Солдат, сразись же за любовь!

Женственно сведя колени и чуть наклонив их в бок, уткнувшись светлыми глазками в какую-то книжку и жадно вчитываясь в неё, выпрямив спину, держа голову ровно, чуть приоткрыв пухлые губы, Оксана сидела на деревянном, определённо неудобном стуле и уже наверняка несколько часов ждала Антона. Стоило ей на мгновение поднять глаза и заметить Шастуна в проходе, она тут же отложила книгу на стол неподалёку и еле заметно напрягалась. Округлившиеся светло-голубые глаза прямолинейно уставились, будто удерживая Антона в проходе, заинтересованно ожидая чужих действий. И вновь Оксана заполняла собой всю комнату, скромно сидя в уголочке, превращая помещение в огромный аквариум, заполненный её чувствами. Шастун не мог сдвинуться с места, боясь снова захлебнуться, снова увидеть ту Оксану, которую мечтает забыть, как страшный сон, ради него, но мяться в проходе вечность не получится и Антон сделал неуверенный шаг. Глаза сами собой опустились, уставившись на грязный, мокрый, местами покрытый подтаявшим снегом пол, пальцы стали нервно теребить кольца и браслеты, губы поджались, плечи чуть ссутулились.       — Привет, — сказала вдруг Оксана, и уши обдало жгучим жаром, будто к ним вплотную поднесли горелки.       — Привет, — поспешно отозвался Шастун, еле выворачивая непослушный язык. Тело не слушались, пытаясь сбежать, подорваться и вновь уйти на улицу, где воздуха, казалось, было намного больше, но Антон непоколебимо стоял на месте, почти до крови впивая ногти в ладони. Ноги подогнулись, когда они пересеклись взглядами, ведь Оксанин один в один напоминал тот взгляд Арсения, когда он только вошёл в казарму и замер перед дверью, тихо прикрыв её за собой, и Шастун с трудом удержался, оперевшись о стоящий рядом шкаф. Молчание затянулось, раскаляя воздух, и Антон резко поднял голову:       — Арс знае…       — Я расска…       Они одновременно начали говорить и одновременно замолчали, смущённо отведя глаза. Антон отстранился от шкафа, тяжело вздохнув, и вновь начал теребить кольца, изредка цепляясь взглядом за старые шрамы от тугих верёвок. Тогда Арсений спас его… Он мотнул головой, вслушиваясь в напряжённую тишину. Что-то в последнее время Шастун совсем разучился нормально общаться. И поэтому первой нарушить молчание решилась Оксана:       — Я рассказала Дмитрию Темуровичу, — Светлые глаза чуть потускнели, пухлые губы незаметно дрогнули. — О вчерашнем, — зачем-то пояснила она. И воздух в комнате будто сменил цвет на ярко-красный, предупреждающий об опасности, отчего в горле встал ком. Антон с трудом проглотил его, облизнув сухие губы, и нерешительно заявил:       — Арсений тоже знает, — вздохнул, собрался с мыслями, решился, — и ему рассказала?       — Нет, — искренне удивилась Оксана, чуть отшатнувшись и уперевшись в скрипнувшую спинку стула. «Значит, Дмитрий Темурыч» — мысленно заключил Шастун, но вслух лишь, прочистив горло, неумело перевёл тему:       — Ты же заждалась? Пошли уже.       Оксана послушно кивнула, позвала лежащего рядом Мухтара, и они отправились на очередной поиск раненных и погибших. Белый снег, белые снежинки, белый иней, белое небо. И тёмно-красная кровь. Антон тяжело дышал, в который раз смотря на мелькающие перед глазами картинки, незабываемые образы, въевшиеся в мозг, вросшие в него, как деревья корнями в землю, и через их дымку смотрел на полуживого мужчину. Он был в сознании, но не мог даже пошевелиться, не мог ничего сказать. Только истекал кровью, льющейся из разодранной в клочья, похожей на драную тряпку ноги, получившей, видимо, выстрел из дробовика. И смотрел ярко-голубыми глазами, слишком похожими на глаза Арсения, куда-то вверх. Шастун проследил за его взглядом, тоже уставился на небо, но кроме паутины переплетающихся голых веток ничего не увидел. Вновь опустил глаза на мужчину и… Арсений. Перед ним лежал Арсений. Фуражка — где-то в стороне, под одной из елей. Одетые в кожаные перчатки руки смирно лежали на почти не вздымающейся груди. Подол двубортной шинели безвольно распластался по окровавленному снегу. Брюки все изодраны, тоже испачканы, а одна нога вовсе держится только на сухожилиях. И медленно тускнеющие ярко-голубые глаза устремлены в белое небо, будто пытаясь окрасить его в свой цвет напоследок, но снег, приземляющийся на лицо, уже не тает. Глаза защипало, будто в них насыпали соли, рваный вздох, сорвавшийся с дрожащих губ, перерос во вскрик, снег обжёг оголённые ладони, окутал холодом, медленно пробирающимся сквозь тёплую одежду. Антон смотрел сквозь плёнку слёз на расплывающийся труп, щурился, протирал глаза руками, пачкая лицо в снегу, но всё снова и снова покрывалось пеленой. «Это не может быть Арсений! — стучала паническая мысль в висках, — не может!» Резкая острая боль, пронзившая щёку, отрезвила. Шастун уставился на стоящую перед ним Оксану, затем перевёл взгляд на труп. Незнакомый мужчина. Это не Арсений. Антон облегчённо вздохнул, схватившись за грудь, пришёл в себя, поднялся, и они потащили тело на базу. И вновь казарма, надоедливый храп, слабый огонёк свечи и дневник. Шастун нерешительно крутил ручку в руках, переводя взгляд с исписанной вчера страницы на сегодняшнюю пустую, и очень много думал. Мысли не помещались в голове, вытекали через уши, ноздри, глазницы, долбились в закрытый рот, ударяясь о зубы, и заполняли собой всю комнату, топили, закрывая обзор. Дневник постепенно исчезал в волнах полноценных абзацев, строчек, предложений и букв, а свет будто медленно гас. И Антон тяжко вздохнул, прикрыв глаза, положил руки перед собой, постарался игнорировать храп, и просто отдал всё этим мыслям. Кисть сама побежала по страницам, неровным из-за спешки почерком вырисовывая все переполняющие мысли, все идеи, переживания, каждое слово, которое хотелось бы сказать, и Шастун лишь пытался поспевать за ними, догоняя глазами появляющийся текст, но опаздывал, путаясь. И, наконец, рука остановилась. Антон смог спокойно прочитать: «21.01.1942. Хотя, щас посмотрел на ходики, уже первый час ночи пошёл. Выходит, уже 22 число, но да похуй. Вчера я поссорился с Арсением и узнал, что он любит меня. Ну, я так понял. Он узнал о том, что было между мной и Оксаной. что мы с Окси переспали. Мне почему-то очень мерзко. Будто кто-то лапает меня грязными руками, испачканными в говне. Аж блевать хочется. В общем, как я понял, Арс узнал от Дмитрия Темурыча, которому зачем-то всё рассказала Окс. Не понимаю её. Это глупо. Может, она хотела выговориться? Да, может, но блять, не ему же! Хотя она говорила, что он ей как отец… Отцам рассказывают о своём сексе? Так, блять, всё. Мы с ней пробовали говорить, но так и не зашли дальше «Я рассказала Дмитрию», «Арс всё знает», поэтому не знаю, стоит ли ещё поднимать эту тему или забыть. Поэтому лучше забуду. Сегодня на разведке случилось нечто очень странное. В целом, всех найденных бедолаг мы спокойно доставили на базу. Ранения у них были, конечно… Меня как обычно штормило, снова видел все эти заевшиеся картинки с Ириной и Арсом, но, как оказалось, это не самое худшее. У одного мужика были глаза Арсения. Он был жив, когда мы его нашли, и смотрел в небо. Я посмотрел туда же, вдруг что, а когда снова посмотрел на него…. Арсений. Я так испугался. Я видел вместо него Арса. Когда я пришёл в себя, этот мужик уже был мёртв. Мы бы его всё равно не спасли, но мне почему-то очень стыдно. Это была последняя вылазка за день. Я подцепил Дмитрия Темурыча, когда он выходил покурить, и пошёл с ним. Рассказал ему об этом. Он посоветовал побольше отдыхать, не забывать про сон и по возможности нормально питаться. В общем, ничего из этого я пока не выполнил, но, вообще, надо. Но то, что было потом… Я до сих пор помню его слова, прям слово в слово, будто учил наизусть, прям как стихи в школе. Даже жутко. У меня мурашки пробежали по спине. Так вот, я тогда сказал вроде: «Дмитрий Темурыч, я, кажется, Арсения люблю. Это же ненормально. Это болезнь, статья за мужеложство! Вы можете это вылечить? Скажите, можете?» или как-то так. И он, просто, я говорю, я наизусть как будто выучил, каждое слово помню: «Вылечить? Лечат болезни, а любовь не вылечить. Слушай, это не ненормально. В природе всё надо и, не поверишь, однополая любовь тоже нужна для продолжения рода. Звучит глупо, да? Но я объясню. Если вдруг родители умрут, то ребёнок останется один без защиты. Другие пары вряд ли захотят его брать, у них и своих детишек хватает, а у однополых пар детей быть не может, поэтому они этого сиротку с радостью примут. Вот тебе и «болезнь». Так что давай, иди, признавайся ему. Он, опережу события, очень вряд ли откажет». Я до сих пор просто в ахуе. Но, уверен, Дмитрий может даже единственный, кто так к этому относится. Так что будет нелегко. Но я всё равно признаюсь». В голову вдруг взбрела вполне сносная идея. Шастун вновь схватился за ручку, с трудом сжав онемевшие от непривычной нагрузки пальцы, и дописал ещё одну строчку на следующей странице. На завтрак снова гречка. Антон буравил взглядом несчастную кашу, вспоминая как долго он простоял в очереди, и разочарованно вздохнул. Хотелось встать и прокричать на всю столовую «Я не ем крупы!», чтобы ему принесли какую-нибудь замену, и тот час, потраченный на тупое стояние в очереди, был оправдан. Но приходилось лишь смирно сидеть, смотря на гречку так, будто она могла расплавиться и превратиться во что-нибудь другое, тихо ненавидеть поваров с их безвкусным стилем жизни, из-за которого они считают есть одну гречневую кашу каждый день нормальным, и прокручивать в голове тысячи мыслей. И одна из них случайно зацепилась, привлекла внимание, вынудив отложить другие идеи и сконцентрироваться на ней: «Арсений ничего не ест». От неё пошли другие мысли, идеи, даже планы. И Шастун твёрдо решил накормить вечно занятого работой Попова. Гречку он никак в кабинет Арсения не унесёт, тут же поймают и заставят доедать в столовой, а не разгуливать по базе и травить вечно голодные животы солдат, поэтому Антон быстро вскочил со своего места, оставив тарелку на съедение какому-нибудь жадному голодному бесстыднику, и направился к буфету, в который буквально пару минут назад отстоял очередь. Решив не тратить драгоценное время повторно, Шастун влез перед первым в этой самой очереди, и тут же послышались недовольные возгласы:       — Куда полез?!       — Ахуел что ли?!       — Занимай очередь!       — Эй, назад!       — Давно пизды не получал?!       На что Антон лишь развёл руками, быстро пробежавшись взглядом по всей возмущённой толпе:       — Ну, извиняйте, мужики, мне в разведку!       — А нам, блять, отдыхать! Мы тоже, знаешь ли, куда-то направляемся! — парировал какой-то незнакомец из толпы. Шастун его благополучно проигнорировал, как и тихие недовольные перешёптывания, желающие ему смерти, наводящие проклятия и просто ненавидящие всей душой. Вальяжно облокотился на столешницу, подражая Арсению, и исподлобья уставился на какого-то повара, выдающего всем порции гречневой каши. Он смотрел недовольно, сурового, прогонял одним взглядом, уперев руки в бока и нервно постукивая пальцем по крепко сжатому в ладони половнику, и неохотно выжидал слов Антона. Тот еле заметно напрягся, всматриваясь в пылающий огонь ярости и с трудом контролируемое желание убивать в глазах напротив, но виду не подал, лишь неслышно выдохнул и, наконец, заявил:       — Мне консервы сообразите на троих человек в разведку, пожалуйста.       — Тебя мама не учила, что воровать — нехорошо? — повар тоже облокотился на столешницу, посмотрев ещё более грозно и пугающе, отчего Шастун даже немного отстранился и шумно сглотнул, — уже подходила девушка, брала на двоих, тоже в разведку. Так что давай, шуруй отсюда!       — Девушка? — переспросил Антон после затянувшейся паузы, чувствуя, как в груди что-то с грохотом рушится, как и его план, — такая, со светло-голубыми глазами и пухлыми губами? Волосы светлые ещё, такие, выгоревшие, да?       — Да я-то откуда знаю? — повар пожал плечами, отстранившись, — знаешь хоть, сколько я людей за день вижу? И думаешь, я каждого запоминаю? Ну вроде она, да. Всё, вали, очередь задерживаешь! — он махнул рукой, будто пытаясь сдуть Шастуна и отправить куда-нибудь подальше, и, игнорируя его, крикнул куда-то в очередь банальное «Следующий!». Антон, нервно покачав головой, сказал неслышное «Спасибо» и направился к Оксане. И вновь одинаковые коридоры, почти ничем не отличающиеся друг от друга, будто каждый — неразвёрнутое отражение предыдущего, а какой всё-таки первый и настоящий — до сих пор никому не известно. За год, проведённый на базе, Шастун различать их так и не научился, только запомнил дорогу по подсчитанным поворотам и каждый раз, выходя из любой комнаты, молится не сбиться со счёта. И вот, появилось знакомое комнатное растение, свидетельствующие о том, что буквально через пару поворотов Антон выйдет к нужному коридору, ведущему в лазарет. Он ускорил шаг, желая побыстрее добраться до нужного места, повернул направо, чуть не столкнувшись с каким-то солдатом, свернул в нужном направлении и долго шёл прямо, считая одинаковые двери до необходимой двадцать четвёртой. Вошёл — на стуле, как и вчера, аккуратненько мостилась Оксана и читала книжку, а рядом с ней лежал Мухтар, сдержанно постукивая хвостом. Она подняла глаза, проверяя, кто вошёл в комнату, отложила книгу и обыденно спросила:       — Идём?       Шастун замялся в проходе, не зная, как правильно выразится. Мухтар, будто заподозрив что-то, начал быстрее постукивать хвостом. Оксана терпеливо ждала ответа, преданно смотря в мечущиеся тёмно-зелёные глаза, и атмосфера вокруг постепенно начала закипать, как только начавший работу чайник. Она чувствовала что-то неладное, медленно напрягаясь с каждой секундой чужого молчания, а с ней напрягался и воздух в комнате, и начинающий нервничать Мухтар. Наконец, всё же не решившись сказать прямо, Антон подал голос:       — Можно мне мою… э-э… еду? Долю? — он неуверенно протянул руку.       — Да, конечно! — чуть замявшись, подорвалась Оксана. Схватила со стола свою сумку, долговато порылась в ней, выискивая необходимую вещь, временами что-то выкладывая, удивлённо подняла брови, нахмурилась и, наконец, выудила небольшую баночку. Шастун подошёл на расстояние вытянутой руки, забрал её, нервно повертел в руках и, по-прежнему не зная, как правильно всё объяснить Оксане, попытался начать:       — А как ты… — Он перехватил тремя пальцами банку, потирая кольца на остальных двух, — …отнесёшься к тому, что я, ну, скажем, пойду работать… — замялся, подбирая слова, — …на другую должность?       — Ты сторонишься меня? — предположила Оксана, как-то печально уставившись снизу вверх. Мухтар, негромко жалобно заскулив, подошёл к ней, сел рядом и положил морду на колени, тоскливо и преданно, будто пародируя её взгляд, смотря на неё. Антон чуть подался вперёд и открыл рот, чтобы начать оправдываться, чтобы не уходить, оставшись виноватым, но Оксана не дала, продолжив:       — Это ведь из-за Ирины, да? Не можешь отпустить, наверняка мучают кошмары, хочешь отомстить… Я понимаю. Сама через это прошла, — Она закивала, опустив глаза на Мухтара и начав гладить его по голове, — Ну, скажу только…       — Нет-нет! — перебил её Шастун, всё-таки решивший оправдаться, — я… я не в патруль хочу. И вообще не в бой. Там… там, думаю, не справлюсь, — Он тоже опустил голову, буря мыском сапога бетонный пол, — я хочу к Арсу. В смысле, ну, устроиться, помогать ему там, — добавил после затянувшейся паузы, всё-таки подняв просящие глаза, будто его судьба зависела только от решения Оксаны, как когда-то в детстве то, выйдет ли Антон погулять с друзьями или нет, зависело от решения мамы.       — Ну, справлялись же как-то без тебя, — Оксана приподняла морду Мухтара, почёсывая ему подбородок и внимательно поглядывая на радостно виляющий хвост, — и сейчас справимся.       — Отлично! — Шастун быстро убрал консервы в сумку и попятился назад, размахивая рукой в попытке найти дверную ручку, — Тогда ещё с Арсом поговорю и точно… точно всё узнаем. Да, — наконец холод металла коснулся ладони. Антон навалился всем весом и, со скрипом открыв не выдерживающую его массы дверь, вывалился из комнаты. Стоило дойти до конца коридора с одинаковыми дверьми, как все воспоминания о том, где кабинет Арсения и сколько до него поворотов, благополучно улетучились. Шастун чуть ли не завыл от отчаяния. Почему именно сейчас? Почему именно тогда, когда из 24 комнаты в любой момент может выйти Оксана, пересечься с ним взглядом и затопить коридор в собственных чувствах? Антон не знал, никто не знал, поэтому он лишь вздохнул, сжал ладони в кулаки и направился по слишком знакомым, одинаковым, похожим и в то же время абсолютно чужим, незнакомым, идентичным коридорам. Его собственные шаги в тишине звонко отстукивали от пола, летели к стенам, потолку, и бумерангом возвращались прямо в уши, почти оглушая. Сердце колотилось так быстро и громко, будто Шастун шёл не к Арсению, чтобы признаться во взаимности их чувств, а на свою казнь на гильотине перед пленными немцами, которые, смотря на его отрубленную голову, будут пронзительно-громко смеяться и сквозь слёзы и гогот с трудом проговаривать на своём языке: «Свои… своего же… Перед нами… Вот умора…». Антон ускорил шаг, будто за ним кто-то шёл с навязчивым желанием убить, и, пытаясь вспомнить дорогу, с надеждой на мышечную память отправился вилять по коридорам. И вдруг рука непроизвольно коснулась стены, нащупав длинную трещину, скрытую под слоем наскоро нанесённой краски. Все воспоминания мгновенно вернулись: после коридора с трещиной налево, вдоль трёх дверей и направо, пройти мимо стола с каким-то растением, зайти в дверь посередине… Шастун вспомнил всё и, не теряя ни секунды, боясь вновь всё забыть из-за волнения, он быстро пошёл по выстроившемуся в голове маршруту. За ним — огромный коридор, как близнец схожий ещё с сотнями, наполненный быстро идущими по своим делам солдатами, а перед — неотличимая от других дверь с выделяющей её надписью: «Кабинет Попова Арсения Сергеевича». Антон тяжело вздохнул, замерев с занесённым перед дверью кулаком, готовым постучать, и посмотрел на надпись. Вчитывался, перечитывал, будто видя что-то незнакомое и непонятное, но каждое слово он знал слишком хорошо, отчего под рёбрами начинал бурлить какой-то котёл с кислотой. Наконец решившись, Шастун сделал три размеренных чётких стука и, не дождавшись приглашения, вошёл. Арсений с открытым ртом, не успевший сказать обыденное «войдите», удивлённо поднял глаза от каких-то бумаг и уставился так, что хотелось пулей вылететь из кабинета, убежать куда-нибудь в лес и глубоко зарыться в снег, а после умереть от переохлаждения, зато с остуженным лицом, разгоревшимся из-за неконтролируемого стыда. Но Антон лишь тихонько закрыл за собой дверь и, шумно сглотнув, спросил:       — Товарищ старшина, можно обратиться?       Говорить с Арсом Шастун не готов, но с товарищем старшиной — вполне. С, по сути, незнакомым человеком намного проще, чем с тем, от чьего имени сердце начинает биться чаще, дыхание перехватывает, а руки начинают несильно трястись, кем изрисованы и исписаны почти все страницы личного дневника, изначально предназначенного для рассказа о своей жизни, кто с самого начала до мурашек по спине и хруста собственных пальцев пугал одним взглядом, но одновременно манил и притягивал, выглядя грациозно, важно и мужественно в любой ситуации.       — Можно, — после затянувшееся паузы всё-таки ответил Попов, не отводя взгляд, отложивший бумаги в сторону и сконцентрировавший всё внимание на дрожащем прямо перед дверью Антоне. Шастун замешкался, заметался между «остаться стоять?», «присесть?», «что говорить?» и «что делать?» и, не выдержав давящей тишины, запинаясь произнёс:       — В-возьмите, пож-жалуйста, т-товарищ стар-ршина.       Дрожащими руками Антон достал из сумки блокнот, чуть не выронив его, и открыл на последней странице. В глаза бросились две строчки, дописанные после записи за двадцать первое число посередине следующей страницы:

Я Вас вас тебя люблю тебя, Арсений Арс!.

Я люблю тебя, Арс

Шастун перелистнул пару страниц назад, открыв на записи за двадцатое число, которую он полностью посвятил произошедшему с Оксаной. Пробежался глазами по тексту, удостоверился, что всё в порядке, и наконец протянул Попову блокнот. Тот аккуратно взял его, как какую-то очень хрупкую вещицу, и стал внимательно вчитываться. Голубые глаза быстро бегали по строчкам, с каждым мгновением становясь всё тусклее, всё сильнее напрягалась челюсть, брови сводились к переносице, сжимались пальцы, скрепя неповинными листами. Арсений пропитывался чувствами, таящимися в, казалось бы, таких простых словах, выведенных обычной ручкой в обычном блокноте простым неумелым солдатом. И он то напрягался, то чуть успокаивался, то переживал, то волновался, и в глазах отражались, помимо по-девичьи аккуратного почерка, сотни разных эмоций, которые Попов старательно пытался скрыть за серьёзным лицом. Но Антон всё прекрасно видел и нервно теребил кольца на пальцах, ковыряя пол мыском сапога. Наконец, голубые глаза остановились. Они замерли, уставившись в одну точку, и Шастун, не видя страниц, моментально понял, на какие строчки они смотрят. Страх и волнение тревожным колокольчиком застучали в горле, перекрывая кислород, со лба по виску, приближаясь к подбородку, стекла капелька холодного пота и бесшумно сорвалась, приземлившись на мокрые ладони, ноги подкосились, вдруг размякнув и ослабев, будто из-под них резко выдернули пол. Антон чуть в обморок не свалился, когда Арсений, аккуратно закрыв и положив на край стола блокнот, поднялся со своего дубового кресла и медленно подошёл почти вплотную. Голубые глаза метались, нервно цепляясь за каждую деталь на лице напротив, а губы тянулись, выпрямившись в тонкую линию в нерешительности. Шастун не двигался, боясь даже вздохнуть, и терпеливо ждал. Своей смерти или ответных слов — ему было неважно. Он просто ждал. И глаза сами собой зажмурились, когда жилистые руки потянулись к лицу, а после удивлённо открылись, округлились даже, когда эти же руки нежно обхватили щёки и притянули к себе. И прямые губы Арсения легонько коснулись пухлых губ Антона, нерешительно, спрашивая разрешения, и стоило им почувствовать неуверенный ответ — вцепились с жаждой, как после слишком долгой разлуки, но совсем не больно, наоборот, аккуратно и нежно, шумно причмокивая, оглаживая вёртким языком чужое нёбо и просто умело любя. Горячие руки полезли под гимнастёрку, обжигая чувствительную кожу, щекоча вздрагивающий плоский живот ловкими пальцами и медленно продвигаясь к худой груди. А Шастун шёл навстречу, выгибаясь и придвигаясь ближе, расстёгивая длинными трясущимися пальцами в кольцах пуговицы чужого кителя. Было жарко, обжигающе, желанно, необходимо… Вдруг, как выстрел незаряженного пистолета, за дверью раздался скрежет. Будто кто-то царапал дерево когтями. Попов мгновенно отстранился и почти испуганно уставился на дверь, попутно застёгивая пуговицы кителя и укладывая взъерошившуюся чёлку. Антон нервно потянулся к винтовке, стоящей у стола, и направил дуло на дверь. Арсений, без слов поняв его, бесшумно подкрался, аккуратно обхватил ручку и резко дёрнул на себя, мгновенно открыв и застав незваного гостя врасплох. В комнату, пискнув, ввалился Мухтар, а позади него застыла удивлённая и смущающаяся Оксана. Она быстро оттянула пса назад, вытащив из комнаты, и стала извиняться:       — Ох, простите, Арсений Сергеевич, мне очень жаль. Просто я долго не решалась постучать, и Мухтар, видимо, решил мне помочь. Простите.       — Спокойно, — тон у Попова был ровный и чёткий, будто только что он совсем не целовался с другим парнем по-французски и не ласкал его грудь под гимнастёркой. Шастун даже как-то замялся, с трудом заставив себя выйти вперёд и опустить винтовку. Слова сами вырвались из лёгких:       — Зачем пришла?       Прозвучало грубо, будто Антон пытался отмахнуться и поскорее избавиться от Оксаны, отчего в памяти невольно всплыла та её печальная улыбка и дрожащий голосок, тщетно пытающийся казаться уверенным: «Ты сторонишься меня?». Шастун шумно сглотнул и прикусил нижнюю губу.       — Вас Дмитрий Темурович звал. Обоих. К себе в кабинет, — она выдержала долгую паузу, ожидая ответа, и, не дождавшись, смущённо продолжила: — Ладно, мне идти надо. Мухтар, рядом!       Пёс послушно выполнил команду и, без секунды промедления, подошёл к Оксане и стал следовать за ней. Антон и Арсений переглянулись. Любовь придётся отложить. В кабинете у Дмитрия то ли от витающей в воздухе атмосферы, то ли от слишком хорошей теплоизоляции было душно. Так душно, что даже вечно официальный Попов снял фуражку, оттянул галстук и расстегнул верхнюю пуговицу кителя, а сидящий у смущённо уткнувшейся в книгу Оксаны Мухтар шумно дышал ртом с вытянутым языком. Дмитрий, будто находящийся в каком-то поле, защищённом от жары, спокойно сидел в кресле за идеально чистым столом, ничуть не потея и не краснея, и потирал уставшие глаза, аккуратно отложив очки. Вздохнув и медленно подняв взгляд, он наконец заговорил:       — Так ты, Шастун, хочешь перевестись к Арсению?       Антон моментально поменялся в лице: оно вытянулось, брови приподнялись, глаза округлились, а рот приоткрылся в недоумении. Он хотел что-то сказать, как-то оправдаться, но мысли будто нарочно покинули голову, поэтому просто закрыл рот и уставился на Оксану. «Она снова рассказала, — промелькнуло в мыслях, — прям какой-то личный доносчик Дмитрия Темуровича».       — Спокойно, я просто спросил, — попытался разрядить обстановку Дмитрий, подняв очки со стола, протерев их какой-то салфеткой и надев обратно. Шастун беспомощно перевёл глаза на Арсения, но тот сам смотрел изумлённо, пристально, почти не моргая и без слов спрашивая: «Что?». Поэтому Антон, нервно вцепившись в кольца и прочистив горло, попытался объяснить:       — Ну, я, — Он сглотнул и как-то криво кивнул, — Да, я хочу работать с Арсением. Помогать, там… С чем-нибудь… — Язык начинал заплетаться, а оправдания — заканчиваться, даже толком не начавшись. Шастун опустил голову и уставился в пол, пропитанный льющимся с него потом.       — Оксана и до тебя как-то справлялась, так что отпускаю, — Дмитрий ловко подписал какой-то документ и придвинул к краю стола, — Но, чтобы было честно, подыщи в списках новеньких достойную замену себе, — Он подмигнул, улыбнувшись, и уткнулся в какие-то бумаги, показав, что разговор окончен. Антон даже не заметил, как на лице растянулась лучезарная улыбка, и с трудом сдержался, чтобы не запрыгать от счастья. Теперь их чувства взаимны, теперь они будут намного ближе, теперь они будут намного счастливее.