Солдат, сразись же за любовь!

      — Антон? — откуда-то сбоку, из-за дерева, донёсся неуверенный голос Ирины. Шастун обернулся. И вправду, его девушка, вся в ссадинах и какой-то грязи, с растрёпанными волосами, выглядывала из-за ели. Настоящая, живая, долгожданная. Забыв про усталость, Антон сорвался с места и, почти запрыгнув на Ирину, пленил её в объятиях. Она тут же на них ответила, уткнувшись носом в тощую грудь своего парня.       — Как ты, как ты здесь… — радостно и удивлённо лепетал Шастун, отстранившись и заглянув в тёмные глаза напротив.       — Я тебя искала, мы так переживали! Слава богу, ты в порядке!       — Подожди, то есть ты одна дошла от Воронежа до сюда? — Антон наклонился, чтобы разговаривать было удобней. Ирина ничего не ответила, пригласив Шастуна присесть. Антон всё не унимался:       — Ир, ты правда? Прям одна, прям пешком?       Она молча кивнула. Повисла неловкая тишина. Шастуна разрывало от любопытства и накопившихся вопросов, но он не решался озвучить их. Снова. Антон начал припоминать, что такое уже было с Арсением. А после одёрнул себя: «Нет-нет, о нём думать не надо!» Ирина, будто ощутив проскальзывающее напряжение, предложила:       — Может, искупаешься? Речка как раз ещё недалеко.       «Откуда она знает, где река? — промелькнула мысль, — журчание услышала?» Шастун непонимающе уставился на Ирину. Опомнился, когда её взгляд стал подозревающим, и наконец ответил:       — Да, наверное, да. А ты?       — А я покараулю, — Ирина аккуратно стянула с плеча Антона винтовку, забрала сумку и они двинулись к реке. Шастун стоял по колено в воде и не решался идти глубже. Ноги тряслись от холода, ранки наоборот жгло, зубы трещали. Антон сильно сомкнул челюсть, шумно выдохнул носом и быстро нырнул. Холод обдал всё тело, покалывая маленькими иголочками, Шастун со скоростью пули вынырнул и тут же затрясся, обнимая себя за плечи. Но чище он не стал, кровь с грязью только размазались по коже. Антон нырнул ещё раз. И ещё. Ещё. Ещё разок. Ещё один. Купание походило на пытку, Шастун не мог отделаться от мысли, что сам себя топил. Нырял, всплывал, нырял, всплывал. Но мысли яснели, приходили в порядок, грязь с кровью отмывались, тело постепенно привыкало к холоду. «И как Арсений тогда так спокойно шёл?» — мысли о Попове не оставляли Антона в покое. Он встряхнул головой, звонко ударил себя по щекам, отчего их начало жечь, и собрался нырнуть ещё один раз, как его окликнула Ирина. Шастун прислушался: где-то неподалёку раздавались тяжёлые размеренные шаги и редкий собачий лай. Он мигом вылез из воды, шустро оделся и, забрав у Ирины винтовку с сумкой, направился в глубь леса. И ветки под ногами предательски трескались, листья шумно покачивались даже от лёгкого ветерка, шаги и лай не отдалялись. Они преследовали Антона, с каждым шагом только приближаясь. В горле снова пересохло, руки затряслись, с трудом удерживая винтовку, постоянно выскальзывающую из будто окаменевших длинных пальцев, ноги подгибались, брови заползли на лоб, глаза округлились, как у сов или филинов, и почти не моргали. Шастун не мог отвести взгляда от звуков позади, шёл чуть ли не спиной вперёд, но Ирина постоянно разворачивала его за локти и отводила в сторону, не давая столкнуться с деревьями. А ветки всё предательски ломались, листья шуршали и гремели, мешая скрыться. Те, кто преследовал Антона, по этим звукам явно и ориентировались. Шастун уже не верил в спасение, придумывал самые худшие сценарии от плена до смерти из-за пыток, представлял перекошенное от горя лицо Иры, обнимающей его изуродованный труп, представлял виноватого Арсения, тихо шепчущего: «Я не должен был тебя отпускать», представлял рыдающих бабушку, маму и сестру. Антон мысленно со всеми ними попрощался, извинился за все нервотрёпки и свой ужасный характер, поблагодарил за всё. Как вдруг пошёл дождь. Шастун ещё никогда не был так рад дождю. Крупные капли поначалу падали редко и небыстро, но со временем их становилось всё больше, они летели всё быстрее. Вскоре дождь стал настоящим ливнем, полностью заглушив как шаги врагов где-то позади, так и шаги Антона. Капли с брызгами разбивались о землю, неприятно барабанили по плечам, голове и носу, беловатой стенкой заграждали всё вокруг. Почти ничего не видя, Шастун медленно брёл с вытянутой рукой, другой придерживал Ирину за плечо и вёл за собой. Дождю Антон уже рад не был. Ира нежно положила руку ему на шею и аккуратно притянула к себе:       — Видишь дерево большое? Под ним спрятаться можно, пошли! — громкие капли упорно перекрикивали Ирину, но Шастун смог разобрать её слова и направился вперёд, к огромному тёмному силуэту. Присев у ветвистых корней, почему-то нависающих над землёй в виде маленьких арок и лишь кончиками уходящих вглубь, Антон тяжело вздохнул. Дождь больше не долбил по и так замёрзшим плечам, но Шастун всё равно трясся. «Интересно, как там Арс?» — подумал он и не успел себя одёрнуть, как услышал голос Ирины прямо над ухом:       — А кто это?       Видимо, сказал вслух. Антон долго собирался с мыслями, чтобы объяснить как можно понятнее, но самые важные слова упорно ускользали от памяти. Наплевав, Шастун сказал так, как запомнил:       — Это старшина этих… как их… каких-то там войск. Чё-то он говорил про Москву, про сухопутных…       — Старшина сухопутных войск Московского округа? — предположила Ирина. Антон уверенно закивал. — А тебе-то он кто?       — А мне он, — Шастун запнулся. Кто ему Арсений? Вроде как человек, спасший жизнь. А вроде и обрёкший на смерть. Вроде просто старшина, с которым рядовой Антон остался в лесу по воле судьбы. А вроде и некий друг, не раз выручивший из лап возможной кончины. Шастун задумался, опустив голову и обхватив тонкими пальцами подбородок. Задумался так глубоко, что ливень стих и слился с еле уловимым ветерком, что Ирина рядом будто вовсе исчезла, что холод куда-то пропал. Всё вокруг приглушалось, уйдя на второй план, оставив на переднем только обеспокоенные мысли. И в конце концов, не выбрав чего-то одного, Антон пояснил:       — А мне он жизнь спас и потом бросил.       — И что планируешь делать? Стрелять хоть умеешь?       — В том-то и дело, что нет! — Шастун резко развёл руками, ненароком чуть не ударив Иру по лицу. — Я нихуя не умею, я не знаю где я, я не знаю где Москва, я не знаю где Воронеж!       — Тише-тише, — Ирина прильнула к груди Антона, поглаживая его по плечам, — давай ты успокоишься, поешь, поспишь. Завтра дождь точно закончиться, всё будет видно, ты будешь отдохнувший, и мы всё решим, хорошо? — с каждым словом дыхание Иры опаляло шею Шастуна, кадык нервно подрагивал. Антон тяжело выдохнул и несколько раз отрешённо кивнул. Живот, будто поддакивая словам девушки, громко заурчал. Шастун вспомнил, что не ел уже двое суток. Даже удивительно, что он сумел забыть о чём-то настолько важном. До чего же стресс доводит людей… Он съел полбанки тушёнки, остальное предложил Ирине, но она почему-то отказалась. Решил экономить, не стал доедать. Подложил под голову сумку, приобнял Иру, устроившуюся под боком, и довольно быстро заснул под убаюкивающее пение ливня. Запуганные птицы не пели, листва и трава, будто тоже испуганные чем-то, шелестели очень медленно, тихо и неохотно, лесные зверьки прятались в норках и дуплах, хищники — в берлогах и у подножий гор. И одно только солнце, властное и величественное, смелое, могучее, светило ярко-ярко, донося свои лучи даже в самые потаённые места, скрывшиеся под кучей листьев и веток. Антон, недовольно мыча, протёр глаза и повернулся к раздражающему свету спиной. Но заснуть повторно не получилось, поэтому пришлось открываться очередному утру. С трудом поднявшись, Шастун потянулся и звонко зевнул, еле-еле раскрыл слипшиеся глаза. Лес пах недавно прошедшим дождём, блестел чистотой и почти ослеплял, даже внушал лёгкое доверие. Антон почти повёлся, подумал, что было бы неплохо остаться здесь и жить отшельником, как вспомнил события вчерашнего вечера. Война не щадит никого, времени на мысли о счастливом будущем попросту нет, думать стоит о настоящем и о том, как в нём выжить. Голос Ирины сбил с толку, резко разорвав рассуждения Шастуна:       — Доброе утро.       — Каким местом оно доброе? — огрызнулся Антон, тяжело поднимаясь на ноги.       — С раннего утра собрался хандрить?       Шастун не ответил. Помог Ире подняться, отряхнул штаны от прилипшей травы и листьев и направился, по идее, куда-то назад, в деревню. Сапоги раздражающе хлюпали, так и не высохшая одежда неприятно прилипала к телу. Утро началось с необъяснимой и неконтролируемой злости, которую Антон всеми силами пытался подавить, но от этого становился только яростнее. Ирина старалась его успокоить, говорила на разные темы, отвлекая, рассказывала о хороших воспоминаниях, шутила и держалась оптимистичного настроя, но Шастун сводил все её попытки на нет, отвечая сухо и незаинтересованно. Все мысли были заняты одним человеком: Арсением. Антон сдался и дал этим рассуждениям волю. Первой в голову пришла мысль о мести. Вроде Попов пошёл мстить за смерть семьи, что непонятного? Но Шастун чуял подвох, чуял что-то неладное, что-то определённо недосказанное. Арсений не решался назвать свою жену женой, повторял нелепое «мама дочки» и во взгляде вечно ускользали тёплые искорки, стоило зайти речи о ней, об Алёне. Насколько Антон помнил, её звали именно так. А когда Попов говорил как раз о дочке, о Кьяре, голубые глаза начинали сиять и мечтательно куда-то уставлялись. Видимо, между ним и женой промелькнул какой-то холодок, а может и свалилась ледяная глыба. Так пошёл ли он сражаться за всю семью? Или только за Кьяру? А может, он отправился мстить и вовсе не за их смерть, а за что-то, оставшееся при жизни? Что если именно недосказанность и этот странный холодок, оставшиеся между ними живыми, навечно закрепившийся из-за их смерти, стал настоящей причиной? Но ведь Арсений говорил: «Ну, наверное, так и справляюсь. Думаю, что меня ждёт дочка и её мама и, вроде как, справляюсь». Он говорил о жене с неохотой и, может, даже с какой-то раздражённостью, но упомянул её, как человека, за которого был готов лишать других жизней. Шастун вдруг подумал об Ирине. А не появился ли между ними подобный холодок? Антон поймал себя на мысли, что при их первой встрече он просто быстренько обнял её и отстранился. Не расцеловал, не затискал, не выразил всего того щенячьего восторга, который обычно выражал и при обычных встречах, когда они не виделись максимум сутки. В целом, так было только на начале их отношений… Он вообще больше не испытывал желания поцеловать её и, тем более, сделать что-то большее. Обнять — да, может быть. Но ведь также захотеть обнять он может и любую другую девушку, и маму, и бабушку, и сестру, и какого-нибудь другого парня, например друга, Арсения, или какого-нибудь ребёнка, собачку, да кого угодно. Может, это, конечно, просто такой период, который должны преодолеть все молодые пары? Что-то он у них, правда, затянулся… Интересно, а Арсений с Алёной проходили такой период? Шастуна вдруг вновь прервали. На этот раз немецкая речь. Он быстро прильнул к ближайшему дереву, Ира — к нему. Антон аккуратно, трясясь и сжимаясь, несмело выглянул одним округлённым глазом. Двое немецких солдат и собака мирно прогуливались по лесу, наверняка выискивая трупы своих, или затерявшихся русских, таких как Шастун. Немцы о чём-то мило беседовали, убрав автоматы за плечи, а собака беззаботно шла рядом. И вдруг остановилась, припав носом к земле и что-то вынюхивая, потом подняла голову, всё выискивая какой-то запах, и посмотрела точно на Антона. Хриплый лай раздался так громко, что, казалось, деревья поблизости должны были упасть, а те, что подальше — сильно наклониться. Оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, собака с огромной, непостижимой человеческому телу скоростью, бросилась к Шастуну. А Антон бросился от неё, побежал куда-то назад, задевая ветки, рвущие одежду и царапающие лицо, отталкиваясь от твёрдых деревянных стволов, врезаясь коленями в пни, спотыкаясь о шишки. Он рвался куда угодно, лишь бы подальше от острых клыков, намеренных вцепиться в его хрупкую шею и сломать её пополам. Шастун единожды обернулся, пытаясь понять, как близко к нему зверская смерть, как вдруг ещё не высохшие ботинки на чём-то заскользили, и он кубарём покатился куда-то далеко вниз. Наконец остановившись, Антон зашёлся в кашле и пополз куда-то в сторону, но лай и крики были уже рядом, медленно спускались вслед за ним. Шастун попытался встать — тщетно, ноги тряслись и не держали. Осмотрелся — он в овраге, вылезти никуда не получиться. Антон кое-как дополз до какого-то дерева, прижался к нему спиной, съёжился весь, прикрыв руками горло и живот, и тихо, дрожащим голосом взмолился:       — Арсений Сергеевич…       Но Арсений не придёт, и Шастун это прекрасно знал. Он сжался ещё сильнее, когда лай был уже совсем рядом, пугливо пискнул, когда горячая собачья слюна капнула на щёку, и сильно дёрнулся, когда услышал голос одного из немцев в паре метров:       — Kirsa, nein! Pfui!       Собака мгновенно замерла, последний раз демонстративно гавкнула и отошла. Но Антон всё равно не осмелился расслабиться. Тяжёлые размеренные шаги немецкого солдата раздались совсем близко. Он остановился, касаясь мысками руки Шастуна, простоял несколько минут, присел на корточки. На удивление спокойным, даже удивлённым голосом спросил:       — Warum schießt du nicht?       — Я не понимаю… — пугливо пробормотал Антон, с мольбой уставившись на немца. Тот устало вздохнул, отвёл глаза, видимо вспоминая что-то, и вдруг на русском, пусть и с сильным акцентом, повторил:       — Почему не стреляешь? — немец указал на винтовку за плечом Шастуна. Антон быстро глянул за спину, краем глаза уловив оружие. Он и забыл, что у него есть винтовка. А толку-то? Всё равно стрелять не умеет. Немецкий солдат ещё раз ткнул пальцем в оружие, напоминая Шастуну, что тот ничего не ответил. Антон лишь неловко пожал плечами. Немец тяжело вздохнул, с хрустом в коленях поднялся, подозвал собаку и ушёл. Спокойно, без сомнения повернувшись к Шастуну спиной, расслабленно и устало пошёл вдоль оврага, высматривая тропинку или пологий спуск, чтобы спокойно подняться. Антон рвано выдохнул: «Похоже не все немцы — фашисты…» «Ира!» — внезапно в голову ударила мысль. Шастун нервно оглянулся. Ирина оказалась совсем рядом, она вылезла из небольшого куста, где, видимо, догадалась спрятаться. Смело выпрямилась, будто демонстрируя Антону своё спокойствие и грациозность, и прогулочным шагом направилась куда-то вперёд. Она по-детски широко вышагивала, держа руки за спиной, и внимательно рассматривала мир вокруг. Тёмные глаза блестели любопытством, будто Ира ходила по музею и смотрела на восковые фигуры, а не по оврагу во время Великой Отечественной войны и пялилась на обычные кусты. Но Шастун не мог не признать: место было действительно красивым. Ярко-зелёные листья, только-только искупавшиеся в прохладном ливне, красиво переливались и отражали ярко-голубое небо, как глаза Арсения, с некоторых свисали аккуратные капельки и тяжело падали на влажную землю, не желая их отпускать. От чистых стволов кустов и деревьев веяло морем и свежестью, земля медленно впитывала дождевую воду, в некоторых местах ещё виднелись лужи. Жгучее солнце играло с тенями, делая траву, листья и цветы более яркими, подчёркивая все превосходные детали природы, а ветер подыгрывал ему, чуть раскачивая ветки, давая лучам осветить их со всех сторон. Лес выставлял себя с лучшей стороны, и Ирина велась на это, верила ему, послушно рассматривая предоставленную картину, но Антон давно раскусил эту игру, он прислушивался, и по ушам долбила тишина вечно шумного леса, выдавая ложь. Шастун громко сглотнул, оттягивая ворот гимнастёрки, прилипший к потной шее, и подошёл к самой большой луже. Взглянул на себя в отражении: всё те же растрёпанные волосы, мятая одежда, потное покрасневшее лицо, испещрённое мелкими жгучими царапинками, и полоска. Широкая, неровная, прерывистая полоска грязи, идущая от ноги до самых рёбер, там прерывавшаяся, резко появляющаяся на локте и до самого плеча, там вновь обрывающаяся, продолжающаяся на щеке до самого виска и уходящая куда-то под чёлку. Антон тяжко вздохнул, умыл лицо, размазав грязь по коже, и последовал за Ирой, уже отошедшей на пару метров. Из оврага выбраться получилось совсем не скоро, но всё же он преодолел непокорные земляные стены. Шастун, уже совсем потерявшийся в пространстве, неуверенно шёл куда-то вперёд, стараясь сильно не вилять, и прислушивался к лесной тишине. Она не прекращалась, перебивать её смели только Антон и Ирина, давила на уши так сильно, что их почти закладывало, будто стоял невыносимый шум, она напрягала и нервировала. Шастуну даже показалось, что деревья вновь возвысились над ним, а он уменьшился до жалкого муравья, но к нему тут же подбежала Ира, подхватив за руку, и Антон немного успокоился. Он вдруг вспомнил о винтовке за спиной, но та не придавала ни капельки уверенности. «А Ира умеет стрелять?» — посетила Шастуна бредовая мысль. Он встряхнул головой, отклоняя идею, и чуть ускорил шаг. Тревога в груди стремительно разрасталась, опасная тишина леса её только подстрекала. Антон прикусил губу, стараясь отрезвить мысли, и оглянулся на Ирину. Ниже Шастуна на голову, такая хрупкая и женственная, она чуть ли не вприпрыжку скакала рядом с ним, её на удивление чистые каштановые волосы по ключицы смешно подрагивали от каждого движения, тёмные глаза, в которых наверняка тонули многие, в которых когда-то тонул Антон, сияли детской невинностью, хотя Шастун точно знал, что она уже давно не невинна. Он искренне любовался ею, но чувствовал, что любовался уже не так, как когда-то прежде. Что-то изменилось, Антон остыл, все те яркие чувства, удерживающие его у Иры даже после самых крупных ссор, куда-то пропали. Шастун уже не был уверен, что когда вернётся домой, всё будет точно так же, как и до войны. Нет, он был уверен, что всё не будет так, как до войны, он был уверен, что всё будет по-другому. Поддавшись очередным размышлениям, Антон даже не заметил, как добрался до деревни. Вернее, до её остатков. Развалины, когда-то бывшие домами, придавливали трупы жителей деревни, посередине, окружённые всем этим хламом, на походных стульях, с зажжённым костром, сидели три немца. Они весело смеялись, разговаривая о чём-то, а рядом покорно стояли трое германских скакуна и один Владимирский тяжеловоз. А чуть дальше, среди развалин, Шастун увидел знакомую низкую горбатую фигуру — труп бабушки Нюры. Ещё дальше — труп старика, предлагавшего водку. В памяти вдруг промелькнули его слова: «Да и эти дьявольские отродья, как из неоткуда, напали прям позавчера ещё, пол деревни поубивали, черти! Ни скот нам не оставили, ни женщин не пожалели, ни детей!» Антон сглотнул. Он робко шагнул вперёд, стараясь лучше расслышать рассказы немецких солдат, стараясь хоть что-то в них понять, услышать знакомую русскую фамилию. Как под ногой хрустнула ветка. Немцы, будто ждущие свою добычу и случайно отвлёкшиеся, синхронно обернулись на звук. Шастун мгновенно спрятался за дерево, но его заметили. Один из солдат выстрелил, отломав кусочек твёрдой древесной коры, и злобно завопил:       — Herauskommen! Komm raus, fick! Komm raus, oder ich bringe dich um!       Антону не понадобилось много времени, чтобы понять: немец требовал показаться. Напуганный, Шастун не придумал ничего лучше, кроме как послушаться. Он поднял руки над головой и медленно вышел, зажмурившись и взмолившись: «Только не стреляйте!» Немец всё не унимался:       — Arme auf den Boden! Wirf mich, lebe! Hörst du? Waffe für mich! — он иногда опускал автомат, указывая себе под ноги, и вновь наводил обратно на Антона. Требовал отдать винтовку. Шастун трясущимися руками быстро снял с плеча оружие и бросил немецкому солдату в ноги, пригнулся испуганно, когда немец недоверчиво на него посмотрел, и сумку тоже кинул на землю. Солдат чуть расслабился, приблизился стремительно к Антону и замахнулся. Шастун сел на корточки, закрыв голову руками, но его пнули в живот тяжёлым ботинком, отчего он инстинктивно схватился руками за ушибленное место. Последнее, что удалось увидеть Антону — рукоять автомата, нависшая прямо над его головой.