Солдат, сразись же за любовь!

Куча различных бумаг — от совсем ненужных, до важнейших документов, — пустая грязная кружка, разбросанные повсюду ручки и карандаши, какие-то папки, несколько книг и нависший над этим всем уставший Арсений. Лицо испещрено старящими его морщинами, под пустыми, горящими только безграничной усталостью голубыми глазами, отражающими бардак на столе, — огромные чёрные мешки, указывающие на явный недосып, и выраженные скулы со впалыми щеками, показывающие нездоровую худобу. В Попове из живого — только тяжёлые вздохи и редкое невнятное бормотание. Но он всё равно упорно продолжал жить и, более того, работать. К бумагам прикасаться Антону он запретил, поэтому Шастун взял на себя уборку кабинета: старательно протёр все полки и книги, стоящие на них, заправил скромную скрипучую койку в углу, вымыл полы, вычистил винтовку и робко приступил к столу. Приподнял какую-то бумажку, чтобы протереть под ней пыль, и тут же одёрнул руку, услышав злобный рык Попова:       — Не тронь!       Антон сделал неуверенный шаг назад. Тёмно-зелёные глаза внимательно всматривались в уставшее лицо Арсения, в его позу, в его поведение, в самые мелкие и ускользающие детали, раскрывающие всё, что Попов хотел бы утаить. Шастун вымотано опустился на койку, стараясь не издавать лишних звуков, и открыл дневник. Глаза сами зацепились за строчки на последней странице: «Не могу поверить, но всё получилось. Всё взаимно. Я люблю его, а он — меня». «Люблю». Слово, как пластинка на сломанном проигрывателе, застряло в голове и всё крутилось, пока Антон наконец не понял. Арсений любит его. А значит согласится почти на всё ради него, даже на отдых. Рука неаккуратно из-за неудобного положения вывела пару строк на следующей странице: «Арсений очень уставший. Аж огрызается, мудила. Но я вроде бы представляю, как ему помочь, так что буду пробовать. Надеюсь, это моя не последняя запись».       — Арсюш, — решившись, негромко позвал Шастун. Попов без интереса поднял голову, уставившись как-то слишком пристально, даже прожигая. — Может, прогуляемся?       Арсений опустил глаза и крепко задумался, будто вопрос требовал всей его концентрации и каких-то давно забытых знаний. Антон начал нервничать:       — Ну, ты же весь в работе, а так хоть свежим воздухом подышишь, там… Развеешься, не знаю…       — Ты мне Алёну напоминаешь, — вдруг ухмыльнулся Попов. Шастун вцепился в него по-детски любопытным и изумлённым взглядом, говорящим намного яснее любых слов.       — Же… — Арсений запнулся, — маму Кьяры. Дочки, — на всякий случай пояснил он. Но Антон спрашивал совсем не об этом. Тот разговор он помнил наизусть, прямо как и слова Дмитрия: «— А как их зовут? — Дочку — Кьяра, а же… Вернее, её маму — Алёна. Да что мы обо мне всё? У тебя как, девушка есть? Или, может, жена? Дети?» Шастун хотел знать, чем он похож на Алёну. Но, решив не тревожить и так нервного Попова, просто перевёл тему:       — Ну так, гулять идём?       — Да, пожалуй, — Попов выдержал долгую паузу, задумавшись о чём-то, — Серёжу давай навестим.       — Да, давай, — Антон облегчённо вздохнул, и они вышли из кабинета. Холод покалывал щёки, красил их ярко-красным и рисовал узоры на окнах. Слабый ветерок подхватывал его и разносил, колебля волосы и длинные подолы. Сугробы снега, лениво лежащие на земле, тянулись за ним, будто пытаясь сбежать, и снова падали без сил. Одинокая берёзка над единственной могилой в пустом поле мирно покачивалась, послушно следуя приказам слишком важного слабенького ветерка. В пустых голубых глазах отражался бесконечный синий снег и усыпанное им надгробие с давно знакомым именем: Матвиенко Сергей Борисович. Шастун не знал этого человека, и всё, что их по сути связывало — это то дерзкое задержание и суровое предательство. И Арсений. Арсений, знающий Сергея намного дольше Антона, любящий и ценящий его как хорошего друга, просто помнящий и тихо незаметно скорбящий. Шастун неспешно перевёл взгляд с понурого Попова на одинокую могилу, и в памяти вдруг всплыл тот яркий, почти светящийся преданный взгляд шоколадно-карих глаз, а сразу после — безвольный труп в ногах, тонущий в собственной крови. Ирина не заслуживала смерти, но судьба — жестокая и беспощадная судья, играющая по своим правилам, — решила разбить хрустальную вазу и без того потрескавшейся души, превратив её в ничто. Дрожащие от холода руки сами потянулись к блокноту и неровно вывели маленькую часть накопившихся мыслей на бумагу: «Навестили с Арсом могилу Сергея. Думаю, было бы неплохо поставить рядом надгробие для Иры, а ещё лучше найти и захоронить тело. Хотя, блять, оно наверное уже давно сгнило. Значит просто надгробие. Уж этого она точно заслуживает». Арсений искоса глянул на Антона, будто собираясь что-то сказать, но резко одёрнул себя и вновь уставился на надгробие. Но Шастун его будто слышал, слышал эти не прозвучавшие слова, бесформенные, прозрачные, немые, не существующие и искренне желающие стать реальными, слышимыми и услышанными. Поэтому он закрыл блокнот, убрал его обратно в сумку и достал тушёнку. Ту самую, которую забрал у Оксаны, когда признавался ей, что хочет работать с Поповым. И ведь совсем про неё забыл. Постоял ещё пару секунд и наконец протянул банку Попову, смущённо пояснив:       — Ты мало ешь.       — А ты прям много, — парировал Арсений, улыбнувшись, — поэтому делим.       Антон удивлённо уставился на него. Мыслей рылось в голове чрезмерно много, но, как назло, ни одна не могла сформулировать ответ. «Так я же в столовку хожу, а ты — нет, — выдумывал Шастун, — нет, глупо. Он же точно намекает на что-то. Типо, поесть вместе из одной банки — это так романтично? Фу, блять, сопли! Как я вообще, блять, додумался дарить ему тушёнку? Тушёнку, сука, консервы ёбанные! Бля-ять…». Пока Антон витал в облаках, Попов уже отнял у него банку и стал выковыривать из ниоткуда взявшейся походной вилочкой кусочки тушёного мяса. Он ел быстро и жадно, ненасытно, уплетая за обе щеки, насколько позволяло место во рту, и интенсивно жевал, будто боясь, что еду в любой момент могут отнять, но при этом умудрялся оставаться таким же непозволительно красивым, плавным, элегантным, ловким и в целом самим собой. Тем вечно прекрасным, идеальным, не вянущим цветком голубой розы, которого в гневе боялись даже опытные сержанты, поведавшие ни одну жестокую смерть. Шастун заметно вздрогнул, когда вдруг жилистая рука потянулась к нему и мягко опустилась на шею, нежно обвив её длинными пальцами, а затем резко сжалась и с силой притянула к себе, затягивая в грубый, требовательный, но аккуратный поцелуй. Не дав ничего понять, вёрткий язык Арсения ловко затолкал Антону в рот один кусочек, поделившись, и тут же отстранился. Попов уткнулся лбом в лоб Шастуна, смотря прямо в тёмно-зелёные глаза своими ярко-голубыми, преданными, как пёс своему хозяину, кристально, нереалистично чистыми для того, кто пережил не одну смерть и не одну жизнь сам погубил, и вдруг звонко рассмеялся. Антон невольно подхватил. Живой и яркий смех, такой несвойственный войне, всей этой окружающей тяжести и могиле прямо перед ногами, раздался на всю пустую снежную поляну. Сквозь смех, поджимая губы, чтобы хоть немного вздохнуть, Попов невнятно предположил:       — Серёжа там, наверное, смотрит на нас и блюёт!       — А чего это блюёт?       — Ну, он пидоров ненавидит, что, в общем-то, понятно. Вот и, наверняка, блюёт, — пояснил Арсений, невольно выпуская белый-белый пар изо рта, колюче опаляющий щёки холодом. Но Шастун не отодвигался, а наоборот старался быть ближе. К Попову тянуло, манило, притягивало, привлекало и вынуждало держаться рядом, лишь бы касаться, лишь бы чувствовать на себе холодное дыхание и слышать бархатный голос. Руки бесконтрольно потянулись к чужому телу и грубо схватили за грудки, сжав с такой силой, что, казалось, кожа на костяшках вот-вот лопнет, пухлые губы жадно и яростно вцепились в ледяные губы напротив, причмокивая, играясь языком, кусая до крови и утопая без остатка. Без памяти, будто пьяные в слюни, непонятным образом сдерживаясь, они добрались до кабинета. Хлипкая койка громко жалобно скрипела, почти что человеческими словами умоляя то ли о пощаде, то ли прекратить, и полностью заглушала постанывающего Антона. Он до крови кусал губы и непрестанно лез в удушающие поцелуи, из последних сил пытаясь сдержать вырывающиеся стоны. И будь они где-нибудь в тихом укромном месте, где их никто не услышит, не найдёт и не осудит — он кричал бы во всё горло, но они были в тесном для двоих людей кабинете, отделённом от наполненного идущими по своим делам солдатами коридора всего лишь непрочной дубовой дверью с кучей щелей, поэтому Шастун упорно старался молчать. Руки сами тянулись к усыпанным родинками плечам нависающего над ним Арсения, цеплялись, как за последний патрон, впивались, царапали и тут же резко отстранялись, стоило гладкой коже под пальцами немного погрубеть. В голове сразу всплывала картинка с теми ужасными ранами, и Антон терял весь мир, проваливался в бесконечность и забывал как дышать. Но новый сильный толчок отрезвлял, возвращал в реальность и выбивал из лёгких весь оставшийся воздух, тихим скулежом просачивающийся сквозь плотно стиснутые зубы, и руки вынужденно хватались за чужие локти, держась крепко-крепко и не отпуская. Хотелось ближе, хотелось больше, хотелось прижаться всем телом и блуждать руками по всей сильной израненной спине, от плеч до поясницы, но, казалось, любое малейшее прикосновение к шрамам — и Попова пронзит адская жгучая боль, а зажившие раны вновь откроются, и из них польётся тёмная-тёмная кровь. Поэтому Шастун не позволял себе отключаться от реальности, не позволял погружаться в Арсения с головой и забываться, старался контролировать себя и заметно вздрагивал от мелькающих перед глазами воспоминаний, смешивающихся в непонятную кашу с настоящим. И вдруг всё прекратилось, Попов остановился. В тёмно-зелёных глазах блеснул очевидный вопрос, губы успели лишь дрогнуть, пытаясь озвучить его, как жилистые руки схватили тонкие Антоновские запястья и уложили их на испещрённую шрамами спину. Шастун тут же попытался убрать руки, но Арсений резко, болезненно толкнул, выбив громкий стон и вынудив длинные пальцы поцарапать прям поверх старых заживших ран, а после продолжил в привычном темпе. И тогда Антон сдался. Позволил себе забыть обо всём, позволил ногам крепко сжимать чужую талию, позволил рукам вольно блуждать по чужой спине и терзать её, позволил организму расслабиться. Теперь Попов лез к нему с поцелуями и закрывал рот ладонью, пытаясь заглушить, хотя Шастун видел его насквозь и точно знал: Арсению не хотелось его затыкать. Но мир жесток, и удовольствия с искренним счастьем он не терпит.       — А этот откуда? — с искренним любопытством поинтересовался Антон, указав на кривой шрам возле пупка. Попов мягко усмехнулся, улёгся поудобнее и, уставившись в потолок так, будто там показывали картинки тех событий, начал рассказывать:       — Когда был ещё совсем мальчишкой, я разозлил соседскую собаку. Она была на цепи. Думал, ничего не случится, а цепь порвалась, и собака побежала на меня. Я, конечно, испугался, сразу ринулся к ближайшему дереву, но упал. А собака подпрыгнула в этот же момент, и пролетала прямо надо мной и в овраг.       Оба засмеялись, тихо и непринуждённо, с любовью смотря глаза в глаза. Шастун без упрёка напомнил вопрос:       — А шрам-то откуда?       — Упал на какой-то осколок.       Они снова рассмеялись. Арсений стыдливо прикрыл глаза рукой, а после убрал её и уставился на Антона. Повисла тишина, нарушаемая только еле слышными шагами из коридора и тихим дыханием. Шастун с интересом, будто в первый раз, внимательно рассматривал красивое лицо напротив: низкие брови, прячущие под своей тенью блестящие ярко-голубые глаза, смотрящие так же внимательно и пристально, синяки от недосыпа, ровный нос, колючая щетина, покрывающая чуть впалые щёки и прямые искусанные губы, растянутые в расслабленной улыбке. Антон смотрел долго, был готов рассматривать хоть целую вечность, но даже её ему не хватило бы, чтобы налюбоваться слишком, до невозможности, чересчур красивым Поповым. И, будто читая мысли или понимая всё без слов, тёплая жилистая рука легонько коснулась худощавой груди, медленно поползла вниз, собирая каждое ребро, остановилась на впалом животе и улеглась, как долго искавший своё место кот. А затем вдруг вскочила, направилась обратно вверх, свернула к плечу, проползла до локтя, остановилась на мгновение, спустилась по предплечью и наконец обвила свои пальцы с чужими. Голубые глаза изучающе впились в кольца, рассматривая их с неподдельным интересом и любопытством, отчего у Шастуна воздух перестал поступать в лёгкие, а сердце временно сделало передышку. Ещё немного помолчав, прямые губы всё-таки дрогнули, решившись спросить:       — Где ты их столько взял? Раньше не носил же.       Арсений перевёл взгляд на лицо Антона, ожидая рассказа или хотя бы краткого ответа. Шастун неуверенно прочистил горло, поднял руку выше, давая рассмотреть все кольца, и наконец начал:       — Ну… Вот это, — он указал на скромненькое колечко на безымянном пальце правой руки, — Ирино. А остальные — других умерших молодожёнов. Всяких, кого встречал. После её… смерти… я решил хранить память о чьей-то любви у себя на руках.       — Ахуеть, — еле слышно бросил Попов, пока Антон собирался с мыслями.       — Кстати, — вдруг вспомнил он, — у меня же не только эти кольца. Их целая коробочка! И я помню одну очень красивую пару, у них были кольца с надписями… Давай покажу!       Шастун вдруг загорелся, как лучик солнца в кромешной тьме, быстро перелез через Арсения и стал одеваться с рекордной скоростью. Попов же только усмехнулся и неспешно, будто подражая только вышедшему из спячки ленивому медведю, тоже принялся натягивать на себя вещи. Небольшая коробочка, когда-то бывшая шкатулкой, вмещала в себя, кажется, десятки колец. Они сверкали и блестели, почти вынуждая щуриться, и каждое в своём сиянии таило печальное отражение прошлого. Антон довольно долго рылся в них, прекрасно отличая друг от друга и ища какие-то конкретные, а Арсений только пялился удивлённо, раскрыв рот, и явно не понимал, как во всех этих идентичных кольцах можно было видеть различия. Ровно так же, как Шастун не понимал различий коридоров бункера. Наконец, в его руках оказалось два кольца: одно чуть больше, другое — меньше. Они блестели чистым серебром, определённо стоили немало, и Антон точно помнил, что нашёл их в каком-то богатом райончике, куда они с Оксаной забрели во время очередной разведки ещё осенью. Было холодно, шёл ужасный ледяной ливень, дул сильный ветер, и они решили спрятаться где-нибудь, пока погода не смилуется и не утихнет. Зашли в ближайший дом и обнаружили там два трупа на кухне: молодую парочку с простреленными лбами, держащуюся за ручки. Шастун тогда с трудом отогнул их окоченевшие пальцы и стянул с них кольца, надел женское на мизинец на левой руке, где оно слегка болталось, но на другие пальцы и вовсе не налезало, а мужское, которое оказалось ему как раз — на безымянный той же руки. Он мотнул головой, отгоняя неуместные воспоминания, и присмотрелся к давно изученным кольцам. На том, что чуть побольше, на мужском, была выгравирована аккуратная надпись: «Я люблю тебя», а на том, что чуть поменьше, на женском, ответная ей: «Я тебя тоже». Недолго думая, Антон протянул Попову кольцо чуть поменьше, а сам снял Ирино с безымянного правой руки, отложил в коробочку, и натянул подходящее мужское на его место. Арсений поступил так же, и они молча, без слов и договорённостей, переплели пальцы с кольцами. Попов окончательно стал новым, полноценным, по возможности счастливым для войны этапом в жизни Шастуна. И Антон хотел надеяться, что Арсений останется не пройденным этапом навсегда.

***

С тех пор прошло всего несколько дней. Новобранцев было совсем немного и среди них никто Оксане в новые партнёры по разведке либо не подходил, либо не хотел, поэтому Шастуну приходилось из раза в раз мяться перед Дмитрием, что-то неуверенно мямлить и оправдываться, а после выслушивать какой-нибудь шутливый, добрый укор и с красным лицом вылетать из кабинета. Он прикусил губу, отрезвляя уже туго соображающий от усталости мозг. А ведь раньше Антон и подумать не мог, что уборка может быть такой выматывающей и тяжёлой. Он смочил в наполненном водой ведре тряпку, смывая с неё пыль, выжал, насколько получалось, и принялся протирать письменный стол. На этот раз Попов не нервничал и даже не отвлекался от работы: всецело доверял Шастуну и точно знал, что он вернёт каждый документ на своё место с точностью до миллиметра. Вдруг сосредоточенную тишину пронзил бархатный голос Арсения, звучащий подозрительно бодро и восторженно:       — Подожди минутку, я тебе кое-кого приведу!       — Погоди… В смысле? Ты — мне? Не я тебе? — запоздало среагировал Антон. Но вместо ответа Попов только легонько хлопнул дверью и, судя по доносящимся из-за неё звукам, быстро ушёл куда-то. Шастун перевёл ничего непонимающий взгляд на стол Арсения, а именно — на документы, с которыми он работал. Это были резюме, очевидно, новых солдат. «Кое-кого приведу», — мысленно повторил слова Попова Антон и мягко опустился на внушительное кресло. Аккуратно, почти невесомо подобрал бумаги и стал откладывать одну за другой, бегло проходясь тёмно-зелёными глазами по схожим, неоригинальным фамилиям. Как вдруг, «Шастун». Антон сначала ничего не понял, перечитал ещё раз, протёр глаза и снова перечитал, вчитался, просмотрел каждую буковку и с сомнением двинулся дальше: «Виктория Андреевна». Перечитал всё снова: «Шастун Виктория Андреевна». На лице расползлась радостная улыбка, глаза заслезились, засеяли надеждой и лёгким сомнением, опустившись на приложенную к документам фотографию сестры. И будто подгадав момент, Арсений широко распахнул дверь и пропустил вперёд красивую зеленоглазую брюнетку. Улыбаясь, она безумно походила на Антона, потому что они оба унаследовали улыбку их общего отца. И Шастун не смог сдержать слёз, вновь увидев её. Он сорвался с места, как бешеный пёс с цепи, умудрившись с грохотом уронить громоздкое кресло, и крепко-крепко обнял сестру, которую уже считал мёртвой. Её нежные руки, успокаивающие в детстве заботливыми прикосновениями, легки на дрожащие плечи, и Антон почувствовал их тепло даже сквозь ткань гимнастёрки.       — Блять… — дрожащим шёпотом сорвалось с пухлых губ, — я думал… Я… Ты…       Сердце колотило так сильно, что казалось оно вот-вот выпрыгнет из грудной клетки и поселится у Вики, рядом с её сердцем. Лёгкие будто вовсе забыли как дышать. Ладони нещадно потели. Мысли пульсировали, по сути копируя друг друга, повторяя и говоря об одном и том же. О том, что Шастун невероятно счастлив. Он сильно прижимал Вику к себе, будто её могли отнять у него, украсть, и опомнился только тогда, когда к ним подошёл Попов и предложил:       — Ну, мы, кажется, нашли новую партнёршу Оксане, да?       — Кто такая Оксана? — поинтересовалась сестра, отлипнув от Антона и наконец глотнув воздуха.       — Это девушка, с которой я… — начал объяснять Шастун, как вдруг запнулся. Перед глазами всплыла картинка тех событий: раскрепощённая обнажённая Оксана, небольшой склад, заполненый ею, её эмоциями, чувствами, переживаниями, и громкая яростная метель за громоздкими воротами.       — С которой я… — повторил Антон, пытаясь привести мысли в порядок, но картинка стала ещё чётче. Он вспомнил те ощущения, те томные вздохи и тихие стоны на ушко, те царапающие спину ногти, сжимающие талию бёдра, то тепло. Тёмно-зелёные глаза с мольбой о помощи устремились на Арсения, но тот контрольным выстрелом в голову прошептал одними губами, так, что бы понял только Шастун:       — Переспал.       «Оксана — это девушка, с которой я переспал» — мысленно повторил всё Антон и чуть ли не рухнул на колени от нахлынувшей неловкости и вины. Вика уставилась на него удивлённо, уже открыла рот, чтобы что-то спросить, но вдруг заговорил Попов:       — Девушка, с которой он искал и спасал раненных солдат.       — А теперь она, что, одна? — сестра явно заинтересовалась предложением Арсения.       — Да, а я ушёл к нему в помощники, — Шастун кивнул на него, выдавив подобие улыбки.       — Познакомишь нас? — обратилась к Антону Вика, засеяв ярче любого солнца. Её глаза заблестели, загорелись любопытством и предвкушением, губы растянулись в тонкую линию, сдерживая тонну вопросов, готовых в любой момент вывалиться нескончаемым потоком. Она чуть ли не прыгала от нетерпения, как ребёнок, ждущий обещанную конфетку, и старательно прятала руки за спиной, чтобы не начать по-детски дёргать «взрослых» за рукава и хлопать в ладоши. Несмотря на боевой нож, на всякий случай прикреплённый к портупее на ноге, Шастун каждой клеточкой тела ощущал, что вооружена была только его сестра. Вооружена этой лёгкостью, беззаботностью и детской невинностью, которых так не хватало, и о которых все забыли во время войны. На плечо вдруг упала родная рука Арсения, которую Антон узнал сразу, другая — на плечо Вики, и он, аккуратно подталкивая, повёл их в кабинет Дмитрия. И вновь эта дверь. За эти жалкие пару дней Шастун не раз стоял перед ней, не раз стучал в неё, и не раз вылетал за неё, в коридор, с красным-красным лицом. От пота на руках кольца стали немного сползать, губы сами собой поджались, плечи опустились, наклонившись вперёд, спина сгорбилась. Хотелось сбежать, но ноги тоже еле-еле держали, подгибались и тряслись, а за спиной стоял Попов с сестрой, преграждая путь, поэтому оставалось только постучать. Даже сжатая в кулак рука предательски дрожала, и Антон молился, поднимая её, что бы никто не заметил. Как вдруг родная рука, которую Шастун никогда ни с чьей не спутает, несильно схватила его за плечо и легонько отодвинула назад. Арсений протиснулся вперёд и три раза чётко постучал, а после, не дождавшись ответа, открыл дверь и ввалился в кабинет. Дмитрий, писавший что-то, резко дёрнулся и поднял испуганные глаза, на удивление не скрывающиеся за очками, на вошедших в кабинет. Окинул их каким-то рассеянным взглядом, зачем-то перевернул листок, на котором и писал, отложил ручку и наконец приготовился слушать. Попов улыбнулся и указал на Вику, чуть отойдя в сторону, чтобы не загораживать её собой:       — Как и обещали, мы нашли нового партнёра, а точнее партнёршу, Оксане. Будьте знакомы, Шастун Виктория Андреевна, — он развернулся к сестре и указал на Дмитрия. — Позов Дмитрий Темурович.       — Отлично, — как-то отрешённо выдавил Дмитрий, уставившись на Вику всё таким же рассеянным взглядом.       — А где, кстати, Оксана? — поинтересовался Антон, влезший в разговор, осмотрев кабинет.       — А? Оксана? Она… — начал Дмитрий, как вдруг в дверь постучали, и с другой стороны послышался голос долгожданной Оксаны:       — Извините, можно войти?       — Да! — всё так же рассеяно бросил Дмитрий. Дверь медленно открылась и в кабинет робко вошла она, вся в снегу, удивлённая, а рядом терпеливо топтался Мухтар, то ли ожидающий чего-то, то ли просто не хотевший отходить. Все уставились на неё, как на необычную статую в музее, пристально и восхищённо, она же удивлённо приоткрыла пухлые губы и захлопала ресничками, непонимающе оглядывая каждого светло-голубыми изумлёнными глазками. Повисла неловкая тишина, нарушаемая только громким дыханием пса. И вновь, уже третий раз за день, Арсений взял всё в свои руки и спас ситуацию. Он быстренько представил Оксане Вику, объяснил всё, добился согласия и от девочек, и от Дмитрия на их совместную работу, пообещал разобраться с документами и, подхватив Шастуна под локоть, вылетел из кабинета, оставив этих троих и Мухтара самих знакомиться и разбираться со всем остальным. По коридору они шли молча, и это молчание резало кожу струнами, мучительно медленно натягивающимися и проникающими внутрь, в плоть, пускающими тонкие струйки крови, всё увеличивающиеся и увеличивающиеся. Попов смотрел вперёд, ни разу не бросал взгляда на Антона, но даже так он чувствовал всю суровость и ярость, таящиеся в ярко-голубых глазах с, казалось, красными бликами. Сглотнув вставший в горле ком и непроизвольно схватившись за кольцо, заменившее Ирино, ставшее символом их с Арсением любви, Шастун предательски дрожащим голосом спросил:       — Ты злишься из-за Оксаны?       Попов мгновенно остановился, будто его резко схватили за ноги и по колено погрузили под землю. Он всё ещё не смотрел на Антона, но почему-то чувство страха бешено колотилось в сердце, а разум навязчиво кричал о тревоге. Всё так же не оборачиваясь, смотря прямо, прожигая стену взглядом, Арсений тем самым страшным голосом, который Шастун слышал при их первой встрече, сказал:       — Скоро отбой. Иди лучше сразу в казарму.       — А может… Я с тобой посплю? Нам, вроде, было не тесно, да и…       — И как ты будешь объяснять остальным, где шлялся всю ночь? — парировал Попов, никак не пытаясь посмотреть на Антона. «Блять, какой же ты кретин! Конечно он не захочет спать вместе, он же в бешенстве!» — мысленно ругал себя Шастун, а вслух смог выдавить только жалкое, почти пищащее:       — Ладно, спокойной ночи. Не засиживайся долго над работой.       И застыл, провожая уходящего Арсения взглядом, смотря на его спину, мелькающую в воспоминаниях с теми ужасными ранами. Всё вокруг как-то потемнело, стены будто сузились, и Антон с трудом побрёл по одинаковым коридорам, шатающимся и расплывающимся, как после крепкой бутылочки доблестного самогона, еле-еле заставляя кипящий мозг вспоминать нужные повороты. Казарма нашлась достаточно быстро. Всё-таки время брало своё, и Шастун постепенно запоминал некоторые маршруты. Он долго простоял у двери, как перед кабинетом Дмитрия, почему-то не решаясь войти внутрь, но, прикусив губу, заставил себя и ввалился в комнату. Солдаты уже разместились, дожидаясь отбоя: кто-то разбирал какие-то вещи, кто-то играл в карты, кто-то просто болтал, а кто-то решил лечь пораньше. Вполне обычный распорядок, ежедневный, но Антон чувствовал себя каким-то лишним, совсем ненужным ни здесь, ни, теперь, где-либо ещё. Внезапная ссора с Поповым совсем выбила из ритма. Он прошёл вперёд, чудом не спотыкаясь о какие-то разбросанные коробки, оружие, одежду, ботинки и ещё всякий хлам, который вскоре наверняка уберут, пока товарищ сержант, ответственный за их роту, не придёт сообщать об отбое. Уселся за скрипучий стул единственного письменного стола в комнате, достал нетронутый за несколько дней дневник, бесцельно пролистал пару страничек и открыл пустую, собираясь сделать новую запись. Уже поднёс ручку к бумаге, на ходу вспоминая сегодняшнюю дату, как вдруг дёрнулся, вонзив наконечник в страницу и оставив жирное пятно, от неожиданно обратившегося к нему голоса:       — О, Тох, ты опять допоздна сидеть собрался? Чё ты там всё время пишешь вообще, а? Девахе письма, что ль? — солдат двусмысленно заулыбался, с каким-то бесстыдным намёком прищурив глаза. Щёки мгновенно заполыхали, как спичка, и Шастун тщетно надеялся, что они не покраснели или хотя бы покраснели не так заметно. Тёмно-зелёные глаза округлились и забегали, немо крича о бьющей подземным ручьём панике: «Что сказать?!», будто ответа попросту не существовало. Солдата, задавшего вопросы, Антон не знал, как и других членов роты, а они его, откуда-то, — да, из-за чего нервы натягивались ещё сильнее, рискуя вот-вот порваться.       — То-оха… — негромко позвал солдат, выуживая из нахлынувших мыслей. Молчание затянулось, думать дольше было уже нельзя, поэтому Шастун, слишком громко сглотнув застрявший в горле ком, всё-таки ответил:       — Ну, как бы, не совсем. То есть, нет, вообще нет, это не письма! Это что-то вроде личного дневника, чтобы было что вспомнить, — Он немного помолчал, не решаясь, но всё же добавил: — Или чтобы я оказался не просто безликим трупом, а личностью с историей жизни.       — О, понятно… А, кстати, ты же у Арсения Сергеевича на службе? Помощник какой-то там, да? Он же стрёмный пиздец, я как его вижу — сразу штаны мокрые. Шучу, не мокрые, но всё же!. А ты с ним прям работаешь! Скажи, как это? Он какой вообще? — солдату, казалось, слова Антона были до лампочки, он просто поддерживал разговор. Тогда зачем первый спросил — непонятно, поэтому Шастун, не зная, как отвертеться, вновь стал думать над ответом. Какой Арсений? Да любой почти, и Антон бы с радостью и полыхающим энтузиазмом рассказал о каждом известном ему Арсении, но нельзя. Половина всего этого — совсем не та строгая и пугающая личность, которым Попова все видят, и если об этом узнают, то можно будет сразу же попрощаться с непоколебимым Арсеньевым авторитетом, а вместе с этим и с Антоновым разговорчивым языком, если не с головой. Но с другой стороны, стоит ли нагнетать? Стоит рассказывать о том по-настоящему страшном Арсении, в одиночку отправившимся в самый центр военных действий Ленинграда ради мести за убитую дочку и то ли жену, то ли просто мать их ребёнка? Шастун так и не понял. Стоит лишний раз напоминать самому себе о тех чертах Попова, которые, будучи в отношениях, вспоминать совершенно не хотелось? Может, и не стоит, но тогда и рассказывать нечего, а солдаты ждут, таращатся по-детски любопытно и бессовестно прямо, чуть ли не в слух поторапливая вновь затянувшего с молчанием Антона. А в голове, как назло, только медленно катилось перекати-поле, изредка подпрыгивая на песочных кочках и останавливаясь, когда управляющий им ветер чуть ослабевал. Вдруг, засветив прямо в глаза ярким лучом надежды, в комнату вошёл товарищ сержант. Он тут же заверещал о беспорядке, требуя внимания всех солдат, и стал нудно и громко перечислять всякие правила поведения, ещё что-то добавлял про какие-то моральные ценности и совесть и ещё долго-долго ругался, строго смотря на понурые головы из-под густых низких бровей. Шастун тоже для приличия и чтобы не вступать в очередной конфликт смотрел в пол, старательно делая вид ужасного сожаления и раскаяния, хотя к беспорядку никакого отношения не имел. После послушно лёг спать под пристальным надзором разъярённого товарища сержанта, а как за закрывшейся дверью послышались удаляющиеся шаги — вскочил, уселся за стол и принялся писать: «29.01.1942. Давненько ничего не писал. Даже странно. Блять. Уже не помню, как писать всё. Так, ладно. Мы опять поссорились с Арсом и, кажется, снова из-за того же, из-за чего в первый раз. Если ту ссору, когда я узнал о его чувствах, можно назвать первой, конечно. Нихуя не понимаю, потому что мы вроде всё обсудили, я давал ему почитать мои записи и он вроде всё понял, но, видимо, не совсем. Да и я тоже чувствую это. Грудь будто сдавливает что-то изнутри, довольно-таки больно. То, что было между мной и Оксаной какое-то… Не знаю. Не прожитое будто. Ни мной, ни Арсом. Я не могу это отпустить, как, например, Иру. (Надеюсь, она там на небесах счастлива!) И это как-то беспокоит. Я прям серьёзно без единого, блять, понятия что делать. Думаю поговорить завтра с Дмитрием Темурычем об этом, он не раз выручал меня в подобных вопросах, и заодно поинтересуюсь у Вики о разведке и как ей там вообще. Да и спросить хочу, где она всё это время была, больше охуеть года! И. Стоп. Ебать, я понял! Я только что понял, почему Окс рассказала Дмитрию Темурычу о том… что между нами было. Он же, блять, помогает, ну конечно! Она, скорее всего, просила совета по поводу произошедшего у него, потому что тоже ведь не знала, что это было. Даже интересно, что он ей сказал. Да, завтра я обязательно наведаюсь к ним, поболтать нужно со всеми. И с Арсом тоже. Нужно помириться». Антон ненавидел ранний подъём чуть ли не больше самой войны, но выбора ему, как и остальным солдатам, не давали, поэтому уже который день приходилось сквозь дрёму подниматься под громкий голос товарища сержанта. Скрипучая неудобная койка обычно отталкивала, и даже мысли о сне на ней вызывали ноющую боль в спине, но каждое утро, когда из дверного проёма доносилось почти оглушающее «Подъём!» и недовольные вздохи солдат со всех сторон комнаты, хотелось плюхнуться обратно, накрыться тоненьким не греющим одеялом в попытке хотя бы представить тепло и просто продолжить спать. Шастун, ещё не проснувшийся до конца, рефлекторно, по старой привычке потянулся в сторону надоедливого голоса, пытаясь выключить его, как будильник, и чуть не свалился с койки. Солдаты хором загоготали, будто подражая лошадям, а товарищ сержант вмиг вспыхнул и стал злобно ругаться на Антона. Тот его не слушал, что, повезло уж, невозможно было понять по заспанному лицу, и был сосредоточен только на одном: на слипшихся ресницах. Они держались друг за друга, как умирающие вместе давние хорошие товарищи, и никак не позволяли глазам открыться, сколько бы Шастун ни тёр их и мысленно ни ругался. Наконец, сквозь начавшие медленно открываться веки просочились первые утренние лучики света, стали проявляться очертания мебели и лиц. Антон смог подняться, стараясь игнорировать ходящие по комнате смешки и назойливые взгляды солдат, начал неспешно одеваться и вдруг замер, всё-таки услышав слова товарища сержанта:       — Всё, хватит с меня! Каждое утро что-то выкидываешь! Я пожалуюсь Арсению Сергеевичу, пусть он с тобой и разбирается!       Сержант последний раз злобно окинул взглядом комнату и быстро ушёл, шумно хлопнув дверью. На мгновение Шастуну даже интересно стало, что выкинет Попов и как уверует товарища сержанта в том, что Антон понесёт наказание за своё «хамское» поведение, как вдруг вспомнил, что они поссорились. По спине пробежали ледяные мурашки, мгновенно взбудоражив сонное сознание. Нужно было срочно мириться с Арсением. Ещё одна из ненавистных вещей, входящих в обязательный порядок — столовая. Шастун стоял в, казалось, бесконечной очереди, которая так бы и двигалась вперёд, не приближаясь к пункту выдачи, пока ноги попросту не откажут, и он не свалится без сил на грязный пол. Но, вопреки наихудшим прогнозам, поблизости раздался голос повара, выдающего пищу: «Следующий!», определённо обращающийся к Антону. Шастун растерянно подошёл к стойке и с унылым лицом принял свою порцию овсяной каши и куска хлеба. Крупы он ни в каком виде не любил, а вот вечно голодный Арсений, почти не выделяющий времени даже на лёгкий перекус, уплетал за обе щеки всё, кроме рыбы и других морепродуктов. Под пристальным взглядом контролёров, выискивающих нарушителей порядка и следящих за тем, чтобы никакой хомяк не вынес из столовой еду, Антон уселся за пустой стол. Нужно было как-то пронести овсянку, чтобы помириться с Поповым, как тогда было с тушёнкой. Он внимательно следил за контролёрами, бросая хищный взгляд то на одного, то на другого, и напряжённо перемалывал кусок хлеба, определённо не стоящий таких усилий. «Отвлечь бы их…» — подумал Шастун, как вдруг прямо над ухом раздался громкий знакомый голос:       — О, Тох, ты чё тут один?       Солдат, вроде бы тот, что вчера заваливал вопросами, подсел рядом и уставился всё таким же искренним, но при этом поддельно любопытным взглядом.       — Хотя, ты же всегда один… Серый волк-одиночка, да? А ведь на сурового мужика не похож! Так, максимум «парень», а как мне кажется — вовсе «пацан». Тебе, кстати, сколько лет? — затараторил солдат, не давая вставить и слова. Казалось, можно было уйти и он продолжил бы разговаривать сам с собой, но у Антона возникла идея.       — Эй, слушай, — перебил он солдата, — не окажешь услугу? Мне позарез надо эту овсянку мимо контролёров протащить, прям срочно.       — А зачем? — вполне ожидаемый вопрос.       — Ну по-братски! — Шатун ответа не придумал, поэтому оставалось надеяться только на доброту этого солдата.       — Ладно, — всё-таки сдался тот, — как раз морду одному хую набить хотелось. Не упусти момент! — Он будто угрожающе щёлкнул пальцами, встал из-за стола и направился куда-то в глубь столовой. Антон даже поблагодарить мысленно солдата не успел, как послышались вопли, крики, маты, возня, как хором загудели все остальные в столовой, сбегаясь на зрелище, и как на суматоху отвлеклись оба контролёра, направившиеся разнимать драку. Запихнув остатки хлеба в рот и схватив кашу, Шастун пулей полетел из столовой и, вроде как, остался незамеченным. Дверь, ведущая в кабинет Арсения. Антон выучил её ещё лучше, чем ту, что ведёт в кабинет Дмитрия. Он помнил все царапинки, неровности, потёртости и — самое важное — запах Попова, пропитавший весь кабинет вместе с дверью. Помнил каждую детальку, каждую мельчайшую подробность, и единственное, что он помнил ещё лучше — это лицо Арсения. И всё равно не мог его нарисовать. Нерешительно сглотнув, Шастун быстро, почти не касаясь деревянной поверхности, постучал. От холодного выученного «Войдите!» по спине пробежали мурашки. Он аккуратно открыл дверь, будто боясь сломать её, и тихо, почти беззвучно вошёл, как отец ночью в детскую спальню. Ярко-голубые глаза, в отражении которых Антон видел себя, только синего и отзеркаленного, смотрели исподлобья с наигранной злобой, выдавая какими-то еле заметными чертами умиление и расслабленность.       — По поводу вчера…       — Ничего! — перебил Попов, выпрямив спину и посмотрев на Шастуна открыто, без капельки лжи, — это я вспылил. Ты не виноват. Давай забудем, ладно?       Если бы усталость была человеком, Антон без сомнений сказал бы, что это Арсений. Слишком трудолюбивый, слишком отдающий, слишком забывающий о себе. И Шастун готов вечно напоминать.       — Я к Дмитрию Темуровичу зайти хотел, спросить кое-что, и у Вики узнать, как дела. Не пройдёшься со мной? — предложил он, поставив кашу на стол перед носом Попова, — а потом поешь.       — А пройдусь! — тщетно пытаясь изобразить бодрость, отозвался Арсений, вскочил со стула и поплёлся следом за Антоном.