Солдат, сразись же за любовь!

Последний поворот — и вон он, знакомый длинный коридор, ведущий к кабинету Дмитрия. Только, что напрягло Антона, дверь почему-то была открыта. «Странно, — подумал он, — Дмитрий что, так устал, что дверь забыл закрыть за собой? Или у него гости? Может, тогда не стоит заходить?» Мысли путались, всё увеличиваясь с каждым шагом, гулким эхом отдающимся от стен узкого коридора, разрастались и темнели. Сердце глухо отстукивало где-то в груди, но по ощущениям — прямо в горле. Непонятная тревога нарастала с чудовищной скоростью, а никогда не ошибающееся пугливое сознание верещало о чём-то плохом. Арсений, кажется, ничего не замечал, видимо из-за усталости: ни почему-то нараспашку открытой двери в кабинет, ни нервных беспокойных движений Шастуна, ни напряжения, повисшего в воздухе. А Антон знал это напряжение. Знал эти эмоции, которые из всех знакомых ему людей смешивать с воздухом, заполняя пространство, могла только одна девушка. Он неосознанно ускорил шаг, оставив Попова вымотано плестись где-то позади, и целеустремлённо направился к открытой двери. Тревога в голове с каждым шагом била всё сильнее. Пять шагов до двери. Четыре. Три. Два. Один. Оксана с Викой стояли возле входа, игнорируя крутящегося в ногах и жалобно скулящего Мухтара, тщетно пытающегося помочь, и неподвижно пялились на Дмитрия, повесившегося посередине кабинета. Верёвка, привязанная к люстре, чуть шаталась, раскачивая труп, и глубоко впивалась в горло до крови, медленно капающей на пол. Шастун невольно коснулся браслетов, скрывающих шрамы от тугих верёвок на запястье. Тёмно-зелёные глаза нервно забегали по всему трупу Дмитрия: по безвольному бледному телу, по растрёпанной грязной одежде, местами испачканной в крови, по вытянувшейся шее с кошмарной кровоточащей раной, по худому мёртвому лицу, и остановились на пустых, безжизненных глазах, ещё открытых, но уже не выражающих ничего. Арсению нельзя это видеть. Антон ринулся к Попову, уже почти дошедшему до кабинета, схватил за плечи и настойчиво зашагал вперёд, вынуждая его переставлять ноги и послушно отходить назад.       — Нет, Арс, нет! Тебе нельзя это видеть!       — Что? В смысле? — Арсений наконец вернул равновесие и упёрся со всей силы, не давая себя сдвинуть. — Антон! Хватит!       Он вырвался из цепкой хватки и, быстро обойдя Шастуна, дошёл до кабинета. Будто пародируя Оксану с Викой, он замер на пороге и вдруг потухшими голубыми глазами уставился на Дмитрия. Тихо выругавшись, Антон подошёл к остальным, зашёл в кабинет и, протиснувшись мимо девушек, приблизился к столу. Поднял записку, лежащую так, чтобы любой вошедший сразу её увидел, и, стараясь контролировать голос, зачитал вслух:

«Если ты или вы это читаете, значит я убил себя. Долго думал, решался, и всё-таки сделал это. Прости(те), но я не могу мог так больше жить. Серёжа (Сергей Борисович Матвиенко) погиб из-за меня. Из-за того, что защищал МЕНЯ, из-за того, что Я неуспешно провёл операцию. Господи, Серёженька, я не хотел, миленький, мне так жаль. И теперь ты (вы) читаешь(те) эту сраную записку. От меня зависело много жизней и ещё много я мог бы спасти, но всё, больше не могу мог, пожалуйста, отпустите меня. Поэтому я написал своему знакомому из Пензы, он тоже врач, причём хороший, мы вместе учились. Его зовут Павел Алексеевич Воля. Он приедет в Москву и заменит меня. Мой последний приказ подчинённым разве я имею право?: верно служить Паше, так же как и мне.

Оксана, родная, милая моя, прости, пожалуйста, я знаю, тебе будет нелегко, но ты сильная девочка, ты справишься…»

Точка превратилась в запятую, огромной линией опустившись в самый низ листа. Видимо, тогда-то они с Арсением и зашли в кабинет, и у Дмитрия от неожиданности дёрнулась рука.

«…Делись с Пашей всем, так же как со мной, и прошу, поверь, с ним будет намного лучше, чем со мной. Береги Вику, она славная и хорошая, уверен, она поможет тебе всё пережить.

Сенечка, Сеня Арсений, не вини себя. Это полностью моё решение, никак не связанное с тобой. Прошу, прости меня. Если жизнь после смерти существует, я поговорю с Серёжей. Я скажу, что ты его простил, что больше не злишься, что тебе жаль. Только не держись за нас, ладно хорошо? Только иди дальше, вперёд, вместе с Антоном, и не оглядывайся на нас с Серёжей, ты понял? ИДИ, АРС, ИДИ! ЛЕТИ НА СВОИХ НЕВИДИМЫХ КРЫЛЬЯХ, ПОКОРЯЙ НЕБЕСА, СПАСИ РОДИНУ, БУДЬ ГЕРОЕМ! АРС!

Антон, Антошка, Антошенька, Тоша, береги себя. Разговаривай с Пашей, не бойся спрашивать его, как меня, не бойся рассказывать ему. Кошмары ещё снятся? Не забывай хорошо высыпаться (8 часов, помнишь?), нормально питаться (три раза в день!). Следи за собой, поглядывай на Арсения, удачи, малыш.

Не хочу наглеть, но Боже нет я не имею права я и так всех подвёл могу попросить одну вещь? Прошу, похороните меня рядом с Серёжей, под той же берёзкой, на той же полянке. Хочу знать, что он рядом, хочу извиниться и многое ему рассказать.

Это был тяжёлый год. Умоляю, все-все: мои подчинённые, Оксана, Вика, Антон, Арсений, да и Паша, простите и поймите меня. Прощайте».

И всё-таки голос задрожал. Шастун, стоило ему произнести последнее слово, обернулся на Попова. Тот всеми силами старался держаться гордо, невозмутимо, бесчувственно, но честные глаза выдавали искренний страх и отчаяние, в которые Антон готов был прыгнуть с головой, лишь бы вернуть красивому лицу не менее красивую улыбку, а этим самым глазам — блестящую радость и счастье. Как вдруг невольно зацепился взглядом за какое-то движение: Оксана резко развернулась и быстрыми, тяжёлыми шагами покинула кабинет. Шастун машинально окликнул её:       — Окс!       Но она уже ушла и ничего не услышала. Антон хотел было броситься за ней, ведь, потрясённая, она наверняка могла себе навредить, если вовсе не повторить за Дмитрием, как вдруг перед ним появилась Вика.       — Давай лучше я, — попросила она, — Оксана рассказала мне, что… между вами было. Так что…       — Давай лучше ты, — кивнул Шастун, закончив за сестру, и вновь вернулся к Арсению. Подошёл к нему, дождался, когда Вика скроется за поворотом, и с удивлением подловил повисшее на нём тело. Попов затрясся, задрожал, как от дикого мороза, и, кажется, заплакал. Дыхание сбилось, будто после изнурительной пробежки, сердце застучало чаще. Длинные пальцы аккуратно зарылись в мягкие каштановые волосы, поглаживая их, утешая Арсения, и пухлые губы сами собой приблизились к чужому уху, нежно прошептав:       — Я сообщу… об этом, — Антон выдержал затянувшуюся паузу, подбирая слова, — а ты пока иди в кабинет, хорошо? В смысле, в свой, конечно в свой, — зачем-то пояснил он, будто Попов был конченым идиотом.       — Да, я понял, — вяло кивнул Арсений, как-то робко отойдя на пару шагов. Они ещё пару долгих секунд смотрели друг другу в глаза, и Шастун отдал бы всё, чтобы в его любимых когда-то ярко-голубых глазах вновь загорелся свет, а после Попов шатко двинулся по коридору к себе в кабинет. Антон проводил его тяжёлым взглядом и замер, не зная, что делать. Куда идти? Кому сообщать? Стоит ли устраивать шумиху? Что вообще в таких ситуациях делают? Немного поразмыслив, Шастун двинулся в лазарет. Уже бывшие подчинённые Дмитрия и, считай, новые подчинённые Павла были предупреждены о печальной новости, а самого Дмитрия — Антон надеялся, что, как и умолял он в своей последней записке, рядом с могилой Сергея, — хоронили. Арсений сил прийти попрощаться с другом не нашёл, поэтому они сидели у него в кабинете на койке. Шастун нежно поглаживал сгорбившуюся спину, даже сквозь слой одежды ощущая все изгибы, неровности и шрамы. Царила оглушительная тишина, давящая и беспощадная, но никто не решался её нарушить, сил попросту не было. В какой-то момент, будто окончательно сдавшись, Попов вдруг рухнул Антону на колени, свернулся калачиком и замер, уставившись красными от слёз глазами в стену. Бёдра ощутимо заныли от непривычного возложенного на них веса, но Шастун не смел им подчиняться и терпеливо ждал, нежно поглаживая пушистые каштановые волосы. Тысячи вопросов вертелись в голове, почти больно отскакивая от стенок черепной коробки и медленно уничтожая кипящий от напряжения мозг, спускались к горлу, тщетно пытаясь вырваться, но застревали, потому что Антон прикусывал язык. Расспрашивать Арсения в таком состоянии — наихудшая идея. И Шастун сидел, терпел гудение в ногах и шум в голове, старательно делая вид, что всё хорошо, что на него можно положиться и что при нём можно показать слабость. Интересно, а при Алёне Попов мог так расслабиться? А сколько он жил один на базе, ещё до войны, держа всё в себе и показываясь остальным только в виде сильного, устрашающего, непобедимого старшины? Антон мотнул головой в какой-то глупой попытке отогнать мысли. Их было слишком много, он с ними не справлялся, и они чересчур выматывали. Настолько, что Шастун даже не понял, как вырубился.

***

Треск огонька свечи, стоящей на столе и освещающей кабинет, звучал приятно и спокойно, медленно выводя из объятий сна. Антон несмело открыл глаза, будто боясь внезапно ослепнуть, протёр их скорее по привычке, чем из надобности, и приподнялся на локтях. В комнате никого не было. Где Арсений? Что-то в глубине сознания, какое-то животное нутро, чующее свою пару, подсказывало, что Попов был где-то в кабинете Дмитрия или, по крайней мере, в его стороне точно. И без единой толики сомнения Шастун, мигом вскочив со скрипучей койки, направился туда. Брёл, не задумываясь, по длинному нескончаемому коридору, мимо спрятанных в непроглядной тьме ответвлений, точно зная дорогу. И ведь никак не мог запомнить, неужели всё-таки выучил? Но сонный мозг отказывался размышлять, еле-еле заставлял ноги передвигаться, лёгкие — дышать, а сердце — биться, и уж тем более не был настроен на какую-то дополнительную активность. И вот, наконец, впереди виднелась знакомая дверь в кабинет Дмитрия. Открытая. Что, за всё время её так никто и не закрыл или всем просто всё равно, не мешает? А в целом, и вправду, не мешает же. Стоит, открытая, в самом конце коридора, пускает в кабинет свежий воздух, с чего бы ей кому-то мешать? И Антону только в плюс — не нужно делать никаких лишних действий, просто ноги переставляй и дойдёшь куда надо. И он брёл, шаркая промокшими насквозь потом сапогами, — если бы Шастун не вырубился, обязательно снял бы их перед сном, — а дверь постепенно приближалась. Арсений должен быть там, точно там, определённо. Резко завернул, нетерпеливо желая поскорее увидеть почему-то ушедшего Попова, и с трудом удержался на ногах, инстинктивно вцепившись длинными пальцами в косяк. Тело Дмитрия, почему-то израненное, изуродованное, окровавленное, с явно сломанной шеей безвольно висело в петле, покачиваясь от несуществующего ветра. Ровно под ним, в луже то ли своей, то ли Дмитровской крови ничком лежал труп Ирины с неестественно огромным, но точно пулевым ранением в спине, прямо между лопаток, таким бездонным и чёрным, но при этом светящимся ярко-алым. По бокам от неё, — в изломанных позах, каких здоровый живой человек принять не смог бы, лежали Оксана с Викой. А над ними, понурый и отчаявшийся, возвышался Арсений без кителя. Обнажённую спину уродовали раны, свежие раны, кровоточащие, пульсирующие, будто живые, но никак не шрамы, и Антон готов был захлебнуться в собственных слюнях, доказывая кому-нибудь, что это невозможно, что всё это невозможно. Ни шрамы, отчего-то ставшие ранами, ни Дмитрий, почему-то изувеченный и всё ещё повешенный, ни Оксана с Викой, по неизвестным причинам мёртвые или скорее даже убитые, ни Ирина, вовсе застреленная в Воронеже уже почти как год. Как вдруг все разом повернули на Шастуна головы, широко распахнув глаза, с громким отчётливым хрустом сломанных костей. Оно и понятно, невозможно повернуть голову на 360 градусов, при этом не сломав шеи. По крайней мере, для человека. И они уставились, вперились своими огромными светящимися глазами, такими неживыми и уродскими, такими, какими они ни у кого из них никогда не были. И сказали, даже прорычали свистящим, будто от простреленного лёгкого, одинаковым голосом, одним единственным на всех, как у единого организма, но хором, точно каждый сам говорил:       — Антон.       Тело сковал ужас, грудь будто сжали тиски, перекрывая возможность дышать, а сердце наоборот заколотилось бешено, пытаясь вырваться из оков. Дрожь забила по всему телу, живот, казалось, загорелся изнутри, как от зажжённого прямо в желудке костра, а пальцы, наоборот, заледенели, будто опущенные в зимнюю реку. Ноги предательски подогнулись, не справившись с весом собственного хозяина, унизительно опустив его на колени. А глаза всё смотрели, горя, прожигая насквозь в какой-то тщетной попытке пробурить дырку Антону прямо между глаз, издевались. И страшные, безумные голоса повторились, уже громче:       — Антон!

***

      — Антон! — кричал знакомый голос. Шастун подскочил, тяжело дыша, и непроизвольно схватился за чужую руку. Над ним нависал Попов, одетый и целый, привычно уставший, вымотанный, с тусклыми, горящими разве что отчаянием глазами. Он незаметно облизнул сухие губы, чуть приоткрыл рот, потом нерешительно закрыл, снова открыл, вздохнул, присел на краешек койки и, наконец, сказал:       — Я ходил в кабинет Димы, забрать вещи. Встретить Павла, может. — Из груди вырвался тяжёлый вздох. — Перечитал записку… просто. В общем, — не осилив сказанных самим собой же слов, Арсений протянул исписанную бумажку Антону. Тот, ещё туго соображающий после кошмара, чуть дрожащими руками взял записку и забегал глазами по строчкам, ища какие-то изменения или подтексты. И нашёл. В самом низу, мелким аккуратным почерком сестры было выведено два кратких предложения:

Оксана ушла и забрала Мухтара. Я пойду пошла за ней.

Сердце, казалось, провалилось в бездну, далеко под землю, туда, куда не дотянутся даже длиннющие руки Шастуна. Пальцы задрожали сильнее, затряслись, с противным шелестом комкая бумажку. «Нет», — хрипло выдавило постепенно лишающееся рассудка сознание.       — Я отправлю за ними поисковый отря…       — Нет, я пойду! — перебил Антон, не желая слушать никаких других вариантов.       — Там метель, Шаст, — попытался отговорить его Арсений, наверняка прекрасно понимая — бесполезно.       — И что? Какая разница, я пойду или несколько людей? Погода лучше не станет! — Антон метался по кабинету, ища свою сумку, на нервах совсем забыв, что она осталась в казарме.       — У них будет машина, а тебе одному даже лошадь могут не выдать!       — Арс, я не хочу потерять Вику, как ты Дмитрия! — слова сорвались раньше, чем Шастун успел понять их смысл. Он замер с приоткрытым ртом и распахнутыми глазами, с ужасом наблюдающими, как любимое красивое лицо, изнеможённое, усталое, обессиленное, уродовалось душащим отчаянием. И — самое страшное — как тухли последние огоньки в единственных голубых глазах. Поток неразборчивых извинений полился гигантским водопадом, затапливая тесную комнатку и делая, кажется, только хуже:       — Нет! Нет, Арс, прости, я… Я не это… Нет! Прости…       — Ну, двум, может, лошадь и выдадут, — перебил его Попов пугающе спокойным, ровным, слегка твёрдым тоном.       — Что? — голос предательски дрогнул. Антон шумно сглотнул подступающие слёзы, моргая подозрительно часто.       — Шаст, я не хочу потерять тебя, как Диму, — слишком непринуждённым и стальным тоном ответил Арсений. Поднялся с несчастной койки, зашагал по кабинету, собирая вещи, идеально обтекая Антона, чтобы случайно не коснуться. И вмиг в воздухе повисла давящая неловкость, в горле как-то само собой пересохло, губы поджались, глаза забегали, пальцы затеребили кольца. Шастун поспешил уйти, зачем-то оправдавшись:       — Пойду тоже вещи соберу.       Уже открыл дверь, зашёл одной ногой за порог, как остановился, окликнутый:       — Можешь зайти, пожалуйста, в кладовку? Мне портупея новая нужна, там есть. Первая же дверь слева.       Антон кивнул скорее сам себе, поскольку Попов на него не смотрел, рылся в каких-то бумагах на столе, и скрылся за дверью. Оказалось, прямо по соседству с кабинетом Арсения находилась небольшая, даже маленькая пыльная кладовая. Вся заполненная, захламлённая, с каким-то жалким квадратным метром свободного пространства, от пола до потолка забитая ящиками с, видимо, запасным оружием и амуницией. Шастун закашлялся, замахал рукой перед лицом, пытаясь отогнать летающие в воздухе клубки пыли, и мысленно помолился не столкнуться ни с одним тараканом или ещё какой мерзкой тварью. Эту комнату вообще когда-то открывали? Он тяжело выдохнул и, неуверенный, что это возможно во всём этом бардаке, принялся искать портупею. Рылся, осматривался, ища жалкие кожаные ленточки среди кучи коробок патронов, запчастей, лезвий, как вдруг оглушительно громкий хлопок прямо над ухом и темнота. Кто-то закрыл дверь. Антон мгновенно ринулся к ней, дёрнул за ручку, но та не поддалась, дёрнул ещё раз — бесполезно, задёргал нервно со всей силы, но всё без толку. Заперто. Стал стучаться, кричать:       — Эй! Тут люди вообще-то! Откройте!       — Прости, Шаст. — Услышав голос Попова, Шастун чуть с ног не свалился. Почему? Зачем он это сделал? Зачем он запер его в кладовой? — Так для тебя будет лучше.       — Какой «лучше»?! Открывай давай, живо!       — Я отправлю за ними поисковый отряд, всё будет нормально!       — Не пизди мне! Никакой поисковый отряд не пойдёт за двумя людьми! Открой дверь, ёб твою мать!       — И так тоже будет лучше…       В щель под дверью, впускающую в комнатку единственный источник освещения — тоненькую полосочку света, с ярким звоном вкатилось кольцо, несколько раз покрутилось и гулко упало на холодный пол. Послышались отдаляющиеся шаги. Антон со всей силы затарабанил по двери кулаками, игнорируя боль от впивающихся в пальцы колец, закричал, срывая голос:       — Арс! Арс, блять! Арсений, сука! Стой! Открой ёбанную дверь! Арсений! Сеня, блять! Нахуй…       Ноги подогнулись, будто кто-то сзади ударил под коленями, и Шастун с неконтролируемым писком сполз по двери. По щекам хлынули дорожки жгучих слёз, сквозь стиснутые зубы навязчиво старались пробиться отчаянные вопли, но выходить удавалось только надрывным всхлипам. Сердце заболело, закололо так сильно, будто чья-то огромная ладонь сжала его до побелевших костяшек, а между пальцев вставили гигантские иголки. Антон старательно прислушивался: шаги всё отдалялись, гулким эхом отдаваясь от стен обычно переполненного, а сейчас совсем пустого коридора. И он остался совсем один, в давящей тишине, и никто ему не поможет, никто не вызволит из чёртовой пыльной кладовки. Шастун в очередной раз всхлипнул, вытер нос рукавом гимнастёрки и упёрся лбом в дверь, хлипкую дверь, вроде вовсе и не преграду, отделяющую его от свободы, от Вики. Помутнённый слезами взгляд упал на кольцо, трясущиеся руки бережно подняли его с пола и в глаза тут же бросилась выгравированная надпись «Я тебя тоже». Появилось резкое желание кинуть кольцо куда-нибудь подальше, чтобы оно затерялось среди этой кучи одинаковых коробок и ящиков, и поджечь всё к чертям, чтобы оно расплавилось и исчезло навсегда. Но нельзя. Оно принадлежало не ему, а той девушке, той паре, которая наверняка искренне любила. Которая даже жизни лишилась вместе. Которая отдала бы всё за свои чувства. Которая совсем не как они. Время ползло бессовестно медленно, нескрываемо издевалось, смеясь прямо в лицо. Антон сидел на холодном полу, уже не чувствуя задницы, и упирался острыми лопатками и затылком в твёрдое дерево двери, искоса поглядывая на дневник в ногах, исписанный кривыми надписями. Уже который раз перечитал: «31.01.1942. Блять. И ещё вообще все русские маты нужны, чтобы описать это. Арс запер меня в кладовке. Дмитрий повесился. Оксана куда-то ушла, а Вика пошла за ней. Я решил пойти за ними, но Арс напиздел я уверен про поисковый отряд. Да какой поисковый отряд пойдёт за двумя людьми, тем более не занимающими особо важных должностей? «Ищейки», так я называю всех, кто ищет потерявшихся солдат, и так пропадают не реже тех, кого ищут. Всем на них всё равно, они зачастую не спасают столько жизней, чтобы окупить все траты на них. А Арс затирал про какой-то поисковый отряд… И я наорал на него, он вроде бы смирился, а потом запер меня в кладовой. Сижу тут уже, не знаю, час точно. Писать пиздец неудобно, из освещения только щель под дверью, так что скрутился тут как ёж ебучий, в три погибели, при виде лисы. Ненавижу его. Эта сука ещё и кольцо вернула. А я только понадеялся, что всё будет нормально, Вика же нашлась, мы с Арсом кольцо с признаниями в любви нацепили! Охуеть, блять, мечтай Антон, мечтай и лети на сахарных пуках в радужную страну!» Чуть ниже, скачущими косыми буквами, отдельная надпись наискосок: «ВыПУсТиТе!!!». И ещё одна рядом: «Я УстАл». И ещё одна, ниже, последняя: «НенАвИжУ АрСЕнИя СЕню!» Подрагивающая рука неуверенно потянулась к дневнику, подняла его с таким усилием, будто он весил тонну, и аккуратно убрала в сумку. А иначе Шастун сошёл бы с ума, перечитывая вопли собственного нервного срыва. Как вдруг, без всякой на то причины, его накрыла злость, чистая ярость, не запачканная никакими другими эмоциями, подняла его мощным порывом на ноги, врезалась в дверь, ставшую такой хлипкой и немощной, и легко вызволила из заточения. Свет, непривычно яркий, вынудил прищуриться, пряча глаза за ладонью, а звонко упавший на пол вырванный из деревянного плена замок — вжать голову в плечи в тщетной попытке закрыть уши. Неужели это взаправду сделал Антон? Но удивляться времени не было, всё-таки с каждой секундой Оксана и Вика уходили всё дальше, причём неизвестно куда, поэтому Шастун убийственным смерчем тут же направился в казарку. Он должен, обязан найти их, хотя бы сестру. Без вариантов. Последний поворот длинного извилистого коридора — и огромная входная дверь высилась перед Антоном, а прямо рядом с ней, облокотившись на стену, показно сложив руки на груди и смотря этим своим фирменным вымораживающим взглядом, стоял Арсений. Шастун бы налетел на него, как коршун на примеченную добычу, разбил бы лицо, заставил бы захлёбываться в собственной крови, но даже времени тратить и стирать в мясо кулаки не хотелось. Попов этого не стоил, по крайней мере только не сейчас. И Антон уже собирался выйти, собирался открыть громадную дверь и направиться чёрт знает куда, слепо надеясь, что это верный путь. Как вдруг его остановил, заморозил устрашающий голос, низкий и грозный:       — Я знал, что ты выберешься.       — Поздравляю, — огрызнулся Шастун, нетерпеливо постукивая по дверной ручке. И почему он ждёт? Вдруг виска коснулся знакомый холод металла, животный страх мгновенно окольцевал всё тело, не позволяя двигаться. Мысли смешались, спутались в движущийся узел, в панике мечущийся по всей голове и бьющий тревогу.       — Но я не дам тебе уйти.       Прямо над ухом опасно щёлкнул курок, отчего сердце замерло на долю секунды, а после заколотилось с такой силой, что каждый удар больно отдавался в груди.       — Ты н-не выстрелишь… — непослушным, заплетающимся языком, запинаясь, с трудом выдавил Антон. «А вдруг выстрелит? — взволнованно перебило паникующее сознание, — в кладовке же запер!» И звериный страх с удвоенной силой, конвульсивно, лихорадочно забился где-то в горле, от тупого желания выжить дав безумную команду: «Беги!», которой Шастун безвольно повиновался. Он мигом рванул вперёд, с той же непонятной силой чуть ли не выбив дверь, помчался по рыхлому после метели снегу, застревая в нём, останавливаясь, спотыкаясь, падая, но упорно переставляя ноги одну за другой. Мороз горячо опалял щёки, руки, с ледяным ветром пробирался под куртку через рукава, щекоча холодом, драл горло до того, что хотелось к чёрту растерзать его. Но Антон только бежал, упорно бежал, слыша лишь вой проносящегося мимо ветра, бешеный ритм собственного сердца и оглушительный скрип снега под ногами. Видя только нескончаемые снежинки, размазанные нечёткие фигуры и более отчётливые здания, проносящиеся мимо. А в голове крутились всего две мысли: «Бежать» и «Вика». Родной ненавистный еловый лес. В нём Шастун, когда ещё работал на Дмитрия, вместе с Оксаной нашёл немало раненных солдат, как своих, так и немцев, а ещё больше — трупов. И мысленно он молился всем известным богам, чтобы не найти среди всех трупов, которые ему ещё предстоит повстречать, Вику и Оксану. Он чуть встряхнул головой, убирая с глаз отросшую кудрявую чёлку, а вместе с ней и ненужные мысли. Отвлекаться было нельзя. На снегу лежала самодельная карта СССР, благо ещё не промокшая, которую Антон быстренько набросал с какого-то плаката в казарме перед уходом, и, смотря на неё, он старательно пытался понять, куда же могла пойти Оксана. А колени тем временем, на которых он и сидел, окончательно онемели и совсем потеряли чувствительность, из-за чего Шастун понятия не имел, как собирается вставать, и руки постепенно теряли связь с телом, из-за чего приходилось их усердно тереть в тщетной попытке отогреть. И вот, опять, мозг, чувствующий угрозу для здоровья в виде холода, старательно концентрировал внимание хозяина на этой, по его мнению, самой важной проблеме, отказываясь думать о том, о чём просят. И куда же всё-таки могла пойти Оксана? В родной город, чтобы, оставшись ни с чем, относительно счастливо погибнуть «дома»? Нет, вряд ли, Оксана вроде родилась и выросла в Москве, поэтому ей как раз некуда идти. В Воронеж вместе с Викой? Нет, тоже отпадает, Вика же пошла следом и вполне вероятно, что они ещё даже не встретились, так что ни о каком общем курсе и речи идти не может. Но куда тогда? Антон подул на руки, всё ещё тщетно пытаясь согреть их, и еле-еле поменял позу, с трудом подчинив замёрзшие ноги и тысячу раз успев проклясть ненавистную зиму. Вдруг его осенило, над головой загорелась лампочка, а сам он чуть ли не подпрыгнул от радости. Ну конечно! Оксана наверняка направилась на родину, если Шастун правильно запомнил, Павла. Он на всякий случай всё перепроверил, ещё раз прочитав предсмертную записку Дмитрия, которую как раз прихватил с собой, и вернулся к карте, выудив откуда-то из сумки карандаш. Родной город Павла, либо же, по крайней мере, тот, который указан в записке, — Пенза. И Антон напряг все имеющиеся в мозгу извилины, вспоминая школьные уроки географии, чтобы определить, где этот город вообще находится. Москву он подписал сразу, для упрощённого ориентирования, и стал вспоминать слова учителя. «К юго-востоку от Москвы, — неуверенно подсказало сознание, — на обоих берегах реки Суры». В висках от напряжения растеклась ноющая боль, но Шастун упорно вспоминал, теперь уже, где находится Сура. «Правый приток реки Волги», — вновь помогло сознание. И, повеселевший, от радости даже позабывший про холод, Антон наконец отметил Пензу на карте, приметил расстояние, убрал всё в сумку, и на прямых ногах отправился в путь. Мороз безжалостно колол, жёг и измывался. Вся целеустремлённость напополам с амбициями затерялись где-то в снегу, уже не раз попавшему в сапоги и благополучно там растаявшему. Шастун всевозможно проклинал себя, то пряча руки в карманы, то потирая друг о друга в тщетной попытке согреть, из-за забытых в спешке варежек. Повезло, что хоть шапку хватило мозгов прихватить, хотя от дующего прямо в лицо ветра она не особо спасала, зато чуть-чуть отогревала уши. Штаны насквозь промокли, из-за чего неприятно и даже обжигающе больно прилипали к охолодевшей коже, куртку стало продувать в плечах, нос давным-давно, казалось, вовсе отделился от тела и тоже провалился куда-то в ненавистный снег. Охваченный волнением и переживаниями, Антон умудрился ещё и про еду забыть, напихал в сумку только то, что под руку попалось: быстро срисованную карту, блокнот с карандашом и запасные патроны для винтовки, портупею наскоро напялил, прихватив Армейский нож и штык Мосина, и уверенный отправился за сестрой. А теперь остался по сути с голой задницей, потому что за ней идти около недели в лучшем случае, а без еды и воды, тем более в такой зверский мороз, Шастун продержится от силы дня три. Оптимистично. «Ой, уебан… — мысленно ругался он сам на себя, не решаясь открыть рот и пустить в горло холодный воздух, и без того уже раздирающий всё внутри, — еблан, блять, конченный! Ну какой же ты кретин ебучий, Антон!» Хотелось остановиться, устроить где-нибудь привал и наконец согреться, отдохнуть, но, во-первых, нельзя было, иначе Шастун совсем отстал бы и, вероятно, разминулся с Викой, а во-вторых — попросту негде. Костёр требовал сухих веток и безветренного времени, чтобы разгореться, а Антон ни того, ни другого предоставить не мог. Вот если бы удалось найти какое-нибудь здание… Даже самое разваленное, хоть одну стеночку, только бы укрыться от ветра и откопать местечко без снега. К чёрту поиски, к чёрту дорогу, к чёрту Пензу, главное — выжить, а иначе Вика вовсе лишится брата. Шастун с трудом прошёл ещё пару метров и, обессиленный, чуть ли не задыхаясь, рухнул возле какого-то громадного дерева. Кое-как приподнялся, уперевшись лопатками в твёрдый холодный ствол, онемевшими пальцами достал блокнот и принялся старательно выводить буквы, получающиеся косыми, кривыми, неровными и еле-еле разбираемыми: «31.01.1942. всё ещё. И сегодня, в эту дату, я умру. Смог выбраться из ебучей кладовой, собрался быстро, про еду совсем забыл даже, и пошёл за Викой с Оксаной. По пути ещё Арса встретил, так ебало ему начистить хотел, но времени не было. И сейчас нет. Как холодно боже. От холода уже не чувствую ничего. Вот и согнусь тут, видимо, под каким-то деревом где-то в лесу. Прости, Вик». Откуда-то слева вдруг послышался хруст снега — шаги, причём быстрые — и еле слышные голоса. И они вместе с хрустом становились громче, приближались, пока Антон не смог разобрать определённо немецкую речь:       — Warum patrouillieren wir hier überhaupt, selbst bei diesem Frost?       — Was bist du? Was ist, wenn die Wölfe angreifen!       — Sehr lustig... Aber im Ernst?       Шастун замер, боясь лишний раз вздохнуть. Двинется хоть чуть-чуть — и снег сразу же предательски выдаст. «Вскидываешь, хорошенько упираешься в приклад, а то унесёт отдачей, — вдруг заговорил голос Арсения в голове. Точно, он же и вправду когда-то объяснял Антону, как стрелять. — Оттягиваешь затвор и, как выстрелишь, тут же загоняешь ещё один патрон. Понял?» Да, он понял, ещё тогда понял, и теперь готов наконец применять полученные знания. Или не стоит? Посидит пару минуточек, подождёт, пока немцы пройдут, и в привычном полуживом темпе направится дальше. Но, с другой стороны, в том и проблема, Шастун и так не чувствует рук, ног и носа, а если будет сидеть дальше — точно загнётся от холода и, кто знает, может на счету уже секунды? Он решительно, но всё-таки аккуратно и тихо убрал блокнот в сумку, снял с плеча винтовку и выглянул. Немцы неспешно брели по глубокому снегу, по спрятанными под ним корнями, упавшим сверху веткам, еле торчащим пням, и разговаривали о чём-то своём, кряхтя и запыхаясь. Вдруг, как назло, остановились, причём непонятно почему: то ли Антона заметили или услышали, то ли просто выдохлись, и замолкли. Шастун подался ещё чуть вперёд, посильнее выглядывая, и снег предательски хрустнул, оглушительным эхом разнесясь по мертвенно тихому лесу. Выбора не было, Антон шустро выскочил из-за укрытия и не целясь выстрелил куда-то в ближайшего немца. Тот согнулся, болезненно застонав, — повезло, попал! — и Шастун, тут же воспользовавшись шансом, схватил его и притянул к себе, приставив к горлу нож.       — Не двигаться! — каким-то странным, будто не своим, надрывным голосом приказал он, с ненавистью смотря на второго ошарашенного немца. Перед глазами мельтешили картинки: изуродованная спина Арсения, мёртвое тело Ирины, погибший на операционном столе Сергей, повешенный своими же руками Дмитрий. Все они погибли или пострадали из-за войны, все из-за немцев, пусть и кто-то напрямую, а кто-то косвенно, но вина по-прежнему лежала на фашистах. И Антон сделает всё, чтобы они за это заплатили.       — Автомат на землю! — грозно продолжал он, внимательно следя за действиями второго немца. Тот стоял неподвижно, в замешательстве, и только пробурчал еле слышно что-то на своём:       — Ich verstehe Russisch nicht gu-       — На землю, я сказал, живо! — всё орал Шастун, надеясь, что с такого расстояния второй немец не видит страха в его глазах, а он там, Антон даже не сомневался, был. Он продолжил нервно, срывающимся и дрожащим голосом, что, в целом, можно было спихнуть на напряжение:       — Давай! Просто, сука, кинь мне в ноги автомат! Что непонятного?! Автомат, — Шастун протянул руку с ножом вперёд, указывая на оружие, висящее за спиной второго немца, и только хотел опустить её, чтобы показать «мне в ноги», как первый вцепился в предплечье, будто боевой пёс. Антон взвизгнул от резкой боли, чувствуя, как рвётся ткань куртки и кожа под чужими зубами. В мыслях вновь прозвучал голос Арсения: «По-твоему я виноват, что ты такой сопляк?» Не сопляк! Шастун выхватил свободной рукой автомат первого немца и не глядя пустил очередь в сторону второго. Болевой крик стал подтверждением — Антон попал, снова. Он выкинул автомат куда-то в сторону, быстро выхватил нож освободившейся рукой и по самую рукоять всадил первому немцу, кусающему его, в горло. Тот забулькал, захлёбываясь собственной кровью, и глухо рухнул на снег. Сердце бешено стучало, так сильно, что всё тело пульсировало, руки бесконтрольно дрожали, еле-еле держа не такой тяжёлый нож, кажущийся неподъёмным, горло невыносимо драло ледяным воздухом, с тяжёлыми вздохами заполняющим лёгкие всё больше и больше, ноги подкашивались и почти не держали, резко ослабевшие, в ушах стоял громкий, заглушающий всё вокруг звон. Сквозь него еле-еле, почти неуловимо пробирался вопль второго солдата, пока звон, наконец, не прекратился, отступая на фоне оглушительной агонии.       — Töte mich nicht! Tu es nicht, bitte! — тяжело заговорил он между вздохами, выставив перед собой одну руку, а другой держась за наверняка горящие болью ранения. Не сложно было догадаться, что он умолял о пощаде. И Шастун замер, будто кто-то запер его в ящике, идеально облегающем фигуру и не дающем двигаться, смотря на медленно умирающего фашиста. Да, умирающего, истекающего кровью от пулевых ранений, нанесённых Антоном. Он медленно, будто оживлённое дерево, ещё не умеющее толком двигаться, развернулся и пошёл прочь, в противоположную сторону, попутно заряжая винтовку. Как вдруг, позади раздался щелчок, характерный, ни на что не похожий, кроме попытки выстрелить из пустого магазина, и Шастун резво развернулся, будто в него всё-таки выстрелили, ошарашено таращась на второго немца, из последних сил держащего автомат в руках. Тот покряхтел, пробормотал что-то неслышное, отдалённо напоминающее речь, и наконец безжизненно распластался на снегу, замерев навечно. Не будь автомат разряжен, Антон, вероятнее всего, уже был бы мёртв. Ноги предательски подогнулись, уронив Шастуна рядом с трупом первого немца на колени, в груди зажгло, закололо так болезненно, что он схватился рукой за одежду, будто пытаясь вытащить эту боль из себя, дыхание совсем сбилось, Антон начал задыхаться, в глазах замерцала тьма и мелькающие картинки самых жутких воспоминаний. Лес будто стал сгущаться, деревья поползли друг к другу, ограждая все пути к отступлению, превращаясь в четыре неприступные стены, резко выросли, столкнувшись вверху макушками, образовав купол. Неужели всё? Шастун выставил руки, погрузив их, обнажённых, в самую глубь снега, пытаясь удержать равновесие и не упасть, и беззвучно вскрикнул от резкой боли, адского жжения на месте укуса. Боль чуть отрезвила, дала уже мутнеющему сознанию второй шанс, и до вислых ушей донёсся далёкий мужской голос откуда-то спереди:       — Was ist da los?       Антон тут же вскочил, кинулся к ближайшему трупу и шустро стянул с него перчатки, выудил из-за пазухи «Вальтер», потянулся уже к сумке, как голос раздался повторно, громче и ближе:       — Bist Sie dort taub oder was?       Перепуганный, Шастун мгновенно рванул куда-то назад, прочь от голоса и трупов, спотыкаясь о пни и палки, застревая по колено в снегу, задевая плечами деревья, получая по лицу ветками. Нёсся, как проклятый, не чувствуя ни холода, ни усталости, только горящее в груди желание жить и бесконечные силы, несущие его дальше вперёд. Всё-таки выдохшись, Антон остановился и привалился к какому-то дереву. В перчатках руки хоть немного слушались, и Шастун, решив не упускать возможность, тут же потянулся к дневнику: «Всё то же число. Не успел дописать, меня прервали какие-то немцы, видимо патрульные. Они появились будто из неоткуда, и я честно думал переждать, пока они пройдут, но снег скрипнул и о господи я убил их. Убил людей своими руками, одному прострелил кажется ногу и всадил нож в шею, а второму расхуячил живот из автомата, он потом сам уже подох от потери крови. Нет, я не виноват. Нет, они не люди, они — фашисты, я сделал всё правильно. Прикончил их за смерти наших. Равноценный, сука, обмен!» Писать дальше сил не хватило и Антон убрал дневник обратно в сумку. Грудь что-то неприятно сдавило и медленно поползло вверх, к горлу, растекаясь от самых лёгких до языка, а потом вдруг вырвалось наружу громким кашлем. Следом тут же потекли сопли, и Шастун шмыгнул, не давая им уйти дальше носа. «Супер, блять, — пронеслось у него в мыслях, — я ещё и заболел!» Решив, что больше терпеть нельзя, Антон наплевал на всё, расчистил небольшое местечко от снега, насобирал веток, уложил рядом какое-то бревно и организовал костёр. Огонь как специально разгорался неоправданно долго, временами даже, казалось, затухал, но это были только его шуточки, потом он снова разгорался неспешно и, наконец, стал полноценным пламенем. Долгожданное тепло мгновенно опалило заледеневшие щёки, растопило снежинки на ресницах, шапке и чёлке, стало сушить промокшую одежду. Шастун даже застонал от удовольствия, временами шипя от боли. Всё-таки напрочь отмёрзшие руки оттаивали очень больно, почти невыносимо, так, что хотелось оставить их замёрзшими, но мысли о прекрасном тепле выкидывали всю дурь из головы и дарили лёгкую надежду. Однако оставалась ещё одна серьёзная проблема — голод. Антон же ничего не взял, когда уходил, а забрать у немцев в панике ничего не успел. Пока окоченевшее тело постепенно отогревалось, Шастун погрузился в раздумья.