Солдат, сразись же за любовь!

Только труп положили на койку, рядом оказался Дмитрий. Надев перчатки, он стал осматривать тело, залезать в карманы, щупать вены, всматриваться в остатки лица. Он работал быстро и чётко, не оставляя ни одну секунду лишней, не совершая ни одного ненужного движения, будто времени было слишком мало и права на ошибку не было, будто перед ним лежал не труп, а ещё живой человек, который нуждается в срочной помощи, которого ещё можно спасти.       — Окс, знаешь его? — холодным профессиональным тоном спросил Позов, повернув лицо трупа в сторону девушки. Она лишь пожала плечами:       — Нет. Знала бы — сказала.       — А ты… — обратился Дмитрий к Антону, но замолчал, уставившись на исчезающий в проходе высокий силуэт. Шастун двинулся по длинным изученным коридорам, до ранок от ногтей на ладонях сжимая кулаки, до скрежета стискивая зубы и видя мелькающие перед глазами воспоминания: Арсений без сознания и устрашающий немец, что-то спрашивающий на своём языке. Три вражеских трупа, убитых Арсением, и разбитый пикап. Жуткий кошмар с по-зверски диким, безумным и пугающим Арсением. Перевёрнутый пошатывающийся мир, и взволнованный Арсений. Крики и вопли немцев, напавших на деревню, и её оставшихся жителей. Вновь Арсений без сознания. Арсений, сидящий у реки и хватающийся за голову. Арсений, идущий мстить за свою семью. Вернувшийся Арсений, нежно обнимающий сильными жилистыми руками. Арсений, Арсений, Арсений и вновь Арсений. Мозги кипели и шумно бурлили, готовые вот-вот пустить булькающий кипяток через уши, ноздри и рот. Антон потирал глаза, старался отвлечься, рассматривая стены, проходящих мимо людей, свои кольца с браслетами, но в голове всё равно был Арсений. Он был везде, занимал все мысли, просачивался в каждую дырочку и малейшее отверстие, был на всех кривоватых рисунках, на всех аккуратно выведенных записях, он был всем. Он стал центром вселенной, от которой уже и шло всё остальное, стал основой всех возведённых в голове Шастуна зданий, стал самым важным событием и стал самой далёкой, но самой яркой звездой. За прошедший год Антон чаще всего посещал склад. Тот самый склад, с которого начался долгий и сложный путь с Арсением обратно в Москву. И тот самый склад, с которого начался тот быстрый путь в Воронеж к такой же быстрой потере дорогого человека. Шастун присел на разложенный тент у стены, упёрся в неё исхудавшими лопатками, чуть дёрнувшись от неожиданного холода, и достал из сумки сигареты и блокнот. Закурил, втянул в лёгкие едкий дым, причмокивая горький вкус никотина на языке, медленно пролистал страницы с портретами, отдалённо напоминающими лицо Попова, пролистал старые записи, постоянно хватаясь взглядом за знакомое имя, и наконец дошёл до пустых страниц. Шумно воющая за огромными воротами метель отвлекала, мешая сосредоточиться, но Антон всё же взялся за карандаш и в очередной раз попытался изобразить знакомые черты лица. Но ничего не получалось, на листке вновь вырисовывался какой-то другой человек, похожий, напоминающий Арсения, но всё-таки не он. Попов был слишком сложным, слишком неповторимым, индивидуальным, с первого взгляда понятным, а стоит хоть чуть-чуть углубиться — совсем скрытым, затерявшимся между сотен пыльных страниц огромной книги о нём, из главы в главу рассказывающей разные, но одинаковые вещи. Шастун вздрогнул, услышав нежный голос Оксаны:       — Так и знала, что ты тут.       Антон удивлённо уставился на возвышающуюся над ним фигурку, почти незаметно заглядывающую в его дневник. Из-за шума метели он не услышал скрипа открывшейся двери и шагов. Шастун закрыл дневник и незаметно поёжился, когда Оксана аккуратно приземлилась рядом, обхватив руками изящные колени.       — Дмитрий Темурович сказал, что с нас сегодня хватит и мы можем отдыхать, — вдруг оповестила она, нарушив напряжённую тишину. Антон отвернулся, глубоко затянувшись, вдохнув горький дым полной грудью, и рвано выдохнул в сторону. Перед глазами вновь мелькнул образ изуродованной спины Арсения, за ним и труп Ирины, и Шастун дёрнулся, шумно выдохнув. Плечи задрожали, на глазах застыла подрагивающая плёнка солёных жгучих слёз, с трудом удерживающихся за длинные ресницы. Антон сделал очередную тяжёлую затяжку, прекрасно понимая — не поможет. Что-то давило на него с такой силой, что банально встать и пойти казалось невозможным, что ноги будто вот-вот пробурят землю и Шастун останется погребённым заживо, что плечи хочется отрезать от ноющей боли, что собственный вес кажется неподъемным.       — Можно взглянуть? — вновь подала голос Оксана, вырвав Антона из размышлений, забрала с его колен дневник и, не дождавшись ответа, открыла. Стала всматриваться в кривые рисунки, неумелыми руками тщетно пытающиеся передать красоту реального человека, вчитываться в записи, простыми словами выражающие непростые эмоции, приоткрывающие дверь на частичку души Шастуна, которую он не планировал никому показывать. И вдруг начала читать вслух:       — «204 день со дня смерти Ирины. Я не могу её отпустить. Каждую ёбанную ночь терзают ёбанные кошмары. Это АД какой-то, я уже думаю застрелиться и как-то слишком часто посматриваю на винтовку. Хотя, кого я обманываю? Я не застрелюсь. Я сраная тряпка. Не решусь. Сегодня пробовал рассказать Арсению, но он сука ёбанная блять мразота баклан что б он сдох нахуй послал меня, мол он весь такой занятой, весь в работе, и мне посоветовал не хернёй маяться, а работать. А ведь я точно уверен, что ему не лучше, а может даже хуже, чем мне. Короче, забил на него хуй и пошёл к Диме Темурычу. Всё-таки Арсений не врал, когда говорил, что он лучший врач Московской базы. Он посоветовал мне описывать кошмары или рисовать моменты из них. Что ж, буду пробовать. Нихуя блять не выходит, мне плохо нахуй, кто-нибудь помогите умоляю, мне страшно, ёбанный Арсений, почему?».       Она замолчала, многозначительно уставившись в дневник. Молчание затянулось, раскаляя воздух медленно ползущей откуда-то лавой, булькающей, тягучей, нависающей над головами и пугающей. Антон замычал, открыл рот, издав непонятные звуки, так и не превратившиеся в слова, и вновь замолчал, бросив попытки разрядить обстановку. Сжал губами сигарету, глубоко вдохнув, и зашёлся в привычном ожидаемом кашле, хоть как-то отвлекающем от роя переполняющих мыслей. Шастун был уверен: у Оксаны их не меньше, но она продолжала молча пялиться в дневник, еле заметно пробегаюсь глазами по строчкам, и излучать яркую растерянность. Она так умела — на непонятном тактильном уровне делиться эмоциями, без всяких слов и взглядов, просто находясь поблизости. Её чувства охватывали, обвивали изголодавшейся коброй, впивались разъярённым львом и рвали на части жадным крокодилом, хотя она сидела в метре от Антона, даже не поглядывая в его сторону.       — Что произошло между тобой и Арсением Сергеевичем? — слишком точный вопрос, слишком правильный и будто профессиональный. Будто Оксана уже не раз выуживала из людей информацию, которую они тщетно пытались скрыть, будто видела насквозь и точно знала, что сказать. Спросила не про Ирину, не про кошмары, не про мысли о самоубийстве, не про непонятную вспыльчивость и агрессию, не про Дмитрия Темуровича, а про Попова. Шастун напряжённо сглотнул, поздновато найдя, что ответить:       — Да нахуй мне этот Арсений не сдался, — он наклонился к Оксане, с вызовом уставившись в светло-голубые глаза. Светло-голубые глаза… Антон выдохнул, не оставив в лёгких воздуха, и сжал двумя пальцами сигарету, в который раз подумав об Арсении. Шастун постепенно терял себя в этих глазах, с каждым днём всё больше, и он бы отдал всё, чтобы научиться рисовать и запечатлеть эти глаза в памяти, но подрагивающие руки умели лишь расслабленно сжимать двумя пальцами сигарету, аккуратно выуженную маленькими женскими пальчиками. Оксана слабо затянулась, вдохнув почти неощутимую долю никотина, и игриво выдохнула дым Антону в лицо. Он прорвался сквозь него, как гоняющийся за добычей голодный хищник перепрыгнул через ров, и вцепился пухлыми губами в ещё более пухлые губы Оксаны, целуя жадно, властно и требовательно, покусывая, причмокивая, оттягивая до болезненных стонов. Руки поползли под одежду, обжигая прикосновениями слишком чувствительную кожу, будто оставляя на ней пятна, которые никогда не смоются и вечность будут украшать стройные тела. Шастун очень ярко чувствовал Оксану издалека, а вблизи, прикасаясь, трогая, поглаживая, прижимаясь, держа, — утопал в ней, как в светло-голубых глазах Арсения, смотрящих хищно и строго. Бултыхался, задыхался, барахтался, размахивая длинными руками, но в итоге каждый раз сдавался и тонул, шёл ко дну, расплываясь, становясь одним целым с горячей водой, и позволял себе в миллионы раз больше, чем на суше. Метель за воротами взвывала, будто наигрывая что-то, подстраиваясь под такт и кружась в ритмичном танце, изредка затихая, чтобы прислушаться к тихим стонам и шуршанию тента, и вновь играла свою музыку. И воздуха ужасно не хватало, но каждый вздох — возвращение в реальность, поэтому оба старались не дышать, предпочитали задохнуться, лишь бы подольше купаться в горячих волнах удовольствия, нежно раскачивающих в стороны, смывающих весь холод и снег, лишь бы вдруг проснувшимся затонувшим вулканом взрываться от пробивающих раскалённой лавой чувств, лишь бы гореть, с громким треском пылать, ярко полыхать, освещая даже самые тёмные уголки склада, а может и всю Московскую базу. Лишь бы уйти куда-нибудь от замораживающей реальности.

***

Нежно прижимая к худой груди единственный источник тепла, Антон с нескрываемой заинтересованностью пялился в голубые глаза, совсем не слушая, что говорили пухлые губы. Глупо улыбался, невпопад кивая шумящему где-то на заднем плане, как старое пыльное радио, тоненькому голоску, и слушал свои громкие мысли. Они жужжали, как пчёлы в улье, заполняя весь мозг, каждую извилину, и все до единой были об одном человеке. О его голубых глазах, показывающих неизвестный синий мир, будто настоящий, будто глаза — портал, в котором нужно утонуть, чтобы оказаться в этом чудесном синем месте, о его сильных жилистых руках, иногда с чудовищной мощью сокрушающих врагов, а иногда с неземной нежностью прижимающих к подтянутому тёплому телу, о его каштановых волосах, обычно спрятанных под фуражкой, ловящих каждый лучик солнца и красиво поблёскивающих под ярким светом, и о его ровном голосе, иногда грозно низком, угрожающем, пускающем леденящие мурашки по коже, реже — взлетающем до мышиного писка, раздирающего уши до крови. О каждом его изгибе, о каждой неровности, о каждой чёрточке, о каждом ужасающем шраме, о каждой волнующей ране, обо всём, любом, каждом Арсении.       — Анто-он, — тихий оклик мгновенно вернул в реальность. Шастун удивлённо осмотрелся, будто только очнулся от многолетнего сна, и смущённо отвёл взгляд, сильно покраснев, стоило заметить прижимающуюся к нему обнажённую Оксану. Такую маленькую и беззащитную, изящную, скромную, лёгкую и женственную. Она по-щенячьи мило смотрела исподлобья своими светло-голубыми глазами и нежно приобнимала Антона, аккуратно поглаживая тощее плечо. Шастун прикусил губу, всматриваясь в стену, рассматривая на ней каждую неровность, царапинку, трещину, шершавость, лишь бы ни о чём не думать, но в голову упорно лезли картинки воспоминаний, на которых была Оксана, раскрепощённая, игривая, сексуальная, притягательная и слишком смущающая. Неужели Антон вправду это сделал? Безусловно, он не раз и не два спал с Ириной, они довольно долго встречались, но Оксана — совсем другое дело. Она просто коллега со светло-голубыми глазами, невероятно похожими на глаза Арсения, которая могла быть разве что другом, но никак не чем-то большим. И Шастун к ней точно ничего не чувствовал, ничего не планировал и даже не хотел. Просто всё случилось слишком быстро, в один неуловимый миг, щелчок — и он уже валяется рядом с ней, обнажённой, сам без одежды, и она, поглаживая его плечо, прижимаясь маленькой грудью, что-то воодушевлённо рассказывает.       — Ты меня слушаешь вообще? — она вновь подала голос, прижавшись щекой к тощей груди, прислушиваясь к ритму сердца. Антон еле заметно вздрогнул, уперевшись лбом в стену, и попытался подняться. Оксана не позволила, сжав его плечо и придавив всем небольшим весом, но этого было достаточно, чтобы Шастун вернулся на тент. Он не хотел сбегать, поэтому не давил, послушно лёг и стал искать выход. В голове кружились все мысли, кроме нужных, и в их основе — светло-голубые глаза Оксаны, пристально смотрящие в самую душу, но лишь нежно поглаживающие её, почти не касаясь, чуть дальше — Арсений, самый разный, почти любой, много и нескончаемо, а уже потом — поиск оправданного и совершенно незаметного побега. Наконец, вслушиваясь в нескончаемую болтовню счастливой Оксаны, Антон смог услышать улицу за воротами. И метель там прекратилась, став обычным еле слышным ветерком, покачивающим летящие с неба снежинки. Шастун вспомнил про Сергея:       — Окси, знаешь, я, наверное, пойду… — несмело начал Антон, медленно выпутываясь из цепких женских ручек, — ещё надо навестить Сергея Борисовича, помнишь?       — Да, точно, ты же говорил, — неохотно согласилась Оксана, наконец выпустив Шастуна. Он быстро оделся, вернул дневник в сумку, подобрал истлевший окурок и ушёл, оставив Оксану наедине с собой. Одинокая могила, покоящаяся под заснеженной берёзой — печальное зрелище, пробивающее на горькую слезу. Антон боялся даже представить, насколько сложно Арсению и Дмитрию видеть это надгробие, аккуратно выцарапанными буквами повествующее:

Матвиенко

Сергей

Борисович

13.11.1904

29.06.1941

Шастун аккуратно присел на хлипкую оградку, огораживающую могилу от живого мира, создающую некую уединённость для мертвеца и пришедшего с ним поговорить гостя. И, опустив поникшие тёмно-зелёные глаза на могилу, хриплым голосом спросил: «Сергей Борисович, скажите, Арсений всегда был таким?» Он прекрасно понимал — никто ему не ответит, но высказывание мыслей вслух всегда помогало. Поэтому, помолчав ещё пару минут, вслушиваясь в тихие завывания ветерка и шуршание сухих веток, долго решаясь и теребя кольца с браслетами, Антон начал говорить. Он рассказывал обо всём: о себе и своих чувствах, об Арсении, об Оксане, о Дмитрие, о немецких солдатах, о войне и ненависти к ней, о погибшей Ирине, о затерявшейся, а может уже и мёртвой семье, по отдельности о бабушке, маме и сестре и ещё о многом. Почти задыхаясь, через каждые два слова кашляя из-за холодного воздуха, дерущего горло и лёгкие свирепой кошкой, трясясь и стуча зубами от холода, постоянно кутаясь в куртку, натягивая шапку-ушанку и пряча руки в карманах, он вываливал на молчаливую могилу, не способную ничего ответить, всю свою жизнь, переживания, эмоции, чувства, ощущения, показывал всего себя, беззащитного и раздетого, открытого, готового полностью отдаться промёрзшей земле, терпеливо выслушивающей его каждый чёртов раз. И Шастун упал бы на колени, прислонившись губами к снегу, и расцеловал бы эту терпеливую землю, но гордость не позволяла и в мыслях вдруг всплыл образ мёртвого Сергея: бледного, почти прозрачного, с прикрытыми чужими пальцами веками, спокойным, не выражающим никаких эмоций лицом, безвольно лежащего в расслабленной позе, усыпанного землёй, пробирающейся в уши, ноздри и чуть приоткрытый рот. И Антона перекосило, резко встряхнуло, пустив по и так замёрзшей спине ледяные мурашки. Он протёр глаза, пытаясь убрать этот жуткий образ из мыслей, но, будто намеренно издеваясь, сознание подбросило давно знакомые и каждый раз бросающие в огромный сугроб рыхлого ужаса картинки прошлого: труп Ирины и израненная спина Арсения. Шастун с громким надрывным криком упал на колени, свалившись с оградки, со всей силы ударил кулаками по ни в чём не повинной земле и завопил, хрипя и постепенно теряя голос, раздирая горло, казалось, до крови и чутких шрамов, причём где-то внутри:       — Хватит! Хватит! Не надо! Я устал! Пожалуйста! Ира умерла… Она… умерла! И её больше нет! И мне не надо её, блять, видеть! Мёртвой… Потому что её нет! И мне не нужна ёбанная спина Арсения! Он сам всё решил! Он сам туда пошёл! Он сам заработал эти жуткие раны! Сам, блять! Ебать его в… Хватит… — голос стал совсем тихим, а боль — невыносимой. Антон замолчал, стиснув зубы, и, пошатываясь, неуверенно поднялся, вновь опёрся бёдрами об ограждение и замер, уставившись на могилу.       — Прям исповедь, — вдруг донёсся спокойный мужской голос из-за спины. Шастун вздрогнул, резко обернувшись, и удивлённо уставился на подошедшего Дмитрия. — Исповедь преступника, покаявшегося в своих грехах. Читал «Преступление и наказание»?       — Ну, читал, — Шастун непонимающе приподнял бровь и отвёл взгляд, — а при чём тут это?       Руки дрожали, изо рта вырывались старательно подавляемые загнанные вздохи, сердце бешено стучало, проламываясь сквозь грудную клетку, взгляд невольно метался по всей улице, избегая Позова. Антон всеми силами делал вид, что ничего не было, что он спокойно, молча сидел всё это время у могилы и никаких неожиданных срывов не было. Но притворяться перед Дмитрием — всё равно, что лгать экстрасенсу, читающему мысли. Бесполезно.       — Я же сказал: «исповедь грешника», что непонятного? Я так понял, ты часто видишь внезапные картинки из прошлого? И каждый раз одинаковые. Мёртвая Ирина и спина Арсения с ранами, да? — слишком проницательный взгляд, прячущий блеск глаз под толстыми линзами очков. Шастун повернулся к могиле, стараясь не попадаться этому взгляду. «Как он вообще может нести всю эту хуйню, стоя напротив могилы друга?» — подумал Антон, поджав сухие губы, но внешне постарался оставаться спокойным.       — Ну, может, и так, — уклончивый ответ, ненавязчиво намекающий, что тему разговора стоило бы сменить. Но Позов, то ли изображая последнего идиота, то ли просто проигнорировав, то ли не поняв, продолжил как ни в чём не бывало:       — А как давно тебя мучает это, как бы сказать, — он замолчал на пару секунд, задумавшись, — эти видения?       — Давно тут стоите? — встречный вопрос и отчаянная попытка перенаправить реку разговора в другое, более интересующие и комфортное русло.       — Имеешь в виду, как много я услышал? — вновь этот проницательный взгляд, читающий, как открытую книгу. — Почти всё. Вышел покурить — и тут ты.       — И Сергей Борисович… — печально вздохнув, добавил Шастун.       — Ага, — поддержал Дмитрий, опустив глаза на могилу, — царство ему небесное. Хотя, если честно, Серёжа явно не из тех, кто попадает в рай… — он задумчиво посмотрел в небо и сложил руки на груди, — Но, о мёртвых либо хорошо, либо никак, — пожал плечами, развернулся и молча ушёл, оставив после себя повисший в воздухе вопрос «Смеяться или плакать?», какую-то недосказанность и неловкую растерянность. Трясясь от холода, даже не задумавшись о том, чтобы вернуться в здание, Антон достал сигарету и закурил. Еле уловимый слабый вой огонька приятно покалывал уши, громкий храп, грубо врезающийся в самый череп, перекрывал его огромной неукротимой волной. Шастун изо всех сил старался игнорировать его и сдерживать навязчивое желание врезать этому самому храпящему, концентрируясь на дневнике и своих мыслях, которые он в него записывал, на светлых стенах, прячущихся в потёмках и открывающихся взгляду только там, до куда доставало пламя свечи, на каких-нибудь других звуках. Он аккуратно выводил буквы в дневнике, неспешно прописывая каждое слово и сразу думая над следующим, стараясь соблюдать всю орфографию и пунктуацию на случай, если война всё-таки закончится и его каким-то чудом возьмут на хорошую должность, и постоянно убирал с глаз отросшую чёлку. «Надо будет подстричься» — мысленно отметил Антон сам для себя и на пару секунд прервался, дав затёкшей руке чуть отдохнуть от долгого письма. Облокотился на спинку стула и мельком пробежался взглядом по только выведенным строчкам: «206 день со дня смерти Ирины. 20.01.1942. За один этот ёбанный день произошло слишком много хуйни. Причём «ёбанный» и «хуйни», можно сказать, буквально, потому что мы с Оксаной… Я даже думать вспоминать не хочу! Я не знаю, как это вышло, просто всё как-то само, и я, и она, и мы как-то увидели что-то, и… Нет. Я не хочу вспоминать. Хотя всё и так, как в тумане. Но я ничего не понял и не понимаю до сих пор. Вообще, мне нужно с ней поговорить, но как-то… не знаю.. неловко? О таком вообще говорят? Да когда этот ёбанный придурок захлопнется блять нахуй заебал уже храпеть Завтра посмотрю. Сейчас уже поздно. Если она будет делать вид, что ничего не было — я поступлю также. А если начнёт об этом… Ну, поддержу, наверное. Всё-таки нужно расставить точки над «и». Потому что Оксана очень хорошая… Она добрая, отзывчивая, улыбчивая, вечно вся счастливая и сияющая. Не то, что Арсений. Я завидую ей, если честно» Что писать дальше — Шастун понятия не имел. Опять об Ирине или Арсении? Ими и так уже исписан весь дневник. О себе? То же самое. А об Оксане сказать больше нечего. Может, о Диме… Позади послышался тихий скрип двери. Антон мгновенно обернулся, схватившись за стоящую рядом винтовку. В проходе стоял Арсений, тихо прикрывающий за собой дверь, чтобы не разбудить остальных солдат.       — Привет, — робко поздоровался Попов, еле заметно махнув рукой и поджав губы. Шастун поспешно убрал винтовку на место, опёрся бёдрами о стол, закрывая собой дневник, и сложил руки на груди. Он уставился вниз, на пол, рассматривая играющиеся тени от свечи, и неуверенно ответил:       — Привет.       Повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь ослабевшим храпом одного из солдат. Арсений сделал два медленных размеренных шага, потирая пальцы и без интереса рассматривая комнату. Нервно втянул воздух сквозь стиснутые зубы и наконец решился что-то сказать. Одновременно с Антоном. Они синхронно пооткрывали рты, посмотрев друг на друга, и тут же замолкли, опустив глаза. Послышалась ещё пара блуждающих шагов и скрип половиц.       — Ну? — первым решился Шастун, исподлобья неуверенно глянув на расхаживающего по всей комнате Попова, очень медленно приближающегося к Антону.       — Что? — Арсений замер, с непониманием уставившись на Шастуна. Густые брови удивлённо выгнулись, чуть морща спрятанный под каштановой чёлкой лоб, голубые глаза уставились с искренним или невероятно хорошо отыгрываемым изумлением, тонкие губы чуть приоткрылись, будто собирающиеся сказать что-то ещё, лицо чуть вытянулось, пальцы поглаживали друг друга, теребили.       — Ты что-то хотел? — терпеливо спросил Антон, прикусив губу и наконец подняв голову. Отчего-то ладони начали потеть, из-за чего кольца стали безвольно скользить по пальцам, а в тоненькой гимнастёрке стало подозрительно жарко.       — Дима… — протянул Попов, сделав ещё несколько растянутых шагов и в который раз окинув комнату взглядом, — знаешь, только всё и говорит, как ты… помогаешь. Что без тебя было труднее.       Он зачем-то провёл рукой по изножью чьей-то койки, приподнял ногой чужой упавший сапог.       — Хорошо, — только и ответил Шастун, опустив голову и несколько раз робко кивнув. Арсений напоминал ему отца в те последние дни перед уходом. Он резко входил, без стука и предупреждения, неспешно разгуливал по комнате, переставлял пару предметов, поглаживал стены и мебель кончиками пальцев, вставал напротив окна и долго-долго в него смотрел, а после, не сказав ни слова, выходил. Неужели Попов такой же? Неужели он тоже скоро уйдёт и оставит Антона? Все мужчины, привязывающиеся к кому-то, такие же? Тогда почему Шастун, полюбивший Ирину, не ушёл? Вопросов было слишком много, они копошились в голове, толкая друг друга, ударяясь о стенки и постепенно разрывая череп изнутри, а ответов на них — ноль, ни единого. И от этого хотелось выть громче всех волков в полнолуние, рычать свирепее разъярённого пса. Хотелось бить, рвать, вгрызаться, кричать, царапать, но выходило только сжимать собственные плечи и утыкаться тёмно-зелёными глазами в пол.       — А как тебе Оксана? — вдруг спросил Попов, всё расхаживая по комнате и негромко, но пронзительно стуча сапогами по деревянному полу. Антон расслабил пальцы, отпустив себя, и стал теребить кольца.       — Ну, она… хорошая, — на лице невольно растянулась смущённая улыбка, — и очень сильная, крутая. Често, думаю я ей не очень-то и помогаю. Она и без меня хорошо справлялась.       — А трахаться с ней как? Нравится? — тон Арсения вдруг сменился. Он остановился в метре от Шастуна, впив в него ледяной взгляд, примораживающий к полу, не дающий шевельнуться и даже дышать. Сердце забилось так быстро, что Антон слышал его стук, ладони стали потеть так, что кольца чуть ли не сползали с пальцев, а в груди, наоборот, свернулся ледяной ком, мурашки побежали по спине.       — О чём… Ты… Как..? Что? — заикаясь, запинаясь и совершенно не находя слов ответил Шастун.       — Нравится, я спрашиваю? — голос Попова стал низким и угрожающим, таким же, как при их первой встрече. Его трясло, он чуть ли не горел от ярости, обжигающей холодом, но сдерживался, чтобы не разбудить остальных солдат. Антон невольно пошатнулся, чуть ли не упав, и выпрямился, уставившись на Арсения сверху вниз с каким-то вызовом, подростковой упёртостью. Дневник с чрезмерно шумным грохотом упал на пол, открывшись на одной из десятков страниц с портретами Попова, но Шастун проигнорировал это, уставился прямо в разъярённые голубые глаза напротив и спросил:       — Тебе какая разница? Ты чё злишься-то, я никак не пойму?       Голубые глаза зажглись синим пламенем. Арсений мгновенно подорвался с места, грубо схватил Антона за ворот гимнастёрки, притянув так близко, что их носы соприкасались кончиками, а дыхание обжигало щёки, и прижался всем телом, болезненно вжимая в стол. Не дав и пискнуть, Попов прорычал по-зверски пугающе:       — Да потому, что… — он замялся, его глаза забегали, — потому что… — Арсений грубо, резко, требовательно и бесцеремонно чмокнул Шастуна в губы, не решившись на большее, отпихнул от себя, повалив на скрипнувший стол, и поспешно скрылся за громко хлопнувшей дверью. Ошеломлённый Антон с трудом нашёл в себе силы слезть со стола, на онемевших ногах медленно осел на пол и прикрыл рот рукой. Пазл наконец сложился. На завтрак — гречневая каша, а Шастун никогда не ел крупы. Он монотонно ковырялся ложкой, перемешивая гречку, и думал, что, в общем-то, что-то другое сейчас тоже есть не стал бы. Другие солдаты громко стучали ложками, жадно проглатывая кашу, будто, а может и на самом деле в последний раз, шумно глотали, с грохотом ставили на стол тарелки и со звоном роняли приборы. От них несло жизнью, желанием жить, желанием дать жизнь, желанием сотворить жизнь и непоколебимой уверенностью и надеждой. И Антон бросал на них всех краткие взгляды, одновременно сочувствуя и завидуя их судьбе, их взглядам и мнению. Все эти солдаты — те, кто готовы сражаться. Шастун среди них — тот, кто хочет жить, тот, кого даже во время войны беспокоят совершенно другие проблемы. И одна из них — Арсений, который переплюнет своим патриотизмом всех находящихся в столовой, потому что он, в отличие от них, никогда не даёт себе отдыха. Они едят, за обе щеки уплетают гречку, добытую, возможно, ценой чьих-то жизней, а Попов к еде вообще почти не притрагивается, почти не спит, совсем не отдыхает и упорно работает. Антон до крови прикусил губу. Он опять думает об Арсении. И в мыслях невольно всплывает Оксана. Обнажённая, извивающаяся, игривая, с раздвинутыми коленями и приоткрытым ртом, прогибающаяся в спине, томно дышащая на ухо, царапающая до крови чужую спину. Шастун спрятал стремительно краснеющее лицо во вспотевших ладонях и почти ощутил, как из ушей валит дым, а кожа нагревается, плавя одежду. Ему срочно нужно остудиться. Забыв про тёплую одежду, Антон пулей вылетел на улицу и побежал к вечно тихой, спокойной и пустой могиле Сергея. Проносящийся ветер свистел в ушах, приглушая скрипящий под ногами снег, холод покалывал лицо и руки, пробирался под одежду, сердце колотилось об рёбра, дыхание выходило ледяным паром, опаляющим щёки, горло саднило так, что оно чесалось изнутри. Шастун будто ничего не видел, нёсся сломя голову и постоянно во что-то врезался, ударялся, спотыкался, падал, но почти не сбавлял темп. Бежал, бежал, бежал, проваливался в снег, вылезал, бежал дальше, спотыкался о что-то, оступался, нёсся дальше. И наконец тишина, воздух будто более чистый, просторная полянка и одна единственная могила под хлюпкой берёзкой. И Дмитрий, присевший на оградку. Он сидел, угрюмо опустив голову, ссутулившись и чуть подёргивая плечами, а через лёгкий ветерок до Антона доносились тихие всхлипы. Услышав скрип снега позади, Позов обернулся вполоборота, мельком осмотрел подошедшего красными заплаканными глазами и тут же отвернулся. Шастун неуверенно поёжился, всё-таки пожалев, что не забежал за курткой, и опустил взгляд на свои сапоги. Холодный воздух обволакивал, неприятно лип к телу и будто бы толкал обратно к базе, пытаясь выгнать ворвавшегося без стука Антона в очень интимную и личную беседу живого Дмитрия и мёртвого Сергея. Но Шастун уходить намерен не был, вспоминал, прикусив язык, как Позов точно так же ворвался к нему, и в мыслях мелькнуло победное: «1:1».       — Ты чё тут? — вдруг заговорил Дмитрий. Его голос дрожал, хоть и было слышно — он изо всех сил старался держаться. Старался, но рушился, как хлипкий карточный домик. Половина карт осыпалась, оставив только расшатывающийся фундамент, который ещё можно достроить, домик ещё не поздно восстановить, только теперь это будет сложнее, потому что карты уже сдвинулись и не будут стоять так же надёжно, как раньше. И Антону вдруг стало жутко стыдно, так, что дыхание перехватывало, а в животе скручивался давящий клубок вины. Тогда Позов пытался помочь ему, выслушав всю эту «исповедь», пусть изначально предназначенную покойному Сергею. Шастун же просто без спроса ворвался, влетел, с ноги выбив металлическую дверь в чужое сознание, и незачем забрал что-то очень личное.       — Тебя там Оксана заждалась уже, — вновь неожиданно подал голос Дмитрий, и Антон потратил все силы, чтобы не упасть. «Оксана» — раскалённым лезвием по чувствительной коже. А сразу за ней, почему-то, в мыслях всплыл Арсений и вчерашний разговор. Шастуна будто сжал огромный титан в своей большущей руке и расплющил, превратив в кровоточащую тряпочку с хрустящими обломками костей. Он отшатнулся, замер, с трудом держась на трясущихся ногах, и дрожащими руками выудил из кармана пачку сигарет, из неё — саму сигарету. Закурил, затянулся настолько глубоко, насколько позволяли лёгкие, и громко закашлялся. Сигарет было мало, хотелось алкоголь. Хотелось водку, залпом всю бутылку, чтобы ничего не помнить и не знать, чтобы, шатаясь, добрести до казармы, взять там винтовку и начать с ней играться, а потом случайно застрелить себя и уснуть вечным безболезненным сном, чтобы больше не видеть и не знать Оксану, чтобы совершенно не понимать и не чувствовать Арсения, чтобы наконец лично поболтать с Сергеем. Чтобы всё стало в разы проще. Но так нельзя. Поэтому Антон докурил последнюю в пачке сигарету, выбросил её в снег и, трясущийся от холода, побрёл обратно к базе.