Наилю амму, которые растили с трепетом, которые с улыбкой расчесывали по вечерам, которые Аскар так мечтал поцеловать, но просто не успел.       Альфа шел, пока жара не лишила его сил, которых после исцеления итак осталось немного. Он опустился на песок, оперся спиной о горячий камень и вперился взглядом в небеса.       Солнца наказывали его ожогами каждый день и сейчас снова стремились преподнести урок. Яркий свет накрыл сверху тяжелым, горячим покрывалом, и Аскар окончательно ослаб под ним. Теперь невыносимо плохо было не только внутри, но и снаружи, что изводило окончательно.       Ощущение обжигающих кожу лучей было знакомо до боли, до тошноты. Каждый день Аскар вдыхал изъедающую легкие соль, терпел боль в спине, переступал свой предел возможностей, утешаясь единственным — его триада в безопасности и ничем не обременена. Выходит, все это время он обманывал себя, и, на самом деле, совсем не справлялся с обязанностями добытчика. Про себя повторяя те последние слова Наиля, Аскар все больше ранил себя.       «…Я изначально поступил неправильно, когда принял помощь и посчитал труд в пустыне посильным для тебя».       «…Ты делаешь много, очень много, но приносишь мало».       «…Ты не справляешься».       Аскар провел по лицу руками, стирая пот, и тихо простонал.       Нет, его омега не мог сказать такое всерьез. Когда Наилю было очень больно, он смеялся, словно обезумевший, плохо контролировал свои действия и слова. Аскар не был о себе высокого мнения, но все-таки не верил в сказанное. Наиль не мог посчитать его усилия совсем жалкими и раскритиковать их настолько резко. Первое, что сказал омега в свое оправдание, звучало искренне — не тронуто эмоциями, не искажено яростью, — и Аскар хотел принять это за истину. Он уверял, что продал волосы, лишь бы защитить от тяжелой работы. Альфа мог поверить в небезразличие к своему здоровью. Наиль изначально пытался донести, как сильно ценит, как искренне переживает, но Аскар не мог увидеть ничего, кроме его коротких волос.       Очаровательных коротких волос…       Таких же очаровательных, какими бывают отбеленная едкими травами кожа или обпиленные для красивой улыбки зубы.       Аскар был готов сколько угодно кричать об уродстве, только бы Наиль не подумал, что ему нравятся последствия страшной боли.       А они нравились. Против воли и вопреки здравому смыслу.       То, что вид коротких волос не вызывал отторжения, а наоборот — порождал нежный трепет в груди, — было альфе отвратительно. От одного воспоминания о теперешнем Наиле сердце сладко сжалось в груди. Омега враз стал таким юным, хрупким, нежным. Волоски торчали в разные стороны, словно пушок маленького, беззащитного зверька. Как же Аскар посмел это нежное существо довести до слез?       На душе было плохо, в голове — дурно. Все происходящее извело до предела и, казалось, он вот-вот не выдержит, сорвется, заплачет. Так же позорно, как вчера, прольет слезы и своей слабостью ранит самых близких. Может именно из-за этого аба воспитывал в нем способность быть стойким и равнодушным, не плакать, даже когда сердце разрывалось от боли. Если бы Аскар не был настолько искренним, то Наиль не почувствовал слабости и не пошел на жертвы.       Словно в наказание быстро приближался полдень и больно обжигал лучами солнц.       Внезапно, в самый жаркий час, тела коснулось что-то прохладное и по коже пробежали мурашки. Аскар приоткрыл глаза и увидел Сина, который медленно опустился рядом на песок, привлек к себе и, обнимая, прикрыл широким рукавом халата согретую светилами голову. Сразу стало так прохладно, приятно, словно накрыла тень большого и крепкого тамариска. Аскар протяжно выдохнул и зажмурился от множества нахлынувших ощущений. Невольно он вздрогнул, подавил всхлип и только сильнее зарылся в объятия Сина.       — Хаяти, — нежно произнес бета и погладил по голове. Его голос звучал хрипло, тронуто печалью и сочувствием. — Хаяти… Должно быть, сильно распереживался?       Аскар молча кивнул и понемногу опасливо приоткрыл глаза. От Сина сильно пахло Наилем, словно он находился рядом, в этих же объятиях. Аскар не мог не думать о нем, когда сердце все сильнее болело лишь об одном. Он тихо и сдавлено спросил:       — Как Наиль?       — Уже успокоился и отдыхает.       Аскар вздохнул с облегчением, представляя заплаканного и уставшего от криков омегу, оставленного совсем одного в шатре.       — Зачем же он так поступил со мной? И с собой…       Альфа покрепче вжался в грудину беты, уткнулся лицом в мягкий, пахнущий свежестью халат. Тот задумался, подбирая слова, и вскоре спокойно заговорил:       — Потому что ценил твое здоровье и гордость больше своей чести, — его размеренный и уверенный тон убеждал: — Ради нас ты пошел на солончак, унижаться за гроши. Акид из благородной семьи гнул спину под солнцами, таская мешки с солью. Плебей отходил тебя плетью по спине. Это ранило твою гордость, твое тело, и Наиль пошел на жертву, чтобы их спасти.       Аскар с трудом сдержал восхищенный вздох. Из уст Сина все звучало так правильно, закономерно. Рассеянные мысли обретали порядок, когда бета брал каждую и укладывал на нужное место. Аскар молчал, боясь его перебить и прервать эту магию слов, которой удивительно владел Син.       — Понимаю, ты чувствуешь себя бессильным. Никчемным. Твоему омеге пришлось пойти на такое, потому что ты не справлялся, — Аскар вздрогнул и Син, заметив это, спустился ладонью вниз, огладил щеку, коснулся подбородка и слабо подтолкнул вверх, призывая поднять голову. — Взгляни на меня — уж я понимаю, что у тебя на душе.       Яркие глаза были искренни, когда он спокойно признался:       — Я чувствую себя обузой каждый день. Иногда думаю, не лучше ли было мне принять смерть, чтобы не становиться грузом на ваших плечах. Но я цеплялся за жизнь, потому что страшился умереть до кого, как мы дадим брачные клятвы перед Триадой — и, еще не связанные душами, расстанемся навсегда.       Растроганный всем услышанным, Аскар уже не мог просто смотреть на Сина, и подался навстречу, крепко обнимая. Он переживал о том же, когда нес бету на руках через пустыню и молил не забирать так рано. Аскар встретил триаду очень поздно, прожил в счастье всего год и не перенес бы такой утраты.       Син тихо усмехнулся искренней реакции и нежно произнес, тронутый не меньше:       — Больше всего я боялся вас потерять. Как и вы боялись потерять меня, я знаю.       Разговор стал слишком душещипательным и, чтобы совсем не упасть духом, альфа решил сменить тему. Кажется, Син нуждался в словах, которые так рвались быть сказаны:       — Ты никогда не был обузой. То, что где-то за пределами солончака в прохладном шатре существуешь ты — придавало мне сил.       Син сощурился особенно нежно и тронул скрытыми платком губами макушку.       — А мы с Наилем только и делали, что смотрели в сторону пустыни и думали о тебе.       От упоминания омеги улыбка Аскара дрогнула и постепенно сошла с лица.       — Неужели ему было так тяжело еще пару месяцев прожить спокойно, без жертв и лишений?       — Наиль не из тех, кто сидит без дела и отвлеченно наблюдает за страданиями триады. Он не хибовский омега, как бы ни старался им казаться. Наиль родился и вырос в Пустоши, в нем дух народа, который давно исчез и который мы уже не сможем понять.       Аскар отвел взгляд, задумчиво поводил им по красноватому билялскому песку. Теперь все разрозненные осколки окончательно собрались воедино, и альфа смог увидеть:       — Он никогда не поступал, как хибовский омега…       — Он никогда им и не был.       Альфа нахмурился, резко и коротко выдохнул, слегка качнул головой. Он всегда считал Наиля хибовцем и делал все, чтобы тот был счастлив по традициям. Может, ему и не нужны были строгость в отношениях и рассказы про честь, но Аскар об этом не знал. Стоило заметить раньше, что Наиль, несмотря на долгую жизнь в Хибе, на местного был мало похож: он рвался в пустыню, умел сражаться кинжалами, часто использовал магию совсем не для исцеления. Может, за это отличие Аскар им и очаровался — не сразу, зато навечно.       Теперь совсем не получалось злиться на Наиля. Хибовец может и ценил бы волосы превыше всего, но кто знает, как сделал бы уроженец Халляда. Если Наиль поступил так, как требовала его душа, то Аскар мог лишь искренне поблагодарить. Заметив, что альфа успокоился и принял все, как есть, Син отстранился и предложил:       — Может вернемся? Не хочу, чтобы Наиль долго оставался в одиночестве.       Сперва идея показалась прекрасной, но потом в грудь ударили неприятные эмоции. Спокойствие казалось слишком ненадежным, а ухудшать все еще больше Аскар не хотел.       — Не могу, — вздохнул альфа. — Боюсь посмотреть на него и снова разозлиться.       — Что тебя так тревожит?       — Его вид.       Сит тихо усмехнулся:       — Не поверю, что ты на самом деле считаешь Наиля некрасивым. Мне уж не ври.       — Конечно нет. Он милый и юный, с этими большими глазами, мягкими щеками и оттопыренными ушками. Его шея теперь кажется еще тоньше, аккуратнее и беззащитнее, чем раньше. От одного вида зудят клыки, — нехотя сознался Аскар. — Теперь любое дуновение ветра может смахнуть платок, открыть взгляду эту красоту и породить желание к моему омеге в чужом, злом сердце. Не знаю, как уберечь Наиля и как не изъедать себя ревностью.       Син все выслушал, успокаивающе погладил по голове и скользнул рукой по щеке к шее. Он мягко поглаживал тонкую кожу, тревожа и вынуждая почувствовать что-то кроме печали. У Аскара действительно зудели клыки, а Син, будто дразнясь, подталкивал к мыслям о метке:       — Я знаю один способ…       — Нет, мы же еще не мужья.       — Не поздно ли волноваться о приличиях? — резонно возразил бета, искушая. — Из нас не получились порядочные хибовцы: Наиль уже лишился чести, а у меня, у кочевника, ее не было изначально. Нам не станет хуже, если ты поставишь метку.       — Но примет ли меня после такого Хиба?       Альфа с вопросом поднял взгляд на Сина, а тот тепло сощурился в ответ. От одного лишь жеста стало легче на душе.       — Если ты и Хиба — одно целое, то она знает твои мысли и причины поступков.       Аскар коротко улыбнулся. Если так, то бояться нечего, ведь сделать Наиля своим он хочет не из похоти, не из корысти, а от больших чувств и искреннего волнения. В пустыне стало совсем жарко — сами солнца гнали их обратно, в прохладу и полумрак шатра, к дорогому сердцам омеге.