Солдат, сразись же за любовь!

      — Антон, — вдруг обратился Арсений, сказав громче, чётче и увереннее, отчего Шастун вздрогнул всем телом, — поезжай в Воронеж, к семье. Защити их.       — В Воронеж? — ужаснулся Дима, привстав, — он объявлен зоной опасности воздушного нападения!       Антон вспомнил слова Попова при их первой встрече, когда они были у него в кабинете, когда Сергей ещё был жив: «Да и как ты собрался в Воронеж? Он весь с несколькими прилегающими регионами объявлен зоной опасности воздушного нападения! И ты хочешь пойти туда один, да ещё и без оружия?» А что сейчас изменилось? Шастун, не умея драться и стрелять, один поедет в Воронеж, ложно уверяя себя, что сможет всех защитить и будет таким же героем как Арсений? А, впрочем, да, он так и сделает. Антон почти неслышно ответил:       — Я знаю, — и уже развернулся, чтобы уйти. Но его остановил приказной тон Попова:       — Стоять! — Арсений оттолкнулся от стола и повернулся к Шастуну, пристально уставившись строгим взглядом голубых глаз в спину, — пешком собрался добираться? Я тебе машину выдам, есть одна ненужная. И без осмотра никуда не уйдёшь. Дим, можешь? — тон резко смягчился, Попов обернулся к врачу. Дима молча встал, кивнул и подошёл к Антону. Шастун рассказал про запястья, про удар автоматом по голове, про болезненное падение на обломки в Ленинграде, про падение в овраг в лесу. Никаких серьёзных травм он больше не вспомнил. Дима помолчал ещё пару минут, осмотрел Антона и, наконец, объявил, что сотрясения нет, от падений — лёгкие ушибы, а раны на запястьях довольно глубокие, но даже зашивать не придётся. Полил водкой, отчего их очень сильно защипало, обмотал бинтами и отпустил Шастуна. Следующим осмотрел Арсения. Как оказалось, у него сломаны три пальца левой руки, — средний, безымянный и мизинец, — есть подозрение на трещину в ребре, рану на правой лопатке вообще придётся зашивать, и, как Антон и предполагал, есть сотрясение третьей степени. Звучало это всё совсем не утешительно. Шастун занервничал, стал переминаться с ноги на ногу, предложил помощь, но его быстро усмирил Попов:       — Помнишь то место, где нас в плен взяли? — Антон кивнул. — Там под тентом машина стоит. Она старая, мотор барахлит, поэтому за неё никто не спохватится. Ключи в зажигании. Бери и пользуйся. Удачи, рядовой Шастун, — Арсений подмигнул, мягко улыбнувшись, пока Дима продевал нитку в иголку за его спиной. И Антон ещё раз кивнул ему, стараясь выглядеть уверенно, хотя еле сдерживал дрожь и судорожные вздохи, комом застрявшие в горле. Хотя еле стоял на ногах, готовых в любой момент подогнуться. Хотя перед глазами всё ещё стояла ужасная картина чужих ранений. Хотя Шастун в любой момент был готов свалиться в обморок. Он развернулся, вышел из операционной, закрыл дверь за своей спиной и громко вздохнул. Не помня как дойти до того склада, Антон наугад побрёл по одинаковым коридорам. Каждый шаг давался с трудом, Шастуну казалось, что он мгновенно стал весить на пару десятков килограммов больше, ноги подгибались от этой странной тяжести, хотелось остановиться и застыть, но Антон продолжал идти, заставляя себя делать каждый новый шаг, упорно сглатывая сотни чувств, бьющихся в груди и просящихся наружу. «Не все немцы — фашисты, — понял он, — но большинство, всё-таки — да». Шастун не знал, сколько он бродил, но ему наконец удалось найти нужную комнату. Маленький, тёмный, набитый барахлом склад. Чуть подрагивающими пальцами он нашёл выключатель. Лампочка, несколько раз неуверенно мигнув, всё же загорелась и тускло осветила небольшую комнатку. Направив перед собой винтовку, искренне надеясь, что он хотя бы правильно её держит, Антон пугливо обошёл все углы, не найдя ни одного постороннего человека, зато найдя огромные ворота, определённо ведущие на улицу. Теперь ясно, как этот пикап вообще сюда затащили. Шастун встряхнул головой, попытавшись прийти в чувства, сдёрнул тент и сел за руль. Машина долго не заводилась, мотор глухо отзывался, тарахтел пару секунд, и замолкал. Антон стукнул по рулю:       — Да блять! Заводись!       — Спокойнее, — вдруг послышался знакомый голос откуда-то слева, — там мотор неисправный, придётся повозиться.       Шастун испуганно обернулся на голос. Арсений с пластырем под чёлкой, пряча руки за спину, стоял неподалёку от пикапа и смотрел прямо на Антона. Своей фирменной неспешной походкой он обошёл машину, сел на пассажирское сиденье рядом с Шастуном, и потянулся к ключу зажигания. Стал поворачивать его, объясняя:       — Нужно повернуть три раза с интервалом примерно в две секунды.       Стоило Попову выполнить собственную инструкцию, пикап завёлся. Мотор шумно затарахтел, машина затряслась. Антон даже смог улыбнуться. Всё-таки Арсений невероятный человек, и он точно что-то менял в Шастуне, рядом с ним всё становилось каким-то другим, мир менялся, будто одно существование Попова могло его исказить, будто в его голубых глазах таилось нечто большее, чем просто отражение. Он открыл ворота, вернулся в машину и почти прокричал:       — Поехали! Чего стоишь-то?       — В смысле, вы со мной? А как же… травмы? И… работа? — Антон чуть ли не давился собственными словами от удивления.       — Это всё — мои проблемы. А речь сейчас идёт о твоих, — Арсений посмотрел в округлённые тёмно-зелёные глаза, в полумраке кажущиеся карими, — думаю, здесь, в безопасности, рядом с тобой им будет лучше.       Шастун приоткрыл рот, чтобы что-то ответить, но передумал и молча кивнул. Вдавил педали газа в пол и выскочил из склада. С одной стороны лес, с другой — поле. Знакомая дорога, которой Антона и других военнообязанных граждан везли на службу из Воронежа в Москву. Шастун нервничал, прикусывал язык, борясь с острым желанием покурить, и периодически поглядывал на Попова. На огромный пластырь, старательно скрывающийся под аккуратно уложенной чёлкой, на перебинтованные сломанные пальцы, держащиеся неестественно прямо, на синяки и маленькие царапинки на открытых участках кожи, на сосредоточенное лицо и яркие голубые глаза, внимательно осматривающие виды за окном. И иногда Антон засматривался. Засматривался настолько, что забывал про Воронеж, про семью, про войну, про то, что он ведёт машину, да вообще про всё. И поэтому иногда машина немного съезжала с тропинки, уходя то к просторному полю, спотыкаюсь на небольших кочках и ямках, то к глухому лесу, собирая зеркалом все ветки и листья, но от тряски Шастун вовремя возвращался в реальность и выруливал обратно. Арсений это старательно игнорировал, делал вид, что всё его устраивает, и он ничего не замечает. Но руки скрестились на груди, крепко вцепившись целыми пальцами в собственные плечи, челюсти напряглись чуть ли не до скрежета зубов, ноги легла одна на другую, покачивая мыском в такт неслышной мелодии. И, когда машину встряхивало, Антон снова замечал, что отвлёкся. Он осматривал местность вокруг. Деревья становились всё реже, некоторые перебирались на поле, дорога становилась уже, и вдалеке еле слышно звучали взрывы. Воронеж уже близко. Когда очертания города стали виднеться на горизонте, когда помимо взрывов, ставших громче, стали слышится летающие над городом самолёты, пикап заглох. Шастун разнервничался, стал дёргать ключ зажигания, но автомобиль лишь неохотно откликался и замолкал, будто демонстрируя Антону свой протест. И Шастун начинал злиться, бил свободной рукой по рулю, как вдруг его коснулся Попов, и Антон успокоился. Стоило шершавым пальцам кончиками прикоснуться к чувствительной коже, как какое-то спокойствие мурашками расползлось по всему телу, и Шастун выдохнул, убирая руку. Арсений три раза с интервалом в две секунды провернул ключ, и машина вновь завелась, мотор радостно загудел и стал привычно тарахтеть. Пикап отправился дальше. «Ира, мама, бабушка, Вика, я еду! Вы только дождитесь…» — думал Антон, рассматривая очертания вырисовывающегося города. Любимого, знакомого, родного, Шастунского города, Воронежа. Города, в котором Антон родился. Города, в котором Антон вырос. Города, в котором от семьи Антона отвернулся отец. Города, в котором Антон познакомился и вступил в отношения с девушкой. Города, в котором Антона не было, когда он был там нужен. Шастун вдавил газ в пол, выжимая всё из возможностей старого побитого пикапа, пугая разволновавшегося Попова, вжавшегося в сиденье и схватившегося за винтовку. Всё, о чём Антон думал — спасти семью. Он перестал думать о том, что не сможет, перестал думать, как спасти, перестал думать, куда бежать. Он просто решился, потому что знает: кроме Иры, мамы, бабушки, сестры и Арсения у него никого нет. Стоп, Арсения? С каких пор Попов стал занимать почётное место члена семьи Шастуна? С каких пор он стал кем-то родным? Антон встряхнул головой, сильнее растрепав и так спутавшиеся кудри. Спасти семью! Стоило пикапу ворваться на городские улицы, как его затрясло от кучи обломков под колёсами, а заполонивший всё дым старательно мешал хоть что-то разглядеть. Вдруг сильный удар, Шастун врезался грудью в руль, Арсений успел выставить перед собой руки. Автомобиль встал, отказываясь ехать и вперёд, и назад. Походу колесо застряло между обломков. Пытаясь откашляться, Антон вывалился из машины, не успел даже опомниться, как Попов уже затащил его в ближайшее здание. Арсений нервно осмотрелся, приготовил винтовку и прошептал Шастуну прямо на ухо:       — Зона опасности воздушного нападения, помнишь?       — Да, идёмте, — кивнул Антон, направившись к ближайшему окну. Горы трупов, окровавленные обломки зданий и шнурующие повсюду немцы с собаками заполняли улицы, окутанные дымом. И как только пилоты различают своих, ещё и через весь этот непроглядный дым? А самолёты шумно летали над городом, то совсем близко, прямо над зданиями, то где-то далеко, немцы спонтанно выкрикивали что-то на своём, собаки перебивали их звонким лаем, и жизнь в Воронеже кипела, верно направляясь в адскую дыру, скрывающую в своей пучине мёртвую тишину, пустоту и абсолютную победу противника. Шастун не мог этого допустить. Только не с его семьёй. Он тихо выдохнул, собираясь с мыслями, и направился в соседнюю комнату. Лай оглушил на мгновение, Антон кое-как успел выставить руки перед собой. Собака, щёлкая огромной слюнявой пастью, рыча и обнажая острые клыки, царапая длинными когтями плечи, рвалась к лицу Шастуна, пытаясь укусить. Антон кричал, взвизгивал и брыкался, пытаясь её скинуть, но собака оказалась ужасно сильной и лишь сильнее наваливалась на Шастуна. Раздался выстрел, сразу за ним — ещё один. Собака замерла, мгновенно ослабев, и на щёку Антона приземлилась пара обжигающих капель её крови. Он оттолкнул её, скинув безжизненное тело на груду обломков, и, схватившись за протянутую Арсением руку помощи, поднялся.       — Бежать можешь? — спросил Попов, поглядывая на окно за спиной Шастуна. Антон лишь кивнул. Позади послышался лай и немецкие вопли. Арсений ринулся к другому окну, Шастун погнался за ним. Они проносились сквозь здания, то пролезая в окна, то выбивая двери, бежали со всех ног, подталкиваемые криками и лаем за спиной. Попов ловко перепрыгивал преграды, обходил обломки и мчался вперёд, видя только цель и путь к ней, а целью было спасение. А Антон вечно спотыкался, падал, ударялся, поскальзывался, но не сбавлял темп, бежал, окружённый животным ужасом, и еле глотал воздух, которого, казалось, стало слишком мало. Будто Арсений забрал весь воздух себе, держа его в лёгких и потому не задыхаясь, а Шастун, оставшийся ни с чем, мог только кидать завистливые взгляды и уворачиваться от летящих в него пуль. И они гнались, выискивая повороты, выискивая пути отступления, укрытия, но дым закрывал всё, мешая увидеть даже противоположную сторону улицы. И Попов вдруг свернул, помчавшись как раз туда, в неизвестность, а Антон, ударившийся об окно, в которое собирался залезть, вынужденно побежал за ним. Почти ничего не видя, разгребая дым руками, как кучу мешающих проходу веток, Шастун следовал за еле видным силуэтом Арсения, тёмной фигурой скрывшимся в пелене. И, стоило им зайти в какой-то переулок, дыма стало меньше. Антон наконец видел перед собой Попова, а не непонятную тень, видел потрескавшиеся стены окружающих их зданий, видел пыльный асфальт под ногами и какой-то силуэт, тоненький и элегантный, медленно приближающийся неслышными шагами. Арсений направил винтовку на фигуру, и она на мгновение остановилась, будто обдумывая дальнейшие шаги, и вдруг с криком бросилась вперёд, одним взмахом развеяв мешающий дым. Шастун замер, карие в полумраке глаза округлились, лёгкие с силой вытолкнули слова из глотки:       — Ира?       — Антон?! — воскликнула в ответ Ирина, мгновенно остановившись, застыв с ножом в руке, уже тянущимся к чужому горлу. А Попов замер не медленнее, уперевшись дулом винтовки в небольшую грудь и почти нажав на спусковой крючок. Опоздай Шастун хотя бы на миллисекунду, оба уже были бы мертвы. Ловким движением Ира убрала оружие куда-то в карман и кинулась на Антона, как собака на любимую игрушку, обняв так крепко, что кости, казалось, заскрипели, прижав к стене так сильно, что острые кирпичи больно вонзились в оголившуюся поясницу. Шастун сдавленно пискнул, несмело обняв девушку в ответ, и удивлённо уставился на каштановую макушку, когда почувствовал, как гимнастёрка на груди стала намокать. Ирина точно была настоящей, она была живой и даже здоровой, она по-настоящему плакала и по-настоящему радовалась встрече с Антоном. И Шастун искренне улыбнулся, почувствовав медленно расплывающееся в груди счастье. Сердце забилось с каким-то особым трепетом, непонятное тепло расползлось по всему телу, за спиной, казалось, появились крылья, в любой момент готовые поднять Антона в воздух, выше облаков, и страх куда-то отступил, оставив Шастуна наедине с долгожданной настоящей радостью. Но, стоило Ире с прикрытыми глазами потянуться к лицу Антона, по сердцу пошла трещина. Он отстранился, как-то испуганно уставившись в ничего непонимающие глаза, потухнувшие на пару секунд, но после снова загоревшиеся, как ни в чём не бывало, и засиявшие ещё ярче. Ирина отошла на шаг, спрятала руки за спиной и, смущённо опустив глаза, затараторила:       — Слушай, я знаю, что может случиться что угодно, поэтому прямо сейчас хочу тебе очень многое сказать. Мы можем не успеть, может случиться что угодно, и я, когда ждала тебя, когда мы разделились, много думала об этом, — она вздохнула, решаясь на что-то, — я очень люблю тебя и давно хотела предложить, но не решалась, — из-за спины она показала одну руку, аккуратно сжимающую между двумя пальцами блестящее, бережно хранимое кольцо, — ты женишься на мне?       В один миг весь мир, окружающий Шастуна, рухнул в бездонную пропасть. Он ясно понимал: он не женится. Он не сможет согласиться, он не может согласиться, потому что он уже не любит. Тот яркий огонёк погас, а без него Антон не видел направления, не видел курса, как затерявшиеся в шторме корабли. И он застыл, как древнейшая статуя, приоткрыв в неопределённости рот, вжавшись в стену, будто пытаясь слиться с ней в одно целое, врасти в неё, как многолетняя краска. Шастун не знал, что делать, что сказать, как сказать, и вдруг раздался оглушающий выстрел. В тёмно-карих глазах напротив, понятнее любых слов, промелькнуло ясное: «Прости. Спасибо. Не забывай меня» и уже мёртвое тело шумно рухнуло на землю. Улицы Воронежа надолго запомнят раздавшийся тогда душераздирающий вопль.

***

      — Ого, Его Величество соизволило посвятить мне своё драгоценное время? — возмущённо воскликнула Ирина, сложив руки на груди.       — А чё ты злишься опять? Что я не так сделал? — Антон развёл руки в стороны, остановившись в метре от девушки.       — Ты почему вчера не пришёл? — её голос был стальным и несгибаемым, диктаторским, уверенным, строгим. Она злилась, и её ярость проявлялась во льду, сосульками вылетающему из глаз, в ледяном дыхании, даже на таком расстоянии опаляющем щёки. Шастун поёжился, его начало знобить. Но отступать он намерен не был:       — А я тебя разве не предупредил? Я с друзьями ходил бухать.       — Антон, я тебя часа три ждала, — в тёмных глазах замерзали улицы, прохожие примерзали к земле, — а могла маме помогать.       — То есть у меня вообще никакой свободы нет, да? — Шастун подошёл чуть ближе, оперевшись рукой на стену.       — Какой же ты козёл! — лёд громко треснул, из разломов высунулись языки пламени. Ирина недовольно фыркнула, оттолкнувшись от стены, и направилась куда-то прочь. Антон лишь тяжело вздохнул, развернулся и пошёл в другую сторону. Они уже в который раз поссорились.

***

Раздался ещё один выстрел. Стрелок, попавший в Иру, безжизненно упал на землю, подняв вокруг клуб пыли. Горло сильно саднило, горячие слёзы водопадом катились из потухших тёмно-зелёных глаз, руки дрожали и не слушались, сердце колотилось так сильно, что, казалось, могло раздолбить рёбра и вырваться наружу. Ничего не видя, слыша только вставший в ушах писк, Шастун на четвереньках, забыв про всякую гордость и самоуважение, подполз к трупу Ирины. Он схватил её безвольную ладонь, леденеющую в его тёплой руке, и взял кольцо. Оно отсвечивало серебром, сияя так ярко, что Антон мог разглядеть его даже через град слёз. Он аккуратно взял кольцо двумя пальцами, будто боясь расколоть или сломать любым прикосновением, и надел на безымянный палец правой руки. Поднялся, утерев слёзы, и просипел:       — Я их всех нахуй перебью!       Шастун достал винтовку, уже давно бесцельно висящую у него на плече, и направил перед собой, готовясь застрелить любого немца, попавшегося на глаза. Арсений скромно напомнил о своём присутствии, негромко подав голос:       — Ты вообще знаешь, как стрелять? — не дождавшись ответа, он продолжил: — Вскидываешь, хорошенько упираешься в приклад, а то унесёт отдачей, оттягиваешь затвор и, как выстрелишь, тут же загоняешь ещё один патрон. Понял?       — Да, — холодно отозвался Антон, рассматривая оружие в руках, — я видел, как ты… вы стреляете.       — Можно на «ты», — бросил Попов и подошёл к телу немца. Антон упёрся лопатками о стену, чтобы не упасть. Ноги не держали, голова кружилась, винтовка в руках казалась неподъёмно тяжёлой, но Шастун стоял, удерживаемый растекающимся по телу гневом, яростью, ненавистью и жаждой мести. Он представлял, как будет упиваться кровью врагов, как будет рвать их на части, подобно обозлённому на весь мир псу, как будет стрелять бесконечными патронами, без единого промаха попадая точно в голову, и он рвался на улицы, прочь из подворотни, в самый дым, в самый центр опасности, чтобы убить там всех, чтобы всем показать свою злобу, но продолжал стоять, смотря на Арсения, будто спрашивая разрешения. А глубокие голубые глаза ответили: «нет». Попов подошёл к Антону вплотную, заглянул снизу вверх в печальные тёмно-зелёные глаза и обнял. Жилистые руки аккуратно проскользнули от поясницы к лопаткам, одна замерла, вторая — двинулась дальше, по длинной шее, и остановилась на затылке, зарывшись изящными пальцами в светлые кудри, прижав голову к широкому плечу. И Шастун поддался. Бросил винтовку, не беспокоясь о её сохранности, положил тяжёлые руки на сильные плечи Арсения, сквозь ткань кителя нащупывая все раны, и вновь заплакал. Тихо, изредка всхлипывая, бессильно и отчаянно заплакал.

***

20 января 1942 год. Мягкие снежинки плавно спускались с чистого неба. Они кружились в каком-то своём танце, иногда сталкивались, объединяясь, но всегда падали, становясь огромным блестящим белым ковром. Некоторые не долетали до земли, останавливаясь на ветках деревьев, сильно прогнувшихся под их тяжестью, некоторые вовсе таяли на тёплой коже или редкими белыми точками мостились на одежде, волосах и шерсти. Зимний лес был тих, но его тишина отличалась от летнего. Она была естественной, уместной и правильной, совсем не опасной. Для зимнего леса шум — это опасность. И этим он кардинально отличался от летнего. И Антон, не владеющий своими мыслями, нещадно вспоминал тот летний тихий лес, ту Иру, выдуманную опухшим от стресса сознанием, и ту настоящую Иру, умершую у Шастуна на глазах. И он смотрел на эти руки, которые тогда обнимали её. Они были уже другими. Множество колец, собранных с трупов, увешивали тонкие пальцы, различные браслеты — рукодельные и покупные, но все до единого чужие, — бренчали на запястьях, скрывая шрамы от когда-то въевшихся верёвок. И Антон ценил каждое украшение, как родное, как то самое, занимающее почётное место на безымянном пальце правой руки кольцо, потому что прекрасно понимал — на своих руках он хранил чужие чувства, память и воспоминания. Хранил то, что было очень дорого погибшим людям, чтобы их ценности продолжали жить после них. И очень ценил каждое чужое счастье, повисшее на его руках или скрывшееся в тени специальной коробочки. Он поднёс руки к лицу, подув на них тёплым воздухом. Кольца и браслеты хорошо передавали холод, делились им, вынуждая руки краснеть. Шастун их уже почти не чувствовал, с трудом шевелил пальцами, бесконечно пытаясь согреть их дыханием, и с надеждой мечтал о тёплой койке.       — Замёрз? — вдруг спросил тоненький женский голосок, приятный и милый. Девушка, идущая впереди, была намного ниже Антона. Она выглядела хрупкой, как хрустальная ваза, к ней было страшно прикоснуться, потому что казалось: хоть дунешь слегка — разобьётся и посыпется, но на деле она была очень стойкой, храброй и сильной. За худенькими плечами висела винтовка и небольшая сумка с патронами и провиантом, серая шинель до колен расшатывалась от каждого шага, чёрные сапоги также до колен по щиколотку проваливались в снег, русые волосы, собранные в пучок, прятались под шапкой.       — Немного, — сдержанно ответил Шастун, стараясь не жаловаться. Руки от холода начинало покалывать.       — Держи, — девушка сняла варежки и протянула Антону, — они тебе, конечно, малы, но хоть пальцы согреешь.       — Ох, Окси! — нескрываемо умилился Шастун, радостно принимая варежки. Они оказались ему совсем малы, но, как девушка и предугадала, на пальцы налезли. Пёс, идущий рядом, вдруг звонко гавкнул. Антон дёрнулся, обернувшись на собаку. Она напряглась, натянулась, как струны новенькой гитары, подогнула переднюю лапу и пристально уставилась куда-то в снегопад, между деревьев. Оксана взволнованно спросила:       — Что такое, Мухтар, учуял трупный запах?       Пёс негромко гавкнул в ответ, будто подтверждая.       — Ищи, — приказала Оксана. Мухтар припал носом к земле, шумно вдыхая, идя по известному лишь ему следу. Шастун с Оксаной последовали за ним. Пёс быстро брёл по снегу, высоко поднимая лапы, не обращая внимания ни на что вокруг, кроме запаха, ведущего его тонкой линией к трупу. Он мчался, видя только цель и прокручивая команду «Ищи», а Оксана бежала за ним. Не отставала, ловко перепрыгивая все пни и ветки, почти не проваливалась в снег и легко, словно ангел или белая птица, двигалась вперёд, дыша ровно и размеренно. А Антон за этими двумя пёрышками еле успевал. Постоянно спотыкался, поскальзывался, по колено проваливался в снег, собирал лицом все ветки, царапая чувствительную кожу, которую тут же начинало сильно жечь. Обронил варежку, с трудом достал её из снега, почти потерял бегущих впереди Оксану с Мухтаром, кое-как догнал их и вдруг замер. Острый, жгучий, тошнотворный, колющий, мерзкий трупный запах резко ударил в нос, подкосив уставшие ноги. Перед глазами мимолётно, но очень отчётливо промелькнул труп Ирины: густая кровь, слишком быстро вытекающая из пулевого ранения в голове, окрашивала пыльный асфальт, тщетно пытаясь спрятаться под дымом, валящим с улиц в переулки, застывшие без бликов глаза просили прощения, благодарили и умоляли не забывать, безжизненно смотря куда-то в потрескавшуюся стену, худенькое тело безвольно развалилось на земле, распластавшись от стены до стены, впитывая в мёртвую кожу всю влагу и грязь. И тут же следом — израненная спина Арсения: жуткая рана на правой лопатке, тонущая в пятне крови, огромная царапина вдоль чуть выпирающих позвонков, следы собачьих когтей и клыков по всей левой стороне, множество различных синяков, разбросанных от плеч до копчика, и рвущая на части боль, которую Шастун невольно мерил на себя. Во рту пересохло, дыхание сбилось, как после очень долгой пробежки на выносливость, капли пота медленно поползли со лба по лицу, вырисовывая жгущие холодом дорожки, снег стал каким-то слишком ярким, слепящим, вынуждающим щурится и закрывать глаза руками, ноги подкосились, с хрустом провалившись коленями до самой спящей земли с травой. Прерываемый тяжёлым дыханием, негромкий крик сам собой вырвался из лёгких, руки потянулись в стороны, пытаясь за что-то ухватиться. Волна непонятного ужаса накрыла с головой, накинулась, как разъярённый медведь, и быстро потянула на самое дно, не давая и шанса выбраться, перекрыв весь кислород. Резко обжёгший ладони холод чуть отрезвил, сквозь звонкий мерзкий писк прорвался крик знакомого женского голоса:       — Антон!       Оксана нежно, как Арсений в тот день, обвила маленькими кукольными ручками дрожащие плечи, легонько похлопывая одной ладошкой по худым лопаткам. Шастун, сглатывая вязкую слюну вместе с тошнотой и всхлипами, мгновенно ответил на объятия, крепко сжав в длинных трясущихся руках маленькую женскую фигурку. Уткнулся в пологое плечо, спрятав глаза в ткани серой шинели, и собрал все оставшиеся силы, чтобы по-детски не расплакаться. Лицо стало гореть и краснеть от стыда, остатки гордости накинулись на Антона, как бешеные псы, и вцепились в горло, разрывая, растерзывая, уничтожая последние обрывки души, разделяя Шастуна на две равные половины. И он отстранился, попытался встать, уперевшись пальцами в обжигающий снег, но дрожащие ноги предательски подогнулись, вернув его на колени. Антон, недовольно рявкнув ругательство, отполз к ближайшему дереву и упёрся в него спиной. Оксана аккуратно, будто нащупывая настроение Шастуна, подсела рядом. И устремила большие глаза в белое небо, сбрасывающее на землю хлопья снежинок.       — Я тебя понимаю, — вдруг сказала она через несколько молчаливых минут, когда Антон уже отдышался и собирался идти дальше. — Время не лечит, — грустно продолжила Оксана, — только учит жить с болью. А как что-то напомнит о тех самых событиях — боль набрасывается. И воздух будто исчезает, становится так плохо. Я всё это знаю.       — А, — Шастун раскрыл рот в нерешительности, несколько секунд помолчал, а потом всё-таки спросил: — Можешь рассказать?       — Да нечего рассказывать, — пожала плечами Оксана, — всё как у, грустно признавать, большинства. Семью убили, а мне удалось выжить. Наши солдаты нашли, забрали на базу. Там я, переполненная ненавистью к фашистам, смогла допроситься до службы. Направили к Дмитрию Темуровичу, он сначала ассистенткой сделал, а потом то ли потенциал увидел, то ли всё-таки я его уговорила… В общем, дал в помощь Мухтара и отправил искать трупы всякие. А потом вот ты пришёл, — она с теплом посмотрела на Антона, одним взглядом согрев что-то внутри. — База стала мне новой семьёй.       — И тебе… — Шастун запнулся, подавившись словами, застрявшими где-то в горле, — не плохо от трупов? Никакие воспоминания не гложут?       — Нет, я отпустила прошлую семью. Теперь моя семья — Московская база. А Дмитрий Темурович вообще отца заменил. Он мне во многом помог, если честно, — она ярко улыбнулась, прикрыв глаза. Но её улыбка была печальная, тоскливая и какая-то натянутая. Оксана солгала — ничего она не отпустила. Просто сделала вид, притворилась, чтобы Антону было легче. И Шастун, решив поддержать её ложь, никаких слов не нашёл, кроме:       — Ты очень сильная, — так и хотелось продолжить: «не то, что я…», но Антон прикусил язык. Оксана будет рваться на части, отдавая ему хоть всё, если понадобится. Лишь бы он был хоть на самую маленькую долю оптимистичнее. Лишь бы не сдавался, потому что она всегда ценила это в людях даже больше, чем их жизни. Умение справляться. Поэтому Шастун замолчал, не договорив, оставив в воздухе эту странную тишину. И Оксана заговорила, попытавшись хоть чуть-чуть сгладить повисшую неловкость:       — Ты тоже. Просто тебе нужна помощь. Попросил бы, например, Арсения Сергеевича, вы же с ним…       — Да ему самому помощь нужна! — перебил Антон, почувствовав, как что-то в груди очень больно кольнуло. — Просто он, баклан, не признаётся!       Дыхание сбилось, холодный воздух стал опалять лёгкие изнутри, покалывая, разжигая огромный костёр с каждым вдохом. Шастун прикусил губу, чтобы наружу не вырвался очередной вскрик, очередной обессиленный стон, которые последний год накапливались в груди, стискивая её, как медвежий капкан свою жертву. Словно черви, они копошились в самом сердце, расползались по венам и подбирались к горлу, упираясь, прорываясь наружу. Но Шастун не позволял им выйти, шумно сглатывал, осаживая где-то в глубине, под рёбрами, и терпел уже как год, раз за разом видя один и тот же сон, одни и те же картины прошлого: труп Ирины и израненная спина Арсения. «Почему именно они? — мысленно вдруг поинтересовался Антон. — Сколько трупов я видел? Дохуя и больше! Но тогда почему именно Ирина и Арсений? Почему не, блять, Сергей? Точно, Сергей! Он же у меня на глазах умер! Надо бы его навестить…» Шастун облизал потрескавшиеся губы, поднялся на подрагивающие ноги и неразборчиво буркнул:       — Пошли. Я ещё хочу успеть Сергея Борисовича навестить.       Оксана не сразу сообразила, одну-две минуты сидела, не шевелясь, как вкопанная, видимо разбирая слова Антона, а потом рванула, обогнав его, и направилась за разнервничавшимся Мухтаром. Бледный, почти прозрачный труп, засыпанный снегом, в неестественной позе распластался на земле. Из разодранного горла и лица когда-то вытекала кровь, окрасив снег тёмно-розовым, расплывшись на нём огромным красным пятном. Разодранная одежда чуть покачивалась на еле ощутимом ветерке, оторванные кусочки ткани подобно перекати-полю метались по всей поляне. И вечно тихий зимний лес, будто оплакивая умершего, стал шуметь. Снег, падая с белого неба, метался от дерева к дереву, кружился всё быстрее, всё напористее дул ветер, разнося его по всему лесу, сильно раскачивая хрупкие ветки, звонко стучащие по ушам, распугивая зимних птиц, решившихся выйти из убежищ, опаляя чувствительную кожу до красноты, как после крепкого ремня, раскачивая ослабевшие тела во все стороны. Сдерживая рвотные позывы, неуверенно шатаясь от усиливающегося ветра, держась за кружащуюся голову, Шастун смотрел на изуродованный труп, видя только тело Ирины и спину Арсения. Антон сглотнул, полной грудью вдохнул ледяной воздух, чуть отрезвивший колющей изнутри болью, и подошёл к трупу, вокруг которого беспокойно крутился Мухтар. Похвалил пса, погладил по голове, почесал под ошейником, устало выдохнул и подхватил труп под руками. Оксана, быстро сообразив, встала напротив и схватила тело за ноги.       — Раз-два, взяли! — скомандовала она, и они синхронно подняли труп. — Давай, нужно успеть до начала метели!       Шастун послушно брёл за Оксаной, взявшей на себя сложную роль идти задом вперёд, осевшим голосом указывал ей, куда поворачивать, направлял и по возможности подбадривал, кусая себя за язык при каждой мысли пожаловаться. Терпеливо нёс тело, каждые пять секунд перехватывая его онемевшими руками, старательно шагал по снегу, пытаясь не проваливаться, и посматривал на Мухтара, ободряюще лающего и бегающего вокруг. А в мыслях, как заевшая пластинка, всего три вещи: «Мёртвая Ирина, изуродованная спина Арсения и Московская база».