Солдат, сразись же за любовь!

      — Willkommen, Popov, Hilfe ist nah, — послышался зловещий голос немца из «Севера». Через несколько секунд где-то внизу, в деревне, раздался выстрел. Женский душераздирающий крик пронзил воздух. Последовали ответные выстрелы, почти сразу захлебнувшиеся в громком взрыве. Немецкие солдаты не собирались вести честный бой. Антон пригнулся, скрывшись за бортиками, и попытался разглядеть что-то через щель. Но видно ничего не было — мешали ненавистные ели, приходилось ориентироваться на слух. Шастун прислонился своим большим ухом к скрипящим доскам ограждений, различая в нескольких метрах взрывы, выстрелы, вопли невинных людей, радостные крики немцев. Антон кусал губы, слыша очередные мольбы одной из обычных деревенских женщин. «Как их спасти? Что я могу сделать?» — проносились мысли в голове Шастуна. Он с вопросом посмотрел на Арсения, но тот лишь бесчеловечно шикнул:       — Бери винтовку и уходим.       — А они? — Антон искренне понадеялся, что Попов его просто не понял, — там же невинные люди, им надо помочь!       — Шастун, уходим! — приказал Арсений, будто проигнорировав слова Антона. Шастун открыл рот, чтобы возразить, но подавился собственными словами. Злобно цыкнул, ещё раз оглядел труп, сдерживая рвотные позывы. Среди остатков руки, больше напоминающих протухшую кашу, нашёл винтовку той же модели, что была и у Попова. Выдохнув и отвернувшись, Антон боязно вытащил оружие из-под остатков плоти, ожидая в любой момент укус какой-нибудь обозлённой мухи. Но букашки оказались не жадными, Шастуна не тронули. Очередной взрыв пошатнул радиобашню, Антон поспешил спуститься. Спустившись на землю, Шастун ненадолго почувствовал уверенность, но очередной прогремевший взрыв и череда выстрелов заставили его пугливо съёжиться. Арсений выглядел намного смелее, стоял прямо и гордо, держа наготове автомат, смотрел вдаль сквозь длинные еловые стволы, оценивая ситуацию с высоты своего опыта. Но прищур голубых глаз выдавал страх Попова, выдавал далеко не радостные вести. Настолько нерадостные, что даже неопытный Антон прекрасно понимал — шанса на спасение деревни нет, немцы хотят стереть её с лица земли, и двое солдат, один из которых не умеет стрелять и банально драться, не смогут ничего изменить. Среди шумных звонов пуль и оглушающих взрывов послышалось лошадиное ржание. На Шастуна с Арсением галопом нёсся Владимирский тяжеловоз, чудом избежавший всех пуль и взрывных волн, а за ним с громкими воплями скакал немецкий солдат на стройном германском коне. Не задумываясь, Попов направил автомат вперёд и одним точным выстрелом пронзил лоб немца. Тот мёртвым грузом упал на землю, а его конь встал на дыбы, испугавшись, и умчался прочь. Тяжеловоз же, споткнувшись о какой-то камень, нелепо грохнулся рядом с Антоном. Арсений вновь взял всё в свои руки, подбежал к упавшей лошади и успокоил её, погладил, приручил, попросил оказать услугу и ловко запрыгнул на широкую натруженную спину. Шастун несмело попытался повторить нелёгкий трюк, но даже будучи на полголовы выше Попова запрыгнуть на лошадь он не смог. Только медленно вскарабкаться, и то не без помощи протянутой руки. Гордость не забыла о себе даже во время властвования страха: «Позорище, Антон, полный пиздец!» Зелёные глаза уставились в землю, лицо невольно покраснело. Шастуну стало по-настоящему стыдно, будто он не на лошадь забраться не смог, а буквально упал в грязь лицом. Крики немецких солдат, раздавшиеся через несколько секунд, отодвинули смущение на второй план, страх новой, более сильной волной окатил всё тело. Антон прижался к Арсению, забыв о всякой мужественности и смелости, отдавшись животному ужасу, отдавшись желанию жить. Тяжеловоз тяжело дышал, выжимая из себя последние силы, но скаковые германские кони нагоняли его с завидной лёгкостью, немцы кричали что-то на своём и свистели прямо в паре метров. Шастун не решался открыть глаз, лишь надеялся на лучшее и с каждым раздражающим свистом сильнее прижимался к Попову. Арсений вдруг крикнул, чуть не оглушив Антона:       — Стреляй, Шаст!       — Я не могу! — тут же отозвался Шастун, осмелившись открыть глаза. Немецких солдат было всего трое: по бокам и один сзади. Последний звонко свистнул, привлекая внимание остальных, и что-то им приказал:       — Zum Teufel, Erschieße das Pferd!       — Антон, пали! — голос Попова сорвался и чуть дрогнул. Немцы явно ничего хорошего не замышляли. Но Шастун всё равно колебался, он не мог убить человека, даже врага. А враги, как и Арсений, вполне могли. Раздался выстрел, поглощённый бесконечным лесом. Лошадь резко ускорилась, чуть не уронив всадников, Попов чертыхнулся сквозь сжатые зубы. Выхватил у Антона винтовку, три чётких выстрела — три мёртвых немецких солдат. Профессионализм, вызывающий невольную дрожь в коленках и водопад ледяного пота. Без амуниции, держась за одну только гриву, Арсений остановил перепуганного тяжеловоза, спешился и направился к истекающим кровью трупам.       — Эй, Шаст, того приведи, — заметив неподалёку одного из германских коней скомандовал Попов.       — А если он по-русски не понимает? — дурацкая шутка сама сорвалась с языка.       — Не волнуйся, я переведу, — Арсений, на первый взгляд чрезмерно серьёзный и бездушный, оказался с юморком. Антон облегчённо выдохнул. «Он всё-таки человек, — подумал Шастун, спешиваясь, — я-то думал, совсем монстр…» Испуганный конь Антона даже не подпускал: отходил, фыркал, демонстративно топал ногами, разворачивался задом, угрожая лягнуть. Но убежать не мог — в стремени застряла нога мёртвого немца. Этим Шастун и воспользовался, загнал неповоротливого жеребца между деревьями, выпутал труп и, пока конь ничего не понял, оседлал его. Явно обученный, под всадником он быстро успокоился. Антон спокойно привёл его к Попову. Тот лежал на животе, уткнувшись лицом в лужу чужой крови, и не двигался. Шастун заволновался, подбежал к Арсению, перевернул его на спину, обхватил спокойное, умиротворённое лицо обеими руками и притянул к себе, рассматривая все самые маленькие детали. Глаза были закрыты, рот чуть приоткрыт, кожа ещё сильнее побледнела, пол-лица измазано в крови недавно убитого немца. Только подрагивающий кадык и вздымающаяся грудь свидетельствовали о том, что Попов жив. Антон облегчённо вздохнул, но тут же вздрогнул, услышав вдалеке немецкую речь:       — Heinrich, Wolfgang, Rudolph, antworte mir! Es ist nicht mehr lustig!       — Und was jagten sie? — спросил второй голос, уже чуть ближе.       — Wie für dieses… Für Popov, — ответил первый, ещё ближе. Шастун запаниковал и искренне удивился, когда в голову моментально пришла трезвая и разумная идея. Он перевернул Арсения обратно на живот и прикрыл лицо фуражкой, а сам залез под один из трупов и замер. Немцы подошли совсем скоро.       — Verdammt… du verdammter Bastard! Wo ist er?! — выругался один из солдат, пнув ногой труп, под которым прятался Антон. Шастун на мгновение перестал дышать, всё тело свело будто в судороге.       — Sehen Sie, ist er es nicht? — второй подошёл к Попову и пнул в плечо, перевернув на спину. Фуражка сползла на землю, открывая лицо. — Genau er, Popov. Scheint tot zu sein. Dann komm, wir müssen uns melden.       «Ну всё, щас убьют!» — неугомонно пульсировала мысль, вынуждая вспомнить все плохие и хорошие поступки за жизнь. Но первый лишь кивнул, и солдаты ушли, забрав лошадей. И своего германского коня, и Владимирского тяжеловоза. Антон рвано выдохнул, вылез из-под тела. Такую удачу хотелось удержать до самого окончания войны, чтобы до него хотя бы дожить. Шастун, не совсем веря в происходящее, подбежал к Арсению. Тот по-прежнему был без сознания. Прикусив нижнюю губу, Антон подхватил его под локти и поплёлся куда-то в лес, подальше от трупов и ушедших немцев, подальше от раздолбанной деревни, подальше от опасности и страха смерти. Шастун надеялся, что где-то есть безопасное место, что где-то можно укрыться от войны и переждать её вместе с семьёй, а после выйти и радостно обняться с каждым знакомым, оставшимся в живых. Но такого места нет, только не для Антона, потому что он — военнообязанный гражданин, потому что он — один из тысяч защитников страны, которых всё равно может быть слишком мало, чтобы победить. Шастун прокусил губу, стараясь не завыть от отчаяния. В прохладном лесу было ужасно жарко. Ноги не слушались, пальцы онемели и не сгибались, разум не выдавал никаких новых идей, кроме единственной мысли: «Спасти и выжить самому». Антон шумно глотал воздух, представляя его холодной водой. Сушняк сводил с ума, постоянные падения разъяряли. Но Шастун терпел, упорно поднимаясь на ноги и продолжая тащить то ли живого, то ли уже мёртвого Попова. Не выдержав, Антон крикнул во весь голос:       — Да очнись ты! Ну же, очнись! Очнись, блять! Очнись, сука!                  Шастун в очередной раз упал. Что-то моментально охладило макушку, от чего он испуганно подпрыгнул. Река. Антон недоверчиво протёр глаза, не веря им. Перед Шастуном раскинулась широкая река, разделяющая две стороны леса. Антон опустил в холодную воду руку. Точно не глюки, точно настоящая река. Не думая, Шастун как корова или лошадь наклонился к воде, без рук заглатывая долгожданную жидкость, казалось, литрами. Жажда постепенно отступала. А за спиной вдруг послышалось мычание и приглушённые стоны.       — Арсений Сергеевич, река! Давайте, мы двое грёбанных суток ничего не пили… Господи, — радостно воскликнул Антон, оторвавшись от подражания парнокопытным. Попов тяжело вздохнул, перевернулся на живот и неохотно подполз к Шастуну. Но стоило увидеть воду, как Арсений без всяких раздумий умыл лицо, набрал полные воды ладони и выпил её, при этом не теряя грациозности. «Он шикарен даже когда пьёт воду из какой-то левой реки после долгой отключки… Так, стоп, о чём я думаю?» — Антон помотал головой, растрепав намокшую чёлку. Он устало подполз к ближайшему дереву, кое-как уселся у него и неожиданно для самого себя спросил:       — И как вы это делаете?       — Что делаю? — уточнил Попов, поднявшись и отряхнув одежду.       — Как вы со всем этим дерьмом справляетесь? Убиваете людей, как будто это что-то совершенно обычное. Врагов, конечно, но ведь у них тоже есть семьи, которые ждут их, надеяться на лучшее. Как так можно вообще?       — Ну, наверное, так и справляюсь, — Арсений выдержал паузу, обдумывая что-то, — думаю, что меня ждёт дочка и её мама и, вроде как, справляюсь.       «Её мама? — удивился Шастун, — то есть его жена?»       — А как их зовут? — в Антоне вдруг проснулось детское любопытство.       — Дочку — Кьяра, а де… — Попов запнулся, — вернее, её маму — Алёна. Да что мы обо мне всё? У тебя как, девушка есть? Или, может, жена? Дети?       — Девушка есть. Ирина, — Шастун поджал губы, вспомнив последний раз, когда он её видел, — правда, у нас с ней всё как-то непросто, но встречаемся.       Повисла неловкая тишина. Антону хотелось поделиться, хотелось рассказать всё от начала до конца, но без наводящих вопросов он не решался и навязываться не хотел. Поэтому молчал. А Арсений ничего не спрашивал и не рассказывал, тоже молчал. Хотя в этом его молчании Шастун отчётливо слышал крики, невероятно много невысказанных слов, спрятанных где-то в недрах скрытной души. Попов, будто пытаясь сдержать их, прикрыл рот ладонью. И ушёл куда-то за дерево, откуда донёсся звук льющейся воды и хриплые вздохи, после чего вернулся, вытирая губы рукавом. Антон не сомневался: у Арсения сотрясение, но что в такой ситуации делать не знал. Но и молчать Шастун больше не мог:       — У вас явно сотрясение.       — Спасибо, Шерлок, — юмор Попова постепенно переставал нравиться Антону, — ничего страшного. Как вернусь в Москву, там меня лучший врач на базе подлатает — Димка. Если только Матвиенко и его не одурачил, — в голубых глазах промелькнул огонёк затаённой злобы. Шастун невольно поёжился. Арсений снова выглядел таким же устрашающим, как и при первой встрече. Не удивительно, что все сержанты при нём выпрямлялись подобно палочнику при виде хищника. Антон вздрогнул, когда тот самый страшный голос Попова обратился к нему:       — Шаст, иди собери веток. Устроим привал.       Антон послушно вскочил со своего места и ринулся в лес, на поиск веток для костра. Снова. Он бродил среди деревьев, стараясь не отходить от реки слишком далеко, и искал сухие сучья, разбросанные по земле, иногда отрывал ветки живых деревьев. А ведь мог настоять, чтобы они искали ветки вместе с Арсением, но послушно следовал пугающему приказному тону. «Какая же ты тряпка, Антон, — говорил он сам себе, — натуральный, блять, слабак! Просто жалкий!» И продолжал собирать ветки, поглядывая на рассевшегося у самой воды Попова. Аккуратно, совсем незаметно, выглядывая одним глазком из-за стволов крупных деревьев. Он наблюдал как Арсений, чуть ли не рыча, стискивал зубы и хватался за голову. «Ты ещё и жестокая мразь, Антон, — Шастуну стало совестно, стоило увидеть ту сторону Попова, которую он никогда никому не показывал, — у него сотрясение и он терпит, а ты жалуешься на то, что он веточки с тобой не собирает. Идиот!» Антон наконец отлип от дерева и продолжил собирать сучья. Как только Арсений заметил Шастуна, тут же выпрямил спину и сделал вид, что всё у него нормально. Что ничего не болит, что усталость не берёт верх, что у него всё под контролем. Антон искренне поражался этой стойкости. Так изматывать себя, только чтобы мужественно выглядеть? Бред же. Но упрекать Попова Антон был не в праве, поэтому просто разложил ветки и пошёл вдоль реки на поиски камней. Вдруг, где-то за рекой, не так уж и далеко, прогремел взрыв. Шастун вздрогнул, сидевший до этого Арсений резко вскочил.       — Это может быть Москва, — голос Попова дрогнул, — идём!       — Вы что? Уходим! — протестовал Шастун, — мы же просто умрём там! Всё как с деревней, вы же сами говорили мне, что вдвоём не справимся!       — Там наших полно, мы не вдвоём будет! Идём, я сказал!       — А вдруг это не Москва? — парировал Антон, с каждым словом отдаляясь от воды на шаг.       — Значит другой город, неважно! — Арсений выдержал паузу, то ли дожидаясь ответа, то ли отвлёкшись и пытаясь рассмотреть что-то сквозь густой лес на другом берегу, — слушай, я нянчиться с тобой не буду! Либо ты со мной, либо я ухожу один!       Попов, не став выслушивать очередные доводы, решительно направился на тот берег. Шастун сомневался, поджимал губы и бегал глазами по широкой отдаляющейся спине, но всё-таки ринулся следом. Антон понимал, что без Арсения он ни с чем не справиться, без Арсения он — никто. Он быстрыми широкими шагами зашёл в воду, расплёскивая её так сильно, что некоторые капли попадали на лицо, игнорируя жуткий холод. Шастун шёл уверенно и твёрдо, подражая человеку впереди него. Он с трудом переплыл реку, удерживая винтовку над водой, но старался не подавать виду, как и Попов. Он с трудом догнал Арсения, но старался делать вид, что это было совсем не тяжело, как и Попов. Антон пытался понять, зачем Арсений постоянно притворялся, зачем строил из себя героя, несмотря на то, что из-за этого терял сознание от боли. Но даже влившись в эту роль, примерив чужую шкурку, Шастун упорно не понимал. Попов был загадкой, личным дневником любимого человека, закрытым на замок и спрятанным под подушку. Антон хотел её разгадать, хотел найти ключ. Но времени на это попросту не было. Взрывы звучали всё громче, вскоре стали слышится и выстрелы, а ещё позже — крики. Где-то совсем близко шла война, очередное сражение за территорию и власть, отнимающее сотни невинных и совершенно непричастных жизней. От этой мысли у Шастуна всё сжималось внутри, собиралось в один большой ком и рвалось наружу громким возгласом, который Антон старательно подавлял. Его всё равно никто не послушает и не услышит, остановить настоящее зверство одними только словами не выйдет, а становиться из-за этого мишенью — тем более глупо. Поэтому Шастун терпеливо молчал и следовал за Арсением, который, в отличие от него, был готов к бою. Раненый, изнеможённый, голодный, но хладнокровный, Попов стремительно двигался в сторону Ада наяву, ни на секунду не сомневаясь. Он ни разу не дрогнул, ни разу не оступился, ни разу не обернулся, он шёл на взрывы и выстрелы с одним только аргументом: там будут свои. Или всё-таки это была ложь, и Арсения двигала другая мотивация? Что-то другое разжигало в нём воинственное пламя, что-то неясное и тайное вынуждало делать шаг за шагом к почти неминуемой смерти. Антон не был уверен уже ни в чём, но стойкая решимость человека впереди пугала больше того, что ждало их ещё дальше. Шастун даже не заметил, как они вышли на дорогу. Как ноги стали проваливаться в неровные ямки от огромных колёс военных машин, как пыль стала забиваться в нос и кружится вокруг в бешеном танце, как впереди показался рушащийся город. Ленинград. Родной город Попова. Арсений, забыв про всякую осторожность, ринулся вперёд. Антон невольно за ним. Красивые здания превратились в руины, лишь единицы оставались целыми, обломки валялись на дороге, пригаражная путь, придавливая каких-то бедолаг, не успевших скрыться, гражданские в панике носились по улицам, пытаясь спрятаться в домах, русские солдаты пытались взять всё в свои руки и спасти как можно больше жизней, немецкие же безразборно уничтожали всё и всех, самолёты кружили над городом, сбрасывая бомбы, люди убивали друг друга в попытке выжить. Как Шастун и думал — Ад наяву. Он вдруг вспомнил слова Попова: «думаю, что меня ждёт дочка и её мама и, вроде как, справляюсь».       — Надеюсь, ваша семья в порядке, и мы их не встретим, — Антон попытался поддержать Арсения.       — Уже… — буркнул резко остановившийся Попов. Шастун ничего не понял. Арсений не двигался, смотря куда-то на землю, на обломки. Антон уставился туда же. Свежий труп женщины лежал в неестественной позе, голова была скрыта под булыжником, вероятно и убившим её. Совсем рядом, вплотную, лежал труп маленькой, лет пяти, девочки с пулевым ранением прямо во лбу. Шастун, ошарашенный, сделал пару неуверенных шагов вперёд и уставился на Попова. Голубые глаза отражали лишь боль, ненависть и отчаяние. Слёзы непрерывным потоком текли по чуть впалым щекам, губы скривились в яростном оскале. Антон понурил голову, прикусив нижнюю губу. Перед глазами невольно предстала картина его семьи. Они, — мама, бабушка, сестра и девушка, — лежали в искривлённых позах, израненные и истерзанные, а сверху не переставая валились булыжники, раз за разом заставляя мёртвые тела подёргиваться. «Нет, успокойся, это неправда» — Шастун старался не нервничать. Выходило плохо. А что происходило в мыслях Арсения… Антон боялся даже представить. То, чего он больше всего старался избежать, случилось с Поповым. Потерять смысл всей своей жизни, смысл борьбы и того, за что Арсений готов был рвать других людей на куски. Слишком жестоко, слишком бесчеловечно. Шастун даже не заметил, как ему вручили какую-то сумку, наверняка украденную у одного из встретившихся трупов.       — Уходи, — только и бросил Попов разбитым голосом, отрешённо направляясь куда-то вперёд. Антон не сомневался: Арсений шёл мстить.       — Нет, Арсений Сергеевич, не надо! — Шастун подорвался с места, — вы там просто погибните! Стойте! — Антон схватил Попова за плечо, но тот лишь грубо оттолкнул его, не думая останавливаться и что-то переосмыслять. Шастун упал и больно ударился о какой-то камень, из груди вырвался сдавленный писк. Антон зашёлся в кашле, но попыток не оставил:       — Арсений Сергеевич, послушайте, пожалуйста! — Шастун попытался встать, ноги не держали, голос хрипел, кашель не прекращался, — Блять! Арсений! Остановись, слышишь? Арс! Сука!       Антон со всей силы стукнул по земле. Боли он не почувствовал, было не до неё. Он из последних сил крикнул Попову вслед, но тот был слишком далеко. Вражеский самолёт пролетел прямо над ними, сброшенная бомба упала между Антоном и Арсением, разделив их. Шастун, в последний раз крикнув во всё горло, судорожно поднялся и скрылся в ближайшем полуразрушенном здании.

***

Тёплый летний вечер, яркий аромат свежеиспечённых пирожков, знакомые и любимые улыбки. Антон наконец решился познакомить семью со своей девушкой — Ириной. Сестра, как раз вернувшаяся с работы, мама, у которой был выходной, и бабушка тепло встретили любовь Шастуна. Они сидели за столом, мило общаясь на разные темы, потихоньку разбирая приготовленные бабушкой пирожки, неспешно попивая чай. Всё шло замечательно, вечер обещал пройти гладко. Как вдруг с улицы, из динамиков, донёсся монотонный мужской голос вещателя:       — Внимание, говорит Москва! Передаем важное правительственное сообщение, граждане и гражданки Советского Союза, сегодня в 4 часа утра без всякого объявления войны, германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!       Антон упал со стула, Ирина завизжала, остальные замерли в недоумении. «Нет, соберись! Ты мужчина, в конце концов!» — одёрнул себя Шастун и вскочил на ноги. Он взял девушку за руку, остальным просто приказал следовать за ним, и выбежал из квартиры. Люди в панике неслись вниз по лестнице, расталкивая и роняя друг друга. Антон пошёл ближе к стене, стараясь избежать невменяемой толпы. Многие последовали его примеру. Выбравшись на улицу, Шастун ринулся к военным пикапам и грузовикам, уже ожидающим паникующих граждан, как вдруг Ирина отпустила его руку. Антон нервно обернулся. Девушка упала, сестра, бабушка и мама подбежали к ней, чтобы помочь подняться. Шастун ринулся к ним, но сброшенная вражеским самолётом бомба отбросила его прямо к машинам. В ушах противно зазвенело, в глазах потемнело, тело перестало слушаться, а в горле пересохло. Жар разъярённого пламени обжигал не касаясь, летний тёплый ветер подхватывал его и разносил всё дальше. Антон кое-как поднялся, ни о чём кроме семьи не думая поплёлся к огню. Они должны были быть там, за жутким пеклом, живые… Вдруг кто-то схватил Шастуна за локоть и силой потащил к пикапам. Антон сопротивлялся:       — Нет, Ира! Стойте, там… Вика! Да погодите, блять! Мама! Отпустите! Бабушка!       Антона затащили в кузов, усадив на свободное место, и, полный лишённых дома гражданских, пикап направился прочь из Воронежа. Шастун не знал, куда он направлялся, не знал, жива ли его семья, но искренне надеялся и верил, стараясь удержать накатившие слёзы. Родной город полыхал, а с ним и утерянные мечты тысяч людей, ещё мгновение назад не предвещавших беды.

***

Антон обхватил колени и прижался спиной к холодной стене, как маленький ребёнок, прислушивающийся к драке родителей за дверью и надеющийся, что всё скоро закончится. Но Шастун не ребёнок, ему в этом году исполнилось ровно тридцать лет, а за стенами здания шла настоящая война, которая точно не закончится мирным договором. Он завалил шкафом входную дверь, забаррикадировал тумбами окна, столами и стульями закрыл другие двери и сел посреди комнаты, молясь, чтобы на здание не сбросили бомбу. Выходить не хотелось, но и оставаться было опасно. Антон зарылся длинными пальцами в грязные светлые волосы, погрузившись в раздумья. Ничего кроме вопроса «Что делать?» на ум не приходило, Шастун чертыхнулся. Он заглянул во вручённую сумку: фляжка с водой, пара консервов, патроны от винтовки и пистолета. Полезно, но не то. Антон, пошатываясь, поднялся и внимательно осмотрел комнату. Ничего. Пусто. Бесполезно. Отчаяние жрало его с потрохами, подобно червям-паразитам выедая Шастуна изнутри. Хотелось курить. Антон снова сел у стены, тяжело и протяжно вздохнув. «Кинул меня, паскуда… — злобно цедил Шастун, — но ведь у него семья умерла, конечно он в бешенстве, — передумал, стал мягче, — ну а меня-то на произвол судьбы кидать нахуя? — вновь разозлился, — всё, хватит! Выход, искать выход…»       Антон поднялся, собрал последнюю храбрость в кулак и подошёл к входной двери. Уже собрался отодвигать шкаф, как с другой стороны стали дёргать ручку. Послышались возмущённые возгласы на немецком, а после дверь стали выбивать. Прикрыв рот рукой, чтобы случайно не вскрикнуть от испуга, Шастун на полусогнутых прокрался к окну в дальней части комнаты. Аккуратно, по возможности тихо, убрал тумбу в сторону, открыл как назло скрипнувшее окно и выбрался на улицу. Разгром был не хуже, чем на главной, а два безоружных, вымотавшихся солдат, дерущихся на кулаках из последних сил, не внушали чувства безопасности. Антон присмотрелся к ним: на Арсения никто даже не походил. «Беги!» — будто молния, ударившая в дерево перед лицом, прямо над ухом прозвучал голос Ирины. Шастун судорожно осмотрелся, но кроме тех двух солдат рядом никого не было. Через секунду двери в здании выломали, дерущиеся обернулись на шум. Немец, с силой оттолкнув русского, ринулся к Антону, что-то крича своим, замеченным через открытое окно. Шастун послушно подчинился голосу, бросившись прочь из города. Вражеские солдаты стали палить по нему из ружей, свистя и что-то выкрикивая, подзывая кого-то. Подбежали германские скакуны, немцы ловко запрыгнули на них и огромной волной цунами двинулись на беспомощного Антона. Шастун, вопя от ужаса и тяжело дыша, нёсся со всех ног мимо разрушенных зданий, беспорядочно размахивая руками, путаясь в собственных ногах, но не падая, больно ударяясь об обломки, топча трупы, поскальзываясь на свежей крови. А скакуны всё надвигались, не отставая, наоборот, постепенно приближаясь, пули пролетали всё ближе, немцы вопили всё громче и в их агрессивной речи Антон слышал нотки радости. «Налево!» — вновь послышался голос Ирины, когда лошади уже почти топтали Шастуна, а автоматы прекратили пальбу, уверенные в скорой смерти своей цели. Антон резко дёрнулся в указанном направлении, упав между огромными зданиями. Переулок. Скакуны, сильно уступающие человеку в манёвренности, не успели затормозить и проскоками на добрых несколько метров вперёд, а Шастун, уже не чувствующий ног, метнулся по узкому проходу на главную улицу. Пока немцы искали проход, в который протиснулись бы лошади, Антон выбежал из города и направился в лес, планируя скрыться среди тысяч огромных деревьев. Хвойный запах казался особо острым, лесная тишина пугала до мурашек на спине. Она всегда была жуткой, намного более жуткой, чем тишина города или любого другого места, потому что в лесу не бывает тихо. Потому что лесная тишина — крик об опасности, которой бояться все, даже самые свирепые хищники. Шастун не мог выровнять дыхание уже около двух минут, уперевшись руками в колени и прислонившись задом к широкому стволу дерева. «А мама говорила: «Займись собой, Антон!», но нет, зачем нам её слушать? Мы всё сделаем по своему, да, Антон? Мы пойдём пить с друзьями, а красивый пресс и выносливость подождут, ничего страшного! — отчитывал он сам себя, — интересно, а у Арса есть пресс?» Шастун встряхнул головой. Времени на мысли о Попове не было, нужно было думать о себе. Куда идти? Что делать? Передохнуть или двигаться дальше до потери сознания? В какой стороне Москва? Как далеко Воронеж? Антон устало прислонился к дереву спиной и медленно сполз под давлением собственных мыслей, как высыхающая краска по стене под давлением собственного веса. Шастун протёр пот со лба, внимательно осмотрелся и прислушался: вроде никого. Вдруг послышался всё тот же знакомый голос, но на этот раз не над ухом, а откуда-то сбоку, из-за дерева:       — Антон?