Sex Support

      В первый за две недели выходной Харин бесцельно залипает в телефон, планомерно уничтожает весь запас закусок и раз в пару часов заглядывает в рабочий чат, чтобы кинуть двум своим подругам стёбный мем. От нечего делать она тапает по иконке приложения ON, решая, что приятная физическая нагрузка только разнообразит её заслуженный отдых.       Монотонное перелистывание кандидатов приводит Харин на профиль, мать его, айдола. И не какой-нибудь среднего пошиба, а прям топ среди всех топов — Ким Намджун собственной персоной. Любой уважающий себя житель Южной Кореи, а тем более молодой, а тем более девушка, знали всех мемберов заветной семёрки в лицо, поэтому сомнений никаких не оставалось: с фотографии на неё смотрит Арэм. Дорогущая подписка на приватный ON вмиг окупает себя.       Шутки ради и просто, чтобы выразить лишний раз, хоть и таким кривым способом, свою симпатию, Харин свайпает вправо. Она любила и уважала Ким Намджуна, как и всех остальных мемберов, при этом не строила воздушных замков на их счёт, наивно полагая, что те не трахаются, не ходят в туалет и, вообще, катаются ночами на единорогах. Харин была из того типа людей, которые восхищались даже больше, чем любили, и почти никогда не смотрела на них, как на сексуальный объект.       Зависнув на собственных мыслях, она вздрагивает, когда телефон вибрирует новым уведомлением о взаимной симпатии. Тыкает в экран и мгновенно роняет мобильный.       Ким — мать его рас-так — Намджун ответил на вашу симпатию.       Следом ещё одна короткая вибрация телефона уже по паркету. rm: «не хочешь встретиться?»       Харин какое-то время смотрит на собственный мобильник, как на что-то, что прилетело из другого мира, несколько раз трёт собственные глаза и, прикусив губу, всё-таки отвечает. persona: «конечно». rm: «я отправлю за тобой машину, возьми с собой второй комплект одежды, если тебя это не затруднит».       Айдольская стерильная вежливость скользит буквально в каждой букве, заставляя хмыкнуть. persona: «хорошо».

***

      Намджун сильнее вжимается в бортик катка, всем своим существом не желая двигаться с места, разве что на выход. В конце концов, он вам не вечный энерджайзер Хосок, который умудряется плавно танцевать даже на коньках. И наверняка не Чонгук, резво носящийся по ледовому полю, как по обычной беговой дорожке. В данный конкретный момент своей жизни Намджун ближе всего по своему состоянию к Юнги, который замер на месте со скептическим взглядом, и только иногда руками взмахивает, демонстрируя хоть какой-нибудь вид деятельности.       Разница в том, что Намджуну даже руками двигать страшно, стоя на неустойчивых коньках, с его-то габаритами и грацией.       Внутри поднимается что-то неестественно злое, ворочается и мнётся, принимая форму перманентного раздражения буквально на всё. На лёд, на коньки, на того, кто придумал коньки, на продюсеров, которым пришла гениальная идея снять очередной RUN, на режиссёра, который едва ли не ржёт в голос, отдавая приказы. В общем, правильно он сделал, когда решил заглянуть в ON, видимо, подсознательно чувствовал скорый пиздец и сразу перестраховался.       Корди-нуны ловко тасуют весь стафф по катку: кто-то поправляет макияж, кто-то одежду, кто-то надевает на намджуновы колени страховку. В общем, стандартная съёмочная суматоха, активно поддерживающаяся шебутным духом самих бантан. Джин где-то в центре икает от смеха, когда макне его щекочет. Чимин играючи уносится от стилистов, плавно объезжая всех на манер змейки, Юнги, кажется, спит стоя и с открытыми глазами.       Они кое-как снимают весь запланированный на первый день контент и принимаются распределяться кто куда. Намджун, резко подобревший, стоило им сойти со льда, топает к Седжону с целью предупредить о том, что сегодня останется во второй квартире, плюс ему понадобится вторая машина. Менеджер долго щурится, внимательно разглядывая лидера, но потом кивает коротко:       — Ладно, только осторожно.       О, уж они-то знают об осторожности всё.       Сокджин, например, уже года два держит на «контракте о неразглашении» парочку девушек, помогающих ему, когда надо снять стресс, когда совсем скучно — погонять с ним в приставку, а когда совсем прижимает — и поговорить. Одна даже занимается юридическими вопросами его семьи, ибо, как оказалось впоследствии: а) не глупая; б) закончила бакалавриат в Гарварде; в) имеет свою адвокатскую фирму. А взамен он им отдаёт себя, своё время и иногда деньги.       Тэхён предпочитает встречаться, но там всё заканчивается быстро и тоже контрактом о неразглашении, но куда более суровым, чем у старшего. Кто-то, как и Намджун, сидит в приложении для секс-знакомств ON, не желая впутывать себя ни в какие обязательства в принципе. А кто-то агрессивно сублимирует в работу и тогда происходит разрыв пуговиц на концертах или сто-пятьсот песен в месяц.       Все они справляются с накапливающейся энергией и стрессом по-своему, но неизменно соблюдая меры предосторожности (кроме пуговичных инцидентов) и человечности. Никто из них не впутывает в эту сторону своей жизни стафф или кого-то другого из ближайшего окружения, и всегда интересуется у партнера ещё до начала о его готовности к тем или иным видам взаимоотношений.       Намджун усаживается в машину и ловит на себе горящий любопытством взгляд мелкого, сидящего напротив.       — Хё-он, — заговорщически тянет Чонгук.       — Даже не начинай, — резко отмахивается лидер. — Я — не ты, у меня сублимация уже сидит в печенках, как и наше расписание.       — Кто сказал, что я сублимирую? — возмущенно распахивает глазища макне.       — Тот, кто пуговицы плохо застегнул на прошлом концерте, предварительно обмазавшись маслом, — подначивает, злорадно хихикая, Чимин с соседнего сидения. — Гук-ки, такими темпами тебя скоро сам Шихёк поймает, закроет с кем-нибудь в квартире и не будет выпускать, пока ты не угомонишься. Ещё одного топлесс не выдержит ни компания, ни АРМИ.       — Но я ж во Владивостоке… — пытается оправдаться Чонгук.       — Ну ты ещё вспомни, что ты три года назад делал. Это когда было-то? — всё сильнее топит мелкого Чимин, пока Намджун, довольный тем, что о нём забыли, прикрывает глаза и погружается в собственные мысли.       Какая она будет в этот раз? Наследница очередного холдинга, не желающая мотаться по лав-мотелям с кем попало? Эти вечно напоминали бледной тенью прежние предпочтения Намджуна в девушках: худые, в высоких кедах (о, лет шесть назад у него вставал буквально за секунду на эти грёбанные конверсы, он им даже песню посвятил) и джинсах, маняще обтягивающих ягодицы.       А может быть, жена какого-нибудь высокопоставленного чиновника? Они выглядят элегантно, внушительно и всегда с тоской в глазах, потому что в брак их обязательно пихают родители, а муж имеет привычку ходить налево чаще, чем умываться.       Так Намджун и засыпает под гудение машины, болтовню макне-лайна и собственные мысли.

***

      Намджун обходит просторную квартиру-студио, арендованную компанией специально для подобных случаев на левого человека, и проверяет, всё ли на месте: договор о неразглашении, закуски и вино в холодильнике. В шкафу на полках рядом с оставленными Сокджином верёвками лежит кляп Юнги, который после жизни в студии ценит тишину даже в сексе. Арэм улыбается краешком губ и отводит створку в сторону, открывая другую часть шкафа.       Они прожили вместе больше десяти лет и давно перестали краснеть или удивляться кинкам, странным привычкам или заёбам друг друга. Когда только Чонгуку девятнадцать исполнилось, они собрали круглый стол и выложили все свои постыдные пристрастия. Обмусолили тогда каждое со вкусом, толком и расстановкой, убив двух зайцев сразу: вооружились сами потенциально опасной информацией, чтобы в случае чего прикрыть друг другу тылы, и заодно просветили официально созревшего макне.       В выдвижном ящике лежит недавно заказанное Намджуном в интернете и принятое одним из менеджеров нижнее белье. Он резко толкает ящик обратно и поворачивается в сторону открывающейся двери. Внутри у айдола замирает буквально всё, покрываясь плотным слоем застывающего бетона, при одном только взгляде на неё.       Милое лицо, на котором так мало макияжа, что можно увидеть, как равномерно краснеют щеки. Глаза тёмно-карего цвета и им в тон уложенные волнами длинные волосы. На ней кашемировая впритык водолазка, короткая плиссированная юбка в клетку и замшевые ботинки со шнуровкой и невысоким каблуком, который лишний раз подчеркивает чужую хрупкость.       Она — лучшая вариация на сборник «актуальные предпочтения Ким Намджуна».       — Здравствуйте, Намджун-ши, меня зовут Харин, — и кланяется ему, застывает в этой позе на несколько долгих секунд, позволяя Намджун сдохнуть по разу за каждую гласную ноту её бархатистого голоса, и принимается снимать обувь.       — Очень приятно, — отмирает, наконец, айдол, и подходит к кухонному острову, на котором лежат бумаги. — Если ты не против, я бы хотел сначала уладить стандартные бумажные вопросы.       — Конечно.       Харин не задаёт стандартные вопросы «а зачем?» или «ты мне не доверяешь?». Она спокойно выслушивает, кивает в конце каждого предложения и подписывается под каждым пунктом договора — совсем не похожа на какую-нибудь фанатку, избалованную наследницу или тоскующую от собственной жизни чью-нибудь жену, чем окончательно и подкупает Намджуна. Интересно, что останется от её покорности, когда он вожмет её лицом в стенку, не доходя до кровати?       Он достаёт из холодильника несколько закусок, открывает вино, но в итоге они больше говорят и едят, чем пьют. Внезапно оказывается, что Харин лучший слушатель для Намджуна, потому что с максимальным участием впитывает в себя всё негодование по поводу бешеного расписания, отпуска, который всегда не за горами, но никогда по-настоящему не наступает, о чертовом катке и фигурном катании, вызывающим страшную аллергическую реакцию. Она мягко и в нужные паузы задаёт наводящие вопросы:       — Часто пользуетесь приложением?       — На самом деле, не очень, — честно признает Намджун, который уже осмелел и вовсю касался чужого бедра своим. — Я предпочитаю уходить в работу, но иногда накрывает с такой силой, что никакая работа не помогает.       Нежная улыбка, полная понимания, и разговор снова уходит в прежнее русло до следующего подходящего момента.       — А чем вы вне работы увлекаетесь реально?       — Прогулки, больше всего я люблю гулять в парках, — снова чистосердечное и в этот раз пальцы на пробу касаются капрона на коленке, а когда не встречают сопротивления, то смело укладывается и вся ладонь, скользя выше к кружевному краю чулка.       Незаметно они переходят на разговор о более интимном, даже голоса становятся как будто бы тише и гуще. Они непроизвольно притягиваются к друг другу, сокращая расстояние между ними, но никто не осмеливается нарушить его первым, предпочитая ещё немного потянуть другого в приятном напряжении.       — Был у меня один забавный опыт, когда девушка во время секса хотела, чтобы я перечислял столицы мира, — ухмыляется Намджун. — Я, когда дошел до Алжира, едва не начал звонить своему учителю по географии, лишь бы не останавливаться.       Харин смеется, запрокидывая голову, но уже через секунду прекращает и обращает на него взгляд тёмных глаз, со всей серьёзностью спрашивая:       — А до какой столицы вы сможете дойти со мной, Намджун-ши?       — Давай проверим, — за секунду до того, как впиться в мякоть девичьих губ, пробуя на вкус.       Намджун целует с нежной силой, придерживая пальцами шею и подбородок. Он обводит губы языком, толкается в нёбо и выдыхает гулко ей в рот. Отрывается на секунду, ловко подтягивает девчонку к себе на колени, зажимая ему между собой и столом — захочет, не убежит. Теперь его поцелуи становятся требовательными и жадными, переходят к шее, где зубы с силой тянут ворот водолазки, разрывая по хлипкому шву. Он оставляет бордовые пятна засосов на молочной коже и едва сдерживается, чтобы не завыть, потому что пахнет она одурительно — мускусом и гвоздикой.       Харин поступательными движениями трется о чужой возбужденный пах и всё глубже тонет в грубых ласках, не обращая внимая, что колени саднит от впивающихся в них краев барного стула; что чулки под пальцами Намджуна безбожно трещат, расползаясь стрелками, в унисон с её стартовой установкой «я должна быть приличной девочкой, хотя бы со своим кумиром».       Айдол мнёт бедра, пробирается под юбку и звонко шлёпает по ягодицам, наслаждаясь сорванным всхлипом куда-то ему в шею. Он выдёргивает заправленную кофту из юбки и с силой дёргает в сторону дорогущую ткань, наслаждаясь вспышками страха, возбуждения и любопытства в глазах напротив. Харин частит с дыханием и не отрывает взгляда, впитывая траекторию чужого: грудь, затянутая в треугольные чашечки бюстгальтера, потом к плоскому животу и, наконец, юбка. Намджун облизывается, щиплет пальцами за сосок сквозь ткань и снимает её со своим колен, вжимая в ближайшую стену.       Он нагло шарит руками по чужому телу, ласкает острыми щипками, скидывая на пол нечто, когда-то бывшее одеждой. Пальцы перебирают позвонки, пока зубы смыкаются на девичьем загривке. Девчонка гнётся корпусом от него, а ягодицами к нему теснее, и по-настоящему стонет, жмурясь.       — Сеул, — толкаясь пахом к ней, хрипло произносит Намджун и вырывает молнию на юбке, заставляя ту опасть куском бесполезной ткани. Ярость, копящаяся несколько месяцев, ослабевает хватку на его глотке, но требует большего.       Намджун спускается поцелуями по спине, мимоходом отмечая, что у девчонки меж лопаток татуировка, вроде бы птица. Он становится перед ней на колени, кусает упругую ягодицу и скользит ребром ладони между ног, вызывая дрожь.       — Токио, — ткань белья сминается в ладони и тянется вниз. Резинка трусов больно лопается, разбиваясь хлестким ударом о кожу, и Харин не выдерживает, запрокидывает голову и вскрикивает. Намджун в противовес ласково покрывает поцелуями бёдра, собирает пальцами влагу и пробует — пряно, — перед тем, как толкнуться в неё.       Он вновь поднимается, давит на свободной рукой на поясницу, заставляя прогнуться так, чтобы видеть, как его пальцы входят в неё. И эта чертова картина настолько эстетична, что прежняя уже практически отступившая агрессия принимает облик животного желания. Намджун растягивает совсем неласково, поэтому покрывает спину поцелуями, молчаливо извиняясь, и всё произносит:       — Лондон… Париж, Берлин… Москва, Осло, Торонто… ох, блять, — он выходит из неё, когда Харин после стона громко причмокивает губами, облизываясь и просит «ещё».       «Торонто» становится географическим пределом Намджуна, потому что он достает из кармана расстегнутых джинс заранее подготовленную резинку и с характерным скрипом надевает презерватив, чтобы, наконец, войти в неё. Харин выгибается до хруста, жмётся, но уровень покорности не сбавляет: пальцами царапает стену, соблюдая молчаливое правило «не касаться», стонет красиво на каждую ласку и позволяет вымещать на ней всё.       Намджун наматывает её волосы на кулак и заставляет упереться лбом в стену, нагибая в не самой удобной позе. Но картинка того, как собственный член с оттяжкой толкается в её горячее тело, стоит напряжеённо изогнутой спины, выгнутых лопаток и дрожащих коленей. Он натурально трахает её, порыкивая на каждый всхлип. Слизывает солёные капли пота с ребер, больно кусает за плечи и всё толкается, с каким-то благоговением отмечая, что ей происходящее нравится ничуть не меньше.       Харин кажется, что она забывает не только свою установку быть хорошей девочкой, но и себя в принципе, не говоря уже об образе дофига рассудительного лидера всемирно известной айдол-группы. Намджун берет её совсем не рассудительно, но ровно так, как ей бы того хотелось: мощно, на грани чего-то ужасно запретного и грязного, открывая перед ней новые ощущения. Оказывается, внизу тугой узел выкручивается сильнее, когда её не целуют, а кусают. Колени предательски подгибаются от жгучих шлепков по ягодицам, а тело с удвоенной силой двигается в такт чужим толчкам, когда пальцы грубо сминают грудь.       Оргазм накатывает яркой молнией, заставляя сначала замереть, а потом сжаться. Намджун хрипло стонет, через силу толкается в неё, жмурясь до искр под веками и аккуратно давит на клитор, усиливая чужой оргазм вдвое. А дальше… баста, фаталити, финита-ля-комедия, потому что Харин сама насаживается на него и, не обращая внимания на руку в волосах, запрокидывает голову ему на плечо, рвано покусывая мочку уха. Из головы айдола выметается напрочь всё: столицы, агрессия, разорванная одежда, отпуск, который никак не наступит, ёбаное фигурное катание. Он кончает, слегка подрагивая телом, и первое, о чём думает, что воздух вокруг него, наконец разрядился и заполнился запахом мускуса и гвоздики.

***

      Намджун, лёжа в позе звезды на разворошенной постели, внимательно смотрит, как Харин надевает купленное им в интернете специально для неё нижнее белье. Черное, полупрозрачное кружево на лифе бюстгальтера красиво скрывает грудь. Шорты с высокой талией из той же, что и верх, ткани, ахуенно контрастируют с молочной кожей девушки.       — Тебе очень идёт, — выдыхает приятно уставший и изрядно раздобревший Намджун.       — Спасибо большое, что выбрали его для меня, — улыбается краешком губ и отворачивается, доставая из пакета черные брюки. Намджун смотрит на застежку бюстгальтера, ещё раз убеждается в том, как красиво на ней смотрится комплект вместе и по отдельности, плавно переводит взгляд выше и упирается в татуировку между лопаток.       Наконец, он видит её не смазанным в порыве страсти пятном, а чётким коршуном в обрамлении веток, у которого над головой висят неполными дисками две луны в разных фазах: молодая и та, что в верхней кульминации закрывается лишь наполовину, кажется, называется первая четверть. Красиво, и он не сдерживается:       — Откуда рисунок?       — От балды придумала, — пожимает плечами Харин и скрывает татуировку за тонким хлопком блузки. Она застёгивает пуговицы, приближаясь к нему, неуверенно кусает губы, что-то явно обдумывая. Выдохнув шумно, неожиданно вдруг кланяется ему:       — Спасибо, Намджун-ши, за то, что вы есть, и за ваше творчество.       И почему-то айдола не раздражает эта заученная наизусть благодарность, которая чаще всего хоть и произносится искренне, но немного пугает. Может, потому что за благодарностью всегда следует ответственность перед тем, кто её произносит. А возможно, потому что он понимает, что сегодня у него есть эти слова, но стоит оступиться и, губы, говорившие «спасибо», будут уже полоскать тебя по всем соцсетям. Может, потому что за благодарностью всегда следует ответственность перед тем, кто её произносит.       Но Харин говорит это, чтобы красиво поставить точку и исчезнуть за дверью, оставив уборщице куски одежды, а ему — силы выдержать второй день фигурного катания.