Солдат, сразись же за любовь!

Треск костра совсем близко, его тепло обдаёт щёки, щиплет и без того раздражающие ранки. Запах дыма пробирается в лёгкие с каждым вдохом, заполняя их, как никотин при курении, и на выдохе возвращается наружу уже совсем чистым воздухом. Антон уже и не вспомнит, когда последний раз курил. Когда-то до войны, вроде прямо перед встречей с Ирой и её знакомством с семьёй Шастуна. Ира! Антон резко открыл глаза и поднял голову, но тут же прищурился и сжался. Яркий солнечный свет ослепил, как вспышка молнии за окном, голова загудела, будто Шастун проснулся после очень долгого запоя. Грубая мужская рука схватила Антона за волосы и притянула к себе. Немец странно улыбался, довольно рассматривая лицо своей жертвы, а остальные двое стояли рядом и о чём-то переговаривались. Шастун попытался отстраниться, отпихнуть от себя пропахнувшего алкоголем и никотином немецкого солдата, но в худые запястья больно врезалась тугая верёвка. Антон тихо шикнул, напрягшись ещё сильнее. Немец вдруг пьяно пробасил:       — Und wer bist du?       — Где Ира? Где девушка, блять, которая со мной была? — Шастун играть по их правилам намерен не был. Дёрнулся так сильно, что верёвка до крови врезалась в запястья, а стул покачнулся, чуть не упав. Немцу его настрой не понравился, остальные тоже притихли, сложив руки на груди. Солдат замахнулся и со всей силы ударил Антона по голове. Шастун по-собачьи взвизгнул, сжался и жалобно заскулил:       — Арсений Сергеевич…       «Нет, Антон, он не придёт…» — одёрнул он сам себя. Один из немцев, стоявших позади, приподнял бровь и удивлённо спросил:       — Geht es um Popov oder was? Второй, тоже стоявший позади, подхватил:       — Und dies vielleicht der, der bei ihm war? Shastun, es scheint… Услышав свою фамилию, Антон вздрогнул. Они его знают? Солнце вдруг будто потемнело, всё тело пробрала дрожь, по спине побежали мурашки.       — Popov! — закричал в ответ первый, округлёнными глазами уставившись куда-то мимо собеседника. Второй настоял:       — Nein! Popov ist der Vorarbeiter. Und diese Reihe ist Shast-       Немец не успел договорить, как откуда-то из леса ему в затылок прилетела пуля. Первый, нервно сглотнул, потянулся к автомату, но тоже мгновенно оказался застрелен. Последний, по-свински хрюкнув, успел лишь повернуться в сторону, откуда исходили выстрелы, как с яростным криком на него набросился Арсений:       — Не тронь его!       Он с размаху ударил немца какой-то палкой, отчего тот повалился на землю, и, не раздумывая, забил до смерти. Лицо немецкого солдата превратилось в какой-то мясной фарш, в котором очень трудно было разглядеть даже малейшие черты чего-то человеческого, его кровь быстро растеклась в огромную лужу, добравшись даже до Шастуна и запачкав его сапоги. Попов предстал перед Антоном ещё более ужасающей версией того Арсения, которого Шастун видел в том кошмаре: растрёпанные волосы, местами окрасившиеся бледно-красным, мятая одежда, измазанная в крови и грязи, до выступивших вен напрягшиеся руки, покрытые ссадинами, синяками и чужой кровью, бешеный взгляд, наполненный ненавистью и жестокостью, звериный оскал и тяжёлое дыхание. Попов успокаивался около минуты, после чего подошёл к Антону и разрезал прочные верёвки. Шастун, шипя от боли, осмотрел раненые запястья.       — Нахуя вы их убили? — вдруг спросил Антон, исподлобья взглянув на Арсения.       — В смысле? — Попов, уже собравшийся уходить, медленно обернулся и развёл руками.       — Они, может, и не собирались меня убивать! — Шастун стал говорить громче, почти перешёл на крик. Он смотрел осуждающе, обвинял Арсения в содеянном.       — А что собирались? По головке тебя погладить? — Попов вскипал, тон Антона определённо ему не нравился. Он упёр руки в бока, выпрямился и чуть приподнял подбородок, стараясь выглядеть внушительно. Ещё более внушительно, потому что Арсений и так знал, что почти во всём превосходит Шастуна.       — Не все немцы — фашисты! — Антон чуть наклонился, заглядывая Попову прямо в глаза. В них отражался лес, искажённый синий лес, и в нём не было Шастуна. В глазах Арсения Антон не отражался. — Зато все немцы следуют призам вышки, и один из них — убивать русских! — Попов поправил мокрую чёлку рукой. Его взгляд стал ещё злее, синий лес в глазах будто потускнел. Шастун посмотрел в сторону, на знакомые зелёные деревья, и очень тяжело вздохнул. Он вспомнил того немца с собакой, который нарушил приказ.       — А знаешь, — Антон выдержал паузу, поджав и облизнув высохшие губы, — если б ты меня тогда не кинул, баклан ёбанный, ничего бы не было! — Шастун вновь посмотрел на Арсения. Животный страх окутал его, как рыболовная сеть свою добычу, он неуверенно попятился назад, через обломки и трупы, и упёрся спиной в какое-то дерево. Попов надвинулся на него, по-хищному приподняв лопатки и согнув колени.       — По-твоему я виноват, что ты такой сопляк? — прорычал Арсений, приблизившись почти вплотную. Антон перестал думать. Страх куда-то исчез. Длиннопалая ладонь сама замахнулась и с громким шлепком ударила Попова по щеке. От красного отпечатка, казалось, исходил пар. Арсений ещё несколько секунд стоял неподвижно, обдумывая что-то, а после мгновенно повернул голову и тоже замахнулся. Кулаком. Шастун согнулся, прикрыл голову руками и тихо заскулил. Он понимал, что Попов бьёт больно, а когда в ярости — особенно. Но удара не последовало. Антон услышал, как Арсений со всей злостью поколотил по соседнему дереву, на мгновение затих, и притянул Шастуна к себе. Его сильные руки, грубые и стёртые от частых драк, с совсем несвойственной им нежностью обняли Антона, приласкали и аккуратно замерли одна на волосах, вторая — на шее, притянув чужую голову к широким плечам. Из больших тёмно-зелёных глаз безвольно потекли тоненькие струйки слёз. Шастун сильнее прижался к надёжному плечу, стараясь остановить их, но лишь сильнее размяк, ответил на объятия и, будто кубик льда над кастором, растаял в сильных нежных руках. «Да почему я реву? — пульсировала мысль в такт сердцу, — как баба, блять… Ира!» Антон резко отстранился, сильно стукнувшись затылком о твёрдый древесный ствол. Шипя, он наскоро вытер слёзы рукавом, обошёл Попова и, надрывая горло, крикнул:       — Ира! — голос дрогнул. Руки затряслись, стали потеть. Шастун сделал ещё шаг, вновь открыл рот, чтобы крикнуть, но его перебили:       — Какая Ира?       — Девушка… моя. Я рассказывал, помнишь… те? Помните? — Антон, не видь его Арсений, дал бы себе по губам. На «ты» обращаться ещё никто не разрешал, а Шастун, как обычно, лез вперёд паровоза. Попов же это проигнорировал, продолжил, как ни в чём не бывало:       — Так её здесь нет.       — Может, они… Она со мной была! Может, где-то спрятали? Сука… — Антон стал осматривать обломки, трупы, заглядывал в кусты, на деревья, уже решился пойти к радиобашне, как его вновь остановил Арсений:       — Шаст, а… — он замялся, подбирая верные слова, — она могла бы быть не реальной? Ну, не настоящей? Её могло не быть?       — Нет! — мгновенно отрезал Антон, — а как? Я здоров!       — Ну, как тебе сказать, — Попов скрестил руки на груди и опустил взгляд, — просто Дима — а это лучший врач Московской базы, я напоминаю — рассказывал мне, что иногда галлюцинации бывают и у здоровых людей. Такая, как бы, защитная реакция мозга. В стрессовой ситуации человек может и голос знакомый услышать, хотя рядом никого не будет, и самого человека, обычно очень родного, увидеть… Понимаешь? — Арсений поднял голову и заглянул Шастуну прямо в глаза. Антон замер, затрясся и упал на колени. Он не верил. Шастун посмотрел на костёр. Прямо за ним, за клубами дыма и языками пламени, нечётким образом виднелась Ира. Совсем чистая, в новой выглаженной одежде, с аккуратно уложенными волосами, накрашенная, она своим тоненьким голосом прошептала:       — Прости, Антон.       И исчезла. Растворилась в воздухе, превратившись в дым, и улетела куда-то в небо. Что-то холодное невесомо приземлилась Шастуну на кончик носа. И ещё раз, на макушку. На руку. На лопатки. На ресницу. Касания стали грубее, их стало много. Полил дождь. Капли быстро превратились в очередной ливень, затушив костёр, охладив жарящееся над ним мясо, смешавшись со свежими кровавыми лужами, покрыв их завораживающими узорами, намочив одежду до последней нитки, закрыв яркое солнце, погрузив лес в полумрак и заглушив его пугающую тишину. Тёплый пресный дождь смешался с огромными каплями холодных солёных слёз, вновь невольно полившихся из глаз. Антон запрокинул голову, стараясь их остановить, и уставился на тяжёлые тучи, низко нависшие над самыми макушками деревьев. Он попытался подняться, но ноги предательски подгибались, руки тряслись и хаотично двигались то к голове, больно сжимая мокрые волосы, то к груди, будто разрывающейся изнутри, хватаясь за обвисшую гимнастёрку. На языке появился фантомный, еле уловимый вкус никотина, требующий настоящего. Требующий того яркого вкуса горечи, жжёной бумаги и выгоревших спичек, оседающего на языке, того дерущего горло жжения, легко покалывающего изнури, как незначительные ранки. Шастун хотел курить, хотел забыться на минуту и оказаться там, где не может оказаться в сознании. Там, в том мире, куда дорогой служат либо курение, либо алкоголь, либо секс, либо сон. Антон вздрогнул всем телом и судорожно выдохнул, когда знакомая рука резко схватила его за локоть и потянула наверх. Арсений помог подняться, помог дойти до русской пленной лошади — Владимирского тяжеловоза, — помог усесться на ней. Через несколько минут Попов и сам забрался на лошадь, усевшись перед Шастуном, и приказал ему держаться крепче. Антон чуть не свалился, когда Арсений громко крикнул: «Пошла!» и чуть стукнул животное по бокам. Пришлось ухватиться за Попова. Шастун, сам того не заметив, начал аккуратно проводить ладонями по животу Арсения. Сквозь мокрую китель рука чувствовала напряжённый пресс, лёгкий рельеф, и фантазия сама вырисовывала в голове картину Попова с голым торсом. Рука скользнула дальше, вверх, и остановилась на широкой груди, быстро вздымающейся и опускающейся от тяжёлого дыхания, а сквозь толстый слой рёбер, мышц, кожи, сорочки и кители, в этой самой груди, пробивалось сердце. И как много раз это живое сердце могло остановиться? А может, уже остановилось, просто мозг Антона опять обманывал его, показывая иллюзию. Ведь он также прикасался к Ирине, также обнимал её и ощущал знакомое тепло. Хотя нет, не также. Во время дождя, когда Шастун жался к дереву, медленно засыпая, человека рядом он вообще не чувствовал. А Арсения чувствовал. Антон прижался к нему сильнее, по-кошачьи потеревшись щекой о надёжное плечо, которое, вместе с каплями ливня, впитало в себя его слёзы. В голове на мгновенье промелькнула мысль: «А слёзы Алёны это плечо тоже впитывало?»

***

Через несколько часов ливень прекратился, и солнце, нежно выглядывающее из-за уходящих туч, указало тёплым лучом прямо на вход в Москву. Добрались, наконец. Уставший тяжеловоз, с трудом волоча ноги, неспешно шёл к огромным воротам, охраняемым двумя военными. Стоило им заметить Попова, как они напряглись, будто насторожившийся олень, услышавший шорох в кустах. Один тихо, еле слышно прошептал, обращаясь ко второму:       — Арсений Попов? Второй молча кивнул, не сводя глаз с Арсения. Тот остановил лошадь у самых ворот, величественно посмотрел на первого сверху вниз и тем самым страшным, стальным и непоколебимым голосом спросил:       — Где Позов?       — Дмитрий Темурович? — испуганно переспросил военный, трясясь, — на операции.       Попов аккуратно убрал от себя руки Шастуна, быстро спешился с лошади и почти вплотную подошёл к запуганному военному. Антон тоже слез с тяжеловоза. Очень медленно и неуверенно, почти бесшумно, как будто он делал что-то не то и на него осуждающе смотрели. Заведя руки за спину, Арсений строго приказал:       — Лошадь отвести в стойло, о моём прибытии всем сообщить. Воль-       — Прошу прощения, товарищ старшина, а вы уверены, что не хотите добраться до базы на лошади? — нагло перебил военный, нервно сглотнув. Шастун прикрыл глаза ладонью, ожидая жестокой расправы с наглецом на месте, но Попов лишь по-бычьи злобно выдохнул носом. Обернулся, посмотрев на уставшую лошадь, собирающуюся вот-вот упасть без сил, и твёрдо ответил:       — Уверен, — Арсений отошёл на несколько шагов назад, наклонился, заглянув прямо в глаза наглому военному, и добавил: — А если ещё будешь мне дерзить, клянусь, этим ремнём, — указал на свой кожаный ремень на брюках, — выпорю при пленных немцах. Вольно.       Попов махнул рукой, вальяжно прошагал до ворот и медленно прошёл в открытую вторым военным дверь. Антон, будто пытаясь быть невидимым, тихо прошмыгнул за ним. Москва сильно отличалась от Ленинграда. Она была также пуста, но её опустошённость не твердила об опасности. Наоборот, покинутые улицы казались защищёнными, почти полностью заставленные противотанковыми ежами и минами они показывали только готовность сражаться, спасать и спасаться. Когда бы враги ни напали — Москва будет готова. Шастун даже немного расслабился, подзабыл про галлюцинацию Ирины, но вспомнил другую волнующую мысль: ему нужно в Воронеж. Может, ненастоящая Ира — это знак, что с настоящей что-то случилось? Антон задумчиво поднял голову, хрустнув затёкшей шеей, но тут же её опустил. Яркое солнце, отражающееся от чистых после недавнего ливня окон, мгновенно ослепило и вынудило сощуриться от лёгкого жжения в глазах. Шастун вытер слёзы на краешках глаз и, ничего не видя, шумно наступил в глубокую лужу. Громкий всплеск испугал Антона, намочил только подсохшую штанину, и чуть задел сапоги Арсения парой капель. Этого было достаточно, чтобы Попов вознегодовал:       — Шастун! — разочарованно, но не пугающе вскрикнул Арсений. Однако Антон всё равно дёрнулся.      — Сходим на реку для начала, — вздохнул Попов, двинувшись вперёд. Они зашли на базу, там взяли мыло и чистую одежду, и отправились к ближайшей реке. Она была небольшой и очень тихой, течение почти незаметное. Вода, словно зеркало, чётко отражала ясное голубое небо с редкими облаками. Казалось, на неё можно было наступить и спокойно пройти на другой берег, как по обычному ровному полу. Только речной запах выдавал её. Нежный, но настойчивый, приятно щекочущий нос, манящий и затягивающий. Он поглощал всё вокруг, даже звуки повиновались этому властному аромату, даже трава и прибрежные кусты с деревьями, не смеющие пошевельнуться. Шастун тоже застыл, внимательно всматриваясь в настоящую природную красоту, прислушиваясь к умиротворяющей тишине, отличной от лесной. И когда он последний раз был на реке? Очень давно, когда он был ещё ребёнком, когда бабушка жила в деревне, когда отец был с ними. Антон опустил голову, уткнувшись взглядом в запачканные сапоги. Слишком многое изменилось с тех пор. Отец бросил семью, уйдя к другой, более молодой женщине, бабушка переехала к ним в Воронеж, чтобы помочь с воспитанием Шастуна, сестра поступила в государственный институт с не самыми лучшими оценками, Антон встретил Иру и они сдружились, а после влюбились и начали встречаться. Так много произошло тогда, это всё так изменило жизнь. Шастун тяжко вздохнул, вспоминая беззаботные дни до всех этих переломных моментов. Когда на летних каникулах он с удовольствием ездил к бабушке в деревню, а на выходных приезжали родители с сестрой, и они устраивали семейный пикник, осенью он возвращался в город и радостный шёл в школу, предвкушая встречу с друзьями. Мир тогда казался намного красочнее и ярче.       — Ша-аст! — протяжно позвал Арсений. Антон обернулся. Брови Попова были злобно сведены к переносице, руки недовольно упёрты в бока, но в голубых как отражение реки глазах читалось волнение. — Еле докричался… Ты чё не отзываешься?       — Простите, задумался, — отрешённо пробормотал Антон и протёр веки, будто только после сна.       — Раздевайся давай, мыслитель.       Антон ничего не ответил и стал медленно расстёгивать пуговицы гимнастёрки. Что-то его будто сковывало. Он неохотно стянул её с плеч, скинул на землю, как какой-то очень тяжёлый груз, и непослушными пальцами коснулся пуговиц когда-то белой сорочки. Арсений тем временем уже расстёгивал ремень брюк, стоя с оголённым торсом. Шастун невольно уставился на него, рассматривая израненное тело. Подтянутая фигура, как у профессиональных атлетов, была измазана кровавыми подтёками, усыпана синяки, небольшие царапины покрывали весь скромный рельеф пресса. Антон скривился, представив, как яростно Попов дрался, может, с толпой противников, и отвернулся. Он бы так не смог. Арсений в глазах Шастуна был кем-то недосягаемым, кем-то очень сильным и мужественным, в отличие от Антона, красивым и харизматичным, в отличие от Антона, профессиональным и хладнокровным, в отличие от Антона, стойким и бесстрашным, в отличие от Антона. Шастун был маленьким пятном невидимых чернил в самом углу огромного листа, исписанного таким идеальным Поповым. Рядом с ним Антон был никем и, зная это, он просто держался подле Арсения и ждал, когда тот сделает всё за двоих. А может, если понадобилось бы, он и за десятерых бы всё сделал. Или Шастуну просто повезло? Повезло оказаться рядом, привлечь к себе внимание, заинтересовать, приглядеться Попову, в конце концов. Антон не сразу заметил, что Арсений уже полностью разделся, открыв вид на длинные стройные ноги, тоже искалеченные различными царапинами и синяками, а колени вовсе были стёрты в кровь, засохшей струйкой идущую вниз до изящных лодыжек. Попов по-хозяйски аккуратно сложил одежду, положил её возле реки, рядом поставил сапоги, и стал медленно заходить в реку. Сначала коснулся пальцами ног, проверяя температуру, затем уверенно, но неспешно направился в воду. А Шастун так и застыл, держась длинными пальцами за пуговицы сорочки. Наконец опомнившись, он снял её, небрежно скинув на землю куда-то в сторону гимнастёрки, затем снял портки, кальсоны, стянул носки, чуть не упав, и побежал к реке. Лицо почему-то залилось красным, как июньские помидоры с бабушкиной грядки, и Антону захотелось как можно быстрее спрятаться от Арсения. Будто, если он увидит Шастуна голым, мир взорвётся и всё человечество исчезнет, оставив душу Антона навеки страдать от стыда. Шастун, ни о чём не думая, с разбега залетел в реку и нырнул, спрятавшись под водой. Тепло окутало всё тело, приятно касаясь чувствительной кожи, ранки защипало, особенно на пострадавших от верёвок запястьях. Река пленила Антона, и он бы ей поддался, но желание вдохнуть освободило его, вынудив вынырнуть. Шастун с громким жадным вдохом показался из-под воды, поправив чёлку, и тут же смущённо обернулся на Попова, будто тот неожиданно вошёл в баню, в которой Антон сидел один. Арсений таращился на него удивлённо, широко раскрыв чистые голубые глаза, стоя по пояс в воде, окрасившейся узорчатым кольцом крови вокруг него. Стараясь избежать глаз Попова, Шастун уткнулся взглядом вниз и побрёл к берегу за мылом. Быстро отмылся от грязи и крови, героически терпя жуткое жжение в ранах, переоделся в чистую одежду и наконец облегчённо выдохнул. Щёки постепенно приобретали естественный оттенок, стыд отступал, отдавая место любопытству. Антон откровенно уставился на Арсения, стоящего к нему спиной и неспешно намыливающего руки. Волнение затрепетало где-то слева под рёбрами, когда Шастун стал всматриваться в ранения на чужой спине. С правой стороны, от плеча и вниз, вдоль лопатки, шла длинная глубокая царапина, скрытая под огромным кровавым пятном. Слева, по всему плечу, приближаясь к позвоночнику, друг за другом умещались следы собачьих когтей, а чуть ниже, на лопатке, след укуса. От позвоночника, вдоль всей спины, к правому боку шла ещё одна царапина, уже менее глубокая, скорее случайная, от ветки или камня при падении. И, конечно, куча синяков, разбросанных по всей спине. Больших и маленьких, почти сошедших и совсем недавних. Антон поморщился, представив, какую зверскую боль испытывает Арсений, намыливая весь этот ужас. К горлу подступила тошнота. Шастун отвернулся, тяжело выдохнув, и уставился куда-то на дерево. Но перед глазами всё равно стояла картина чужих жутких ранений. Наконец домывшись, Попов тоже переоделся и направился к базе. Антон неуверенно поплёлся за ним. Он невольно представлял, как Арсений яростно сражался, падая на спину с обломков или вываливаясь из окон со вторых, третьих этажей, как отдирал от себя псов, старавшихся вырвать куски плоти или просто разодрать спину до костей, как, отходя или поднимаясь, натыкался на выступы, как отступал к лесу, от бессилия падая на колени, раздирая их, как пробирался сквозь ветки, рвущие одежду и оставляющие небольшие царапины на коже. Шастун хотел спросить обо всех ранениях, выслушать длинные истории о яростных битвах и героических победах, но не решался. Он медленно плёлся позади, поглядывая на прямую спину, и перед глазами вновь всплывала картинка тех зверских ранений. Антон готов был аплодировать, смотря на то, как гордо и уверенно шёл Попов, будто вовсе не испытывая боли. Превосходный актёр, невероятно талантливый. Шастун такой выдержке мог только позавидовать, поскольку сам еле сдерживал шипение и стоны, придерживая израненные запястья. Антон вдруг снова вспомнил Иру, вспомнил маму, бабушку, сестру. Даже если он вернётся в Воронеж, что-нибудь измениться? Разве он сможет помочь им, если сам вешается на, по сути, случайно встреченного человека, пусть более сильного и готового защищать, но на деле чужого, незнакомого? Он же просто обуза, слабак, надеющийся на других, не умеющий ничего сам, и при этом желающий кого-то защитить. Да кого он защитит, если себя не может, если умеет только удирать? А вечно бегать впятером, тем более с бабушкой, не получится. Шастун прикусил нижнюю губу и уставился себе под ноги. Нужно добраться до базы, а там и до этого врача Димы, о котором Арсений не раз рассказывал. Они вернули на место мыло, сдали одежду на стирку и отправились в лазарет. Там, среди одинаковых коридоров и дверей, Попов быстро нашёл нужную и, не удосужившись даже постучаться, ворвался в комнату. Антон неуверенно вошёл вслед за ним. Комната оказалась операционной. Посередине располагалась койка, на которой лежал, Шастун поначалу не поверил, Сергей, кривящийся от жуткой боли, а над ним стоял какой-то невысокий мужчина в очках с очень короткой, почти налысо, стрижкой и щетиной — видимо тот самый Дима — и вокруг носились ещё несколько человек, подавая оперирующему инструменты и выполняя все его приказы.       — Арс?! — удивлённо воскликнул Дима, на секунду оторвавшийся от операции, чтобы посмотреть, кто вошёл в комнату.       — Зачем ты ему помогаешь? Он предатель! Пусть свои его и лечат, — игнорируя удивление врача, строго произнёс Арсений. В его глазах читалась злость, ненависть, в них, казалось, отражались те события, из-за которых с «Серёги» Попов перешёл на холодное «Матвиенко», из-за которых и Арсений, и Антон чуть не погибли, из-за которых они чуть не оказались в плену.       — Он не предатель, — уверенно отозвался Дима, вернувшись к операции.       — Ты не знаешь, что он сделал? — в вопросе слышался упрёк, Попов был уверен: Дима знает, — а я тебе скажу!       — Арс, поверь, он не предатель! Я позже всё объясню.       — Конечно-конечно, что ты? Он нисколько не предатель, просто решил отдать меня в плен сраным немцам, чисто по-дружески!       — Ты меня, блять, слышишь? — Дима вновь оторвался от операции, — он не предатель, я всё объясню позже, понятно?       — Манятно! — по-детски огрызнулся Арсений, доставая из-за спины винтовку, — ты просто с ним за одно, да? Защищаешь своего, сука!       — Арс, я ещё раз по-       — Дмитрий Темурович! — вдруг окликнула одна из помощниц, — Сергей Борисович… уже…       Дима посмотрел на Сергея. Тот не двигался. Он попытался прощупать пульс, но по глазам было понятно — не бьётся. Дима отступил на шаг, упал на стул позади него, спрятал глаза под рукой, облокотившись на койку, и тихо произнёс:       — Время смерти: пол шестого вечера… — Дима тяжело вздохнул, сняв очки и отложив их в сторону, — все кроме Арсения и, — он уставился на Шастуна, немо спрашивая его имя.       — Антон Шастун, — неуверенно промямлил.       — …и Шастуна выйдите из комнаты.       Помощники послушно вышли, закрыв за собой дверь.       — Мы были вдвоём у меня в кабинете, — вдруг начал Дима, — немцы ворвались и один схватил меня, приставил автомат к затылку. Серёгу поставили перед выбором: спасти меня, но отдать тебя, Арс, им в плен или умереть вместе со мной. Как понимаешь, он выбрал первое. Но его обманули. Они ещё долго использовали его, а потом, в какой-то момент, без предупреждения направили на нас автоматы и просто начали палить. Мне больше повезло, всего две пули в ногу попало, ничего серьёзного не задето, а Серёге и в руки с ногами, и в живот одна. В общем, он не предатель, просто меня спасал.       Попов мгновенно изменился в лице. Он шумно сглотнул, пошатнулся и, покачиваясь, медленно подошёл к операционному столу. Опёрся обеими руками с такой тяжестью, будто свой собственный вес не мог выдержать, будто ему на плечи положили огромный тяжёлый груз. И очень тихо, надрывным шёпотом взмолился:       — Прости, Серёг, царство тебе небесное. Ради всего святого, прости. Если бы я знал… Антон, — вдруг обратился Арсений, сказав громче, чётче и увереннее, отчего Шастун вздрогнул всем телом, — езжай в Воронеж, к семье. Защити их.