The Last Of Us: Part 2 — Ellie’s song rus cover
Прошёл где-то час — без часов Антон понять не мог, — а идей так и не прибавилось. Желудок уже жалобно урчал, изо рта, как у какого-то дикого лесного хищника, текла слюна, так быстро, что Шастун не успевал её сглатывать, глаза бешено озирались в поисках еды, будто она могла просто из неоткуда появиться… Или могла? На горизонте показался олень, даже оленёнок, ещё без рогов, маленький, худенький, весь дрожащий и совсем беззащитный. Он бродил, пошатываясь, неумело переставляя длинные тоненькие ножки, боязно осматривался и хриплым, надрывным голоском кричал, точно звал кого-то, изредка затихая и смешно шевеля большими пушистыми ушками, прислушиваясь. Может, маму потерял и теперь ищет? И, видимо, не найдёт. Сознание, ещё здоровое и разумное, как ангел на правом плече, почти умоляюще твердило, что жалко, что не нужно, что ещё можно потерпеть, что можно пойти поискать что-то другое, а наперекор ему, как дьявол на левом плече, рычал голос голода, что нужно хватать, пока есть шанс, что нужно рвать, вгрызаться, что нужно поскорее убить, что нельзя упускать. И Антон, почти зверея от одних только звуков урчащего живота, больше склонялся к словам голода. Аккуратно привстал с бревна, стараясь попадать в крики оленёнка, чтобы тот не заметил, поднял лежащую рядом винтовку, повёл уже прицел к маленькой головке, нервно дёргающейся, когда тот озирался, как вдруг замер вместе со своей жертвой. Это шанс! Перекрестье прицела ровно посередине мохнатого затылка, только курок нажми — и вот твой обед. Но сознание вновь заверещало, мешая, и перед глазами опять полетели картинки мёртвых тел: Ирина, Дмитрий, Сергей, те два немца. У всех свои раны, своя причина смерти, и оттого свои предсмертные гримасы, но точно общие, идентичные, ничем не отличающиеся тени в глазах, одни на всех, обозначающие смерть. Шастун дёрнулся, отгоняя все эти ненужные и совсем неуместные воспоминания, чуть оступился, и резко, слишком громко наступил в снег. Напряжённый оленёнок тут же обернулся, округлил испуганно чёрные глазки и ринулся прочь, неловко спотыкаясь на тоненьких трясущихся ножках. Антон не успел ничего понять, пальнул куда-то, куда прицел был наведён, и окаменел, услышав жуткий болезненный крик несчастного оленёнка, упавшего на снег, но упорно поднявшегося и поковылявшего куда-то дальше в тщетной попытке спастись. Шастун бросился за ним.
Следы крови маленькими капельками, чуть продавливающими пушистый снег, вели рваной нитью к раненной жертве. Оленёнок уже не мог идти, лежал беспомощно посреди леса, барахтался в глубоком снегу, бился, боролся, пытаясь хотя бы отсрочить смерть, а из раны на боку всё неумолимо текла кровь, окрашивая блестящий белый снег тёмно-красным. Он кричал, верещал непозволительно громко для обитателей опасного леса, возможно звал на помощь, но никто точно не придёт его спасать, потому что никто не захочет познать его участь, разделить её на двоих и тоже стать жертвой. И от этого осознания, казалось, чёрные глазки переполнялись горькими слезами, вопль становился всё отчаяннее, а надежда постепенно гасла вместе с последними живыми бликами. Антон не мог больше смотреть на душераздирающую агонию оленёнка, трясущимися руками вскинул винтовку, навёл перекрестье прицела на маленький мохнатый лобик и выстрелил. Оленёнок мгновенно замер, по пушистой щеке стекла одинокая печальная слезинка, в глазах навечно застыла та уникальная тень, свойственная только мёртвым. Шастун постоял над трупом ещё где-то минуту, виновато опустив взгляд, и, наконец, освежевал его. Криво, косо, неумело, но всё-таки освежевал, отрезал пару кусочков молодого мяса, так, чтобы хватило и на запас, и вернулся к костру. За пару минут, что он гонялся за оленёнком, Антон успел неплохо так замёрзнуть, хоть это и в сравнение не шло с тем жутким морозом, который охватил всё тело после нескольких часов в ледяном зимнем лесу.
Дневник опять пополнился очередной исписанной страничкой: «
Всё то же ёбанное число! Этот день, походу, нахуй проклят! Я забыл взять с собой еду, а брожу тут, по лесу, уже часов, не знаю, много, и у костра сижу около часа. В общем, проголодался. Да даже скорее ИЗголодался, у меня уже слюна течёт, как у волка, и живот дико крутит. Думал всё, конец, помру, раз не от переохлаждения, так от голода. Как вдруг мимо оленёнок прошёл. Первая удача за весь этот ебучий день! И я его блять зачем я не должен был пристрелил. Жалко было пиздец, до сих пор совесть мучает, но хоть его смерть была не напрасной, потому что я поем, а потом найду и верну Вику, спасу, защищу и буду защищать до конца войны, как меня Арсений, чтобы хоть она жила, чтобы хоть кто-то жил. Скорее бы это всё закончилось, хотя, если честно, судя по всяким документам, которые я читал мельком у Арса на столе когда прибирался, у фашистов численное преимущество, так что русские, скорее всего, обречены. Поэтому я должен как можно скорее найти Вику! Мясо, ну же, жарься быстрее!» Наконец, пара кусочков, насаженных на какую-то первую попавшуюся ветку, приготовились. Шастун посмотрел на них пару долгих секунд, всё борясь внутренне с самим собой, и всё-таки вцепился, вгрызся в один из кусочков, чувствуя как медленно, по ниточке рвутся мышечные ткани под зубами. Выбив весь воздух из лёгких, раненое предплечье пронзила адская боль, прямо на месте укуса, а перед глазами на мгновение промелькнули события пару часовой давности. Вопль второго немца с изрешечённым пузом, зверское рычание первого, по-собачьи вцепившегося в руку, свой собственный крик, вся та боль, все чувства. И, так же резко, как появилось, всё исчезло. Ничего. Слабые завывания ветерка, шнурующего между высокими деревьями, мягкий треск костра, приятно греющего замёрзшую кожу и жарящего оленью плоть, неприятные покалывания в раненом предплечье, остаточные после горящей боли, и ни намёка на недавнюю драку. Антон положил руку на грудь, тяжело вздымающуюся от загнанного дыхания, кое-как успокоился и продолжил есть. На этот раз не так зверски.
Вдруг откуда-то слева послышался хруст снега. Шастун тут же насторожился, схватил винтовку и повернулся в сторону звука. Перед ним, на удивление, стоял не какой-нибудь олень, заяц или ещё какой обитатель леса, не немец, пришедший отомстить за смерть товарищей, даже не, что было бы очень кстати, Вика с Оксаной, а Арсений. Такой непривычный, в серой шинели и шапке-ушанке с небольшим значком СССР по центру, весь в снегу, будто в сугробах извалялся, даже на ресницах, придавая ярко-голубым глазам ещё больше яркости, ещё больше этой уникальной голубизны, и на красных-красных щеках, повсюду. Попов тяжело дышал, тихо шмыгая носом, и смотрел так серьёзно, как на врага, и одновременно виновато.
— Ты не выстрелишь, — уверенно произнёс он, и Антон вдруг вспомнил про винтовку, которую так и не опустил. И только поудобнее перехватил её, предупредительно щёлкнув курком. С недавних пор у Арсения пошла какая-то тенденция повторять слова Шастуна, используя их против него, вот и он решил повторить действия Попова, выводя счёт в напряжённое 1:1.
— Как ты меня нашёл? — холоднокровно спросил он, молясь, чтобы голос опять не сорвался.
— Разжигать костёр посреди леса во время войны — не лучшая идея, — дерзко съязвил Арсений, невинно пожав плечами. Вот она, его истинная натура: лис в обличии кролика, потому что только он может нагло ехидничать, в другом случае лгать, с широко распахнутыми ангельскими крыльями. И Антон теперь совсем не понимал, можно ли Попову верить. И ведь так хочется надеяться, что можно… Шастун мысленно дал себе пощёчину, но глаза на долю секунды всё равно опустились на кольцо, надетое на мизинец, с красивой выгравированной надписью «
Я тебя тоже», но тут же вернулись, смотря ещё злее.
— Слушай, — начал Арсений, вдруг растаяв, и этому Антон тоже насторожился. — Возможно я… перегнул палку.
— «Возможно перегнул палку»?! — взорвался Шастун, перебив, не дожидаясь тупых ненужных оправданий, — обмануть, нахуй, и запереть в обоссанной кладовке вроде как любимого человека — это «возможно перегнул палку», блять?!
— Да, ладно, да, я охуеть как обосрался! Я ебучий кретин, да! Но я хочу только как лучше!
— Сергей тоже хотел как лучше! — парировал Антон. Попов тут же замер, уставившись так ошарашено и как-то даже жалко, что теперь Шастун, кажется, перегнул палку. Но отступать намерен не был:
— Я выстрелю… — и всё же прозвучало неуверенно. Арсений быстро собрался, пришёл в себя и настойчиво продолжил оправдываться:
— Шаст, послушай, я просто хотел тебя защитить! Ты же ненавидишь холод, не переносишь, а тогда была метель! Ты бы просто умер, погиб, понимаешь? — небольшая пауза для перевода дыхания и то ли ложь, то ли правда полилась вновь: — я не прошу меня прощать. Не прошу понимать. Просто… дай мне быть рядом, хоть в паре метров позади, чтобы, если что, я мог защитить. О большем не прошу.
— Ты не дал мне защитить Вику, — упорно настаивал на своём Антон, — так с хуя ли я тебе должен что-то давать? Уходи.
— Антон…
— Вон пошёл! — к горлу подступили слёзы, голос всё-таки предательски задрожал.
— Я только…
— Нахуй иди!
Отведя прицел куда-то в сторону, Шастун не задумываясь пальнул. Пуля влетела в снег, всполошив его, подкинув, прямо рядом с ногой Попова. «Чуть не попал!» — пронеслось испуганно в мыслях. Антон и понять ничего не успел, как Арсений с невероятной скоростью налетел на него, сбил с ног и вцепился в винтовку, пытаясь вырвать её из рук, отнять, но Шастун держал её звериной хваткой, явно не собираясь делиться. Попов, чертовка, знал, что после первого же выстрела Антону нужно будет время на перезарядку. Но оружие всё-таки было в руках у Шастуна. Он дёрнул посильнее в сторону, путая Арсения, вдарил прикладом наотмашь прямо по башке и сел сверху. Откинул винтовку подальше, чтобы Попов не дотянулся, и приставил к его горлу нож. Тот захрипел негромко, схватившись одной рукой за голову где-то в месте удара, а второй вдруг коснулся Антона. От ледяного прикосновения по телу пробежались мурашки, мелкая дрожь, а в тёмно-зелёных глазах застыло неподдельное удивление. Холодная рука смело двинулась выше, по раненному предплечью, задержавшись на месте укуса, щупая его, будто проверяя всю серьёзность и опасность раны, затем двинулась дальше, по локтю, вдоль плеча, по чувствительной шее, вынудив Шастуна поджать пухлые губы в попытке сдержать тихий, но точно слышный Арсению стон, продвинулась по щеке и, наконец, остановилась на лбу. В ярко-голубых глазах засветилось беспокойство:
— Ты заболел что ли? Или у меня руки холодные?
Попова нож у горла, кажется, совсем не волновал, даже не мешал почти, а от одной только мысли о том, что Антон может быть болен, тут же распереживался. Ну что за человек? И, как назло, к глотке подступил кашель, навязчивый, бесстыжий и совсем неуместный. Шастун попытался сдержать его, как-нибудь проглотить, но как понял, что его распознали, всё-таки закашлялся. Схватился одной рукой за ткань куртки на груди, медленно сползая с Арсения на ненавистный ледяной снег, скорее рефлекторно убрал нож на своё место и попытался встать, стараясь побыстрее добраться до тёплого костра. Голова кружилась, раскручивая весь мир вокруг, как на карусели, всё тело горело, двигаясь как-то непослушно и ломано, ноги подгибались, веки опускались, и всё стало каким-то слишком тяжёлым. Антон кое-как добрался до бревна, уселся на краю, давая место Попову, и вновь размяк под воздействием теплоты огня, с наслаждением вслушиваясь в треск горящих веток.
Чуть позже подошёл Арсений, притащив с собой ранее откинутую Шастуном винтовку, и поставив её у бревна, уселся на другом освобождённом краю и приложил ко лбу непонятно где откопанную льдину. Сердце болезненно сжалось, будто его кто-то специально сдавил со всей силы в огромном кулаке, чувство стыда вместе с кровью растеклось по венам, вынуждая краснеть и прятать лицо. Антон отвернулся, стараясь не смотреть на Попова, достал чудом не забытую пачку сигарет, выудил одну и закурил. Горький привкус табака осел на языке после первой же затяжки, даруя непонятное спокойствие, восстанавливая ритм сердца, раскладывая мысли по полочкам, и вызвал лёгкое раздражение в горле, будто специально подзывая ненавистный кашель. Вдруг, отвлекая от всего прочего, заговорил Арсений:
— Нужно костёр потушить, пока нас ещё никто не заметил. Готов идти?
— Готов, — показно холодно отозвался Шастун, делая очередную затяжку.
— Только куда… — протянул Попов, осматриваясь, будто перед ним могли резко появиться следы, ведущие прямиком к Вике с Оксаной.
— В Пензу.
— В Пензу? И зачем?
— Оксана пошла туда. Ну и Вика за ней.
— Погоди, погоди, ты вообще с чего это взял?
— В записке Дмитрий упоминал… коллегу, вроде. Павла, родом из Пензы. Так что Окс пошла либо туда, либо в никуда, других вариантов нет. — Антон кинул сигарету куда-то в снег, тем самым потушив её, поднялся, потянулся и стал собирать дожарившиеся кусочки оленины в сумку. Тушить костёр, лишая себя тепла, и снова отправляться в этот долгий ледяной путь совсем не хотелось, но Арсений был прав: уже пора идти.
— Но ведь до неё топать где-то неделю, а со всем этим снегом и морозом того больше! К тому же, разве Павел не должен был приехать в Москву? Точно, они пока дойдут до Пензы, он уже будет в Москве! Не проще было дождаться?
— Вот найдём их — и спросишь, — тяжело выдавил Шастун, засыпая костёр снегом и почти беспрерывно шмыгая носом. Помимо зимы с морозом Антон жутко ненавидел болеть.
Шли они молча, только высокий снег по колено громко хрустел под ногами, Шастун — впереди, Попов в нескольких метрах сзади, как и обещал. Антон, хоть и до сих пор обижался, иногда поглядывал назад, не отстал ли там Арсений, и нащупывал сквозь перчатки то самое кольцо с надписью «
Я тебя тоже», зачем-то отданное обратно. Шастун этого понять никак не мог, если с кладовкой более-менее разобрался: Попов не знал, как противоречить его упрямству, поэтому пришёл к кардинальным мерам, что его по-прежнему не оправдывало, то кольцо всё оставалось загадкой. Зачем Арсений его вернул? Чтобы заставить Антона ненавидеть себя? Если так, то, в любом случае, зачем? Вопросы и теории переполняли голову, всё возрастая и возрастая, а место в ней неумолимо заканчивалось, слишком быстро, нещадно, ничего не успевало раскладываться по своим местам, падало, срывалось, складываясь в неразборчивую кучу, путаясь, всё больше упираясь в хрупкие стенки черепа, которые готовы были в любой момент лопнуть. И от этого голова болела, гудела всё сильнее, впридачу тяжелея от болезни, ноги подкашивались и сгибались, тело не слушалось, немея от холода. Антон успел проклясть вообще всё, прежде чем у организма кончились силы, и он тяжело рухнул в сугроб. Жгучий мороз, больно опаливший щёки, не дал потерять сознание, но глаза бессильно закрылись, оставляя всю работу слуху. И Шастун слышал, как быстро-быстро захрустел снег под ногами рванувшего к нему Попова, как бесконтрольно он закричал, забыв про всю возможную опасность:
— Шаст! Антон!
Холодная рука, чуть теплее, чем в прошлый раз, но по-прежнему обжигающая, коснулась плеча и потянула, переворачивая Шастуна на спину, легонько стряхнула снег с лица, поправила немного съехавшую шапку-ушанку и, наконец, усадила у ближайшего дерева.
— Тебя надо срочно лечить! — взволнованно пролепетал Арсений, судя по звукам ища что-то у себя в сумке. Антон уже хотел возразить, что его не надо трогать и вообще им пора идти, но, сумев открыть глаза, увидел засохшую кровавую дорожку на лице напротив, идущую откуда-то из-под чёлки по виску, дальше по щеке и закругляющуюся к подбородку. Чувство вины опять сдавило сердце, и опять захотелось покурить. Попов протянул флягу, вероятно, с водой:
— Вот, попей, должно немножко помочь.
Шастун без вопросов принял её и сделал пару жадных глотков. Горло окатило холодом, вода явно должна была быть потеплее, но во всех этих диких условиях само её наличие — чуть ли не чудо. Антон отдал флягу обратно и снова закашлялся, изо всех сил стараясь сдерживаться. Им нужно идти дальше, искать Вику с Оксаной, а не тратить тут на него время, поэтому Шастун старался, насколько мог старался выглядеть хорошо или хотя бы лучше, чем есть, но ни себя, ни Арсения ему не обмануть.
— А представляешь, что было бы, если б ты в метель попёрся? Точно подох бы!
«Ещё и упрекнуть успел, какой молодец, блять!» — пронеслось в голове, чуть не сорвавшись с губ, но Антон вовремя поймал себя. Лучше потом в дневнике напишет, если, конечно, доживёт до того момента, когда на него хватит времени.
— Идём, — прохрипел он, тяжело поднимаясь на трясущихся ногах, — нельзя останавливаться. Они… уйдут.
— Нужно найти какое-нибудь место, где можно будет разжечь огонь. Деревушка какая-нибудь была бы очень кстати, — проигнорировав слова Шастуна, заговорил о своём Попов. И как-то не очень понятно, обращался ли он к Антону, или это были мысли вслух. Арсений подхватил Шастуна под локоть, как какую-то старушку, потерявшую свою трость, и медленно пошёл рядом, придерживая, не давая упасть. Может, он и вправду просто заботится и хочет защитить? Но это по-прежнему его не оправдывает, нельзя запирать людей в кладовках.
Пройдя буквально пару сотен метров, парни услышали откуда-то неподалёку доносившиеся мужские голоса, причём много, все разные и галдят одновременно. Антон долго не мог их разобрать, понять хоть слово, ссылаясь на бредящее из-за болезни сознание, пока до него не дошло, что это немецкий. Вдруг, два голоса послышались чуть ближе, видимо, пара солдат решила обсудить что-то наедине, или же это были патрульные:
— Und doch sind die Russen gruselig...
— Worüber redest du?
— О чём они говорят? — прошептал Шастун, вслушиваясь, будто сам мог что-то понять. Попов ничего не ответил, но, по лицу было видно, тоже прислушался.
— Hast du nicht gehört? Zwei russische Mädchen haben heute eine ganze Truppe getötet! Oder hast du wieder geschlafen?
Арсений вдруг изменился в лице, удивился, даже скорее впал в лёгкий шок. Любопытство разгоралось всё сильнее.
— Wahrheit?
— Genau was ja!
— Они… — наконец подал голос Попов, — кажется, про Оксану и Вику говорят. Сказали: «Сегодня две русские девчонки завалили целый отряд». Думаю, это они.
— Боже… А… А Вика? Она тоже убивала? — заволновался Антон, чуть не повысив голос от напряжения. Его сестра — лучик надежды в пучине отчаяния, подсолнух, всегда тянущийся к солнцу, белая и пушистая вата, самое доброе, милое и безобидное, что есть на свете, такой он её знает. Она просто не могла убить человека, ни одного, тем более целый отряд, даже на пару с ещё одним человеком и собакой.
— Не знаю, — честно признался Арсений, — они не уточняли.
— А где, не сказали? Может, где-то неподалёку… — всё не унимался Шастун.
— Да без понятия. Тихо! — Попов чуть повернул голову, как бы подставляя ухо под звуки, будто это могло что-то изменить. Антон послушно замолчал и тоже стал слушать, по-прежнему не понимая самого себя.
— Übrigens, was gibt es heute Abend zum Abendessen?
— Ähm… Ich weiß es nicht. Wie Wildbretsuppe...
— Чёрт, они сменили тему! — раздражённо прошипел Арсений, — походу больше про Оксану с Викой ничего.
— Тогда пойдём отсюда. Придётся сделать, конечно, громадный крюк…
— Нет, стой! Уже темнеет, да и ты еле на ногах держишься. Проще поубивать их и поспать в лагере, — вновь настаивал Попов на своём. И почему он всегда думает, что прав? Хотя, в общем-то, он был прав… Шастун для вида подумал ещё пару секунд, а потом всё же согласился:
— Ладно. Но как?
— Ну… Слушай, — Арсений мягко, как-то по-особенному тепло, несмотря на холод ладоней, положил руку Антону на плечо, будто так он мог передать ему часть своей силы, — ничего не бойся. Ты… Ты же можешь убить?
— Могу.
— Тогда вон тот, что справа — твой.
— Раскомандовался… — недовольно пробубнил Шастун так тихо и невнятно, что Попов, ничего не поняв, решил просто проигнорировать. Антон достал нож, аккуратно выглянув из-за дерева — немцы очень удачно повернулись к ним спиной, прям как в каком-то фильме, не иначе. И ещё пару секунд постоял, нервно дёргаясь, никак не решаясь сделать хоть шаг, как вдруг краем глаза заметил Арсения. Он смело двигался вперёд, хищно, будто и не моргая таращась на немца слева, которого и должен был убить, и невероятно точно подстраивал шаги под треск костра и разговоры, делая их полностью бесшумными. Шастун, недолго думая, пошёл с ним в такт, подстраиваясь, только шаги делая побольше, чтоб догнать. И, наконец, оба невероятно синхронно накинулись на «своих» немцев, закрыв им рот рукой и вонзая нож в горло. Быстро оттащили тела за ближайшие кусты с сугробами, чтобы пропажу обнаружили хотя бы не сразу, и спрятались за какими-то ящиками. Попов оказался с края, благодаря чему у него была хорошая возможность выглядывать, осматриваться и составлять примерный план действий, в то время как Антону приходилось неподвижно сидеть, не высовываясь, и послушно ждать указаний Арсения. Вдруг, будто издеваясь, насмехаясь над беспомощным против него Шастуном, к горлу подкрался кашель, как специально в самый неподходящий момент. Антон пытался сдерживаться, не зная даже, как объяснить Попову, что им очень нужно поторопиться и как-то одним ударом прикончить всех немцев. Тёмно-зелёные глаза в какой-то панике забегали по всему, что мог видеть Шастун, и удачно зацепились за бутылки с, явно, алкоголем, стоящие на этих самых ящиках, за которыми они и прятались. Схватил одну, открыл, понюхал, убедившись, что внутри точно алкоголь, оторвал кусочек ткани, покрывающий ящики, и наскоро соорудил коктейль Молотова. Тут же поджёг, не задумываясь, уже чувствуя, как кашель вот-вот вырвется наружу, быстро выглянул и кинул в самую кучу. Бутылка со звоном разбилась, разлетевшись на осколки и горящие ошмётки, в лагере поднялась шумиха. Подожжённые немцы, как последние придурки, забегали, только сильнее разжигая самих себя, завопили, запаниковали, носясь по всему лагерю, сталкиваясь, падая, валяясь, а Антон наконец откашлялся. И осознал, что натворил. Он поднялся, уже не боясь, что его заметят и подстрелят, потому что просто некому, и с ужасом уставился на сущий ад, воплощённый им самим же. Пытаясь спасти свою шкуру выбрал одну из самых мучительных смертей целому отряду.
Через пару минут всё утихомирилось, немцы попадали, уже больше походя на огромные угли, чем на людей, а Арсений как-то скованно побрёл по лагерю, проверяя, все ли умерли. Он тоже наверняка был в шоке, если не от самого способа убийства, жестокого, радикального и бесчеловечного, потому что Шастуну казалось, что Попов и сам был способен на подобное, то от того, что этот способ выбрал именно Антон, который когда-то этих же немцев оправдывал и защищал. И Шастун, в отличие от него, не нашёл в себе сил пошевелиться, долго стоял, замерев, и стоял бы так хоть вечность, пока его не окликнул Арсений:
— Антон, ты чего там? — голос звучал немножко растерянно, всё-таки Попова произошедшее тоже удивило. — Иди к костру, тебе в тепле надо быть.
Шастун послушно подошёл и сел возле костра на какое-то бревно, вновь размякнув, насколько это было возможно в состоянии шока, от такого любимого тепла. Арсений же продолжил шнырять по лагерю, точно ища что-то. Вдруг, засмотревшись на огонь, Антон вспомнил недавние слова Попова: «Разжигать костёр посреди леса во время войны — не лучшая идея». То есть для Шастуна не лучшая, а немцам на здоровье? Решив не ломать лишний раз голову, Антон просто спросил:
— Арс! А почему… у них костёр горит? Ты же говорил, что это плохая идея и вообще обнаружить могут. На них, чё, это правило не действует?
— Не знаю. Может, они тупые? — приглушённо ответил тот, роясь в какой-то палатке.
— Может, — подтвердил Шастун, усмехнувшись словам Арсения, — но мы-то не тупые. Давай лучше потушим?
— Нет. Тебе нужно быть в тепле, и это сейчас в приоритете.
— А если на нас нападут, Арс? Ты тоже что ли тупой, я не пойму?
— Ты подал мне прекрасную идею с Молотовыми. Если на нас нападут, Антон, я просто сожгу их к хуям.
Ничего не ответив, Шастун скинул с плеча тяжёлую винтовку, снял перчатки и уже потянулся за дневником в сумку, как глаза сами остановились на том самом чёртовом кольце. Зачем же Попов его отдал? Мотнул головой, отгоняя ненужные мысли, всё-таки достал дневник, пролистал пару страниц, планируя дописать ещё несколько произошедших за этот безумный день событий, но случайно перелистнул и оказался на странице с рисунками. Всё в Арсении, кривом и непохожем, перечёркнутом, зато любимом и всё равно таком красивом. Антон решил, что времени дописать ещё хватит, и стал рисовать, но первая же линия подвела, оказалась какой-то не такой, поползла куда-то не туда, а за ней и следующая, и все остальные, и в итоге лист, переполненный Поповым, разбавился его кольцом со старательно выведенной надписью: «
Я тебя тоже». Непонятная вспышка ярости на мгновение зажглась в груди, Шастун перелистнул назад и, с силой надавливая на карандаш, продолжил писать: «
Этот день официально самый конченый и уебанский! Я встретил Арса, а точнее — он меня нашёл. И сразу начал диктовать свои правила, оправдываться, просить что-то, (вроде пойти вместе со мной), хотя сам, сволочь, запер меня в ебучей кладовке! Но я уже, вроде, и не злюсь, если честно. Да, это пиздец обидно и больно, и я до сих пор его не простил, но я и не злюсь, потому что, в целом, его можно понять. Может, на его месте я даже поступил бы также. Может, я должен был поступить также… Тогда, в Ленинграде, когда Арс пошёл мстить за смерть семьи, я должен был его остановить. Он же мог умереть, а те жуткие увечия раны уродства ранения на спине, и сломанные пальцы с ребром — это он ещё легко отделался, очень даже. Блять, я от темы отошёл!
Я психанул и выстрелил в него, почти, рядом с ним. А потом он кинулся на меня и… не буду подробно описывать. Мы подрались. И я Арс мне жаль прости хорошенько зарядил ему прикладом по башке. До сих пор очень совестно, даже за убийство оленёнка так стыдно не было… Думаю, надо будет извиниться, там я реально перегнул. А ещё, кстати, касательно убийств! Мы пошли с ним дальше, искать Вику и Окс, и наткнулись на какой-то лагерь немцев, вот сейчас здесь и сижу, у их костра. Там было два патрульных, мы их подслушали, Арс перевёл и они сказали, что сегодня, цитирую «две русские девчонки завалили целый отряд». Думаю, это про них и, думаю, мы уже рядом. Надеюсь, я правильно понял, и они идут в Пензу. Так, я опять, ёбаный в рот отошёл от темы! А касательно убийства… После этого я поджёг всех чёртовых немцев самодельным Молотовым. Было жутко и, честно, я жалею, что убил их так жестоко. Сгореть заживо и врагу не пожелаешь».
Вдруг, слегка пошатнув бревно, рядом присел Арсений. Антон тут же закрыл дневник и спрятал его в сумку, будто ему было что в этих листах скрывать, ведь Попов уже видел свои неумелые портреты и читал несколько записей. Он протянул какую-то бутылочку и, взволнованно смотря исподлобья, пояснил:
— Лекарство. Нашёл тут, в соседней палатке. Если заболел совсем недавно, думаю, может и вылечить.
— Спасибо, — выучено поблагодарил Шастун, не столько из искренней вежливости, сколько из привычки, выработанной с годами, и взял бутылочку. Сделал пару неуверенных глотков и тут же сморщился от жуткой горечи, показно плюнув пару раз. Вдобавок горло заполыхало, прямо зачесалось изнутри, но это хорошо, значит, действует, хотя от этого чесаться оно не переставало. Антон лекарство тоже убрал в сумку, вслед за дневником, предварительно закрутив покрепче крышечку, чтобы точно ничего не пролилось. Дневник хранил в себе слишком много чувств и воспоминаний, Шастун просто не сможет пережить его потерю.
Повисла неловкая тишина, разбавляемая только треском костра, и мысли Антона невольно перенесло в недалёкое прошлое, буквально на пару часов назад, в котором они с Арсением точно так же сидели и молчали, каждый погрузившись в какие-то свои раздумья. Как и тогда, первым не выдержал Попов, серьёзно спросив:
— Ты всё ещё злишься?
Шастун долгих несколько секунд думал, стоит ли рассказывать правду, стоит ли диктовать строчки из дневника, которыми он так чётко и подходяще описал свои истинные чувства? Он решил, что стоит, но чтобы сохранить лицо ответил довольно отстранённо и холодно, показно отвернувшись:
— Я не простил тебя.
— Не простил… А злишься? — видимо раскусив Антона, уточнил Попов. И как он догадался?
— Не злюсь, но и не простил, — всё-таки сдался Шастун. Нечего от Арсения скрывать, да и незачем, всё равно ведь догадается, а если ответить сразу — только вопросов меньше будет. И Антон так и сделал.
— Так… И как мне заслужить прощения?
— Для начала — не лажать. А там посмотрим.
Взгляд Шастуна вновь упал на несчастное кольцо. Да что с ним не так, оно что, проклято? Или это проклят Антон? Он ещё долго всматривался в блики чистого металла, из раза в раз перечитывал одну-единственную надпись, думая, что делать с этим кольцом, таким непривычным на своей руке и таким тяготящим, пока вдруг идею не подал Попов, наверняка об этом и не догадывающийся:
— А если всё же налажаю? — голос чуть дрогнул, Арсений явно волновался и боялся озвученного самим собой исхода.
— Давай так. — Шастун снял несчастное кольцо с пальца и протянул Попову. — Пусть оно будет неким символом. Налажаешь — отниму и мы… расстанемся. Но пока всё будет хорошо, я готов притвориться, что ничего не было.
Арсений радостно и как-то трепетно принял кольцо, надел его обратно на тот же палец и счастливо заулыбался, засветился весь, как самая-самая яркая звезда. Казалось, он даже готов был заплакать, но только спросил нежно-нежно:
— Можно тебя обнять?
Вопрос поставил Антона в лёгкий ступор. Разве нужно спрашивать разрешения на что-то такое простое как объятия? Ира, например, никогда не спрашивала, даже и не думала, как и сам Шастун, просто брала и делала, что хочет: прижималась грудью к руке, смотря игриво и пошло, возбуждала чуть ли не до по-звериному неуправляемого желания, а после издевательски не давала и называла Антона извращенцем, или же властно целовала, будто она — правящая всем королева, притягивая к себе, вынуждая неудобно нагибаться высоченного Шастуна, и ещё много подобных вещей. И Антон зачастую поступал также: вторгался в Ирино личное пространство когда хотел, обнимал и тискал, игнорируя громкие возмущения и угрозы, брал её чуть ли не силой, когда уставал после работы, и использовал как разгрузку. Правда после этого, что после Ирининых поступков, что после поступков Шастуна, они каждый раз ссорились, иногда даже очень серьёзно, бросаясь посудой и громко обзываясь, грозясь расстаться, разбрасываясь очень даже серьёзными обещаниями и словами. А потом на следующий день делали вид, что ничего не было, и всё молча прощали или, напившись, страстно извинялись в постели. Последнее, конечно, всегда было очень приятно, но Антон всё же решил, что да, спрашивать даже о простых вещах всё-таки нужно. Вспомнив, что Попов так и ожидает ответа, Шастун слегка неловко опомнился:
— Можно… Можно, конечно! Но стоп! — вдруг приказал он, чуть отстранившись, когда Арсений уже потянулся к худым плечам, — сначала руки согрей, а потом можно.
— Они уже тёплые! — намеренно очевидно соврал Попов и всё равно обнял Антона, сомкнув ласковые руки на острых лопатках. Холод ладоней коснулся кожи даже через одежду, неприятно щекоча и покалывая, и Шастун засмеялся, не очень-то усердно пытаясь отодвинуть от себя Арсения:
— Ай, холодно! Да блин! Отпусти! Ну Арс! Ну правда холодно! Арс! Ну пожалуйста! Да правда холодно, говорю!
Наконец сдавшись, Попов, забавно хихикая, всё же отстранился и поднёс руки к костру, грея их. Антона пробрала дрожь, и он повторил жест Арсения, пытаясь согреться после ледяных объятий. Это всё, конечно, весело, но в следующий раз, если такое повторится, Шастун Попову себя обнять не разрешит, уж слишком холодно. Вдруг, вновь пошатнув бревно, Арсений с какими-то странными то ли радостными, то ли испуганными звуками подскочил и исчез где-то за спиной Антона. Тому следить за действиями Попова было любопытно, но повернуться он себе не разрешил, боясь даже на секунду потерять это блаженное тепло костра, опаляющее щёки.
Вернулся Арсений быстро, буквально через минуту, если не раньше, и не с пустыми руками, а с гитарой. Чистенькой, совсем новенькой, непонятно откуда вырытой. Она, казалось, сияла, как и держащий её в руках, отражала лучи уходящего солнца и свет языков огня. Попов, даже не смотря на Шастуна, только любуясь прекрасной гитарой в руках, ответил на его немой вопрос:
— Наткнулся на неё в одной из палаток, пока лекарство тебе искал.
— Погоди, ты умеешь играть?
— Ну, немножко. Основы знаю.
Он на пробу провёл пальцами по струнам, умиротворённые звуки, не похожие ни на одну мелодию, на мгновение перебили треск костра.
— Ого, даже настроена! — восхищённо воскликнул Арсений, смотря с таким детским восторгом, что Антон даже не заметил, как на лице у него расползлась не менее восхищённая улыбка, всецело посвящённая Попову. В гитаре он не разбирался от слова совсем, а единственное, что его связывало с музыкой — это коротенькие незамысловатые песни, которые он иногда придумывал в детстве, когда было скучно, но за Арсения искренне радовался. И слушал, внимательно и трепетно, будто мог в чём-то разобраться, как Попов пытался наиграть какую-то мелодию, постоянно сбиваясь и шипя от злости, но упорно продолжая, пока, наконец, не получилось. Ловкие пальцы, вспомнившие нужные движения, забегали по струнам, так изящно и красиво, что Шастун даже засмотрелся, забыв как моргать и дышать. Необычная мелодия, одновременно печальная и напористая, разнеслась по лагерю, подбрасываемая тихим ветерком, обволокла тело, сковала и приказала слушать, пробирая до мурашек, будто просачиваясь через уши внутрь и щекоча откуда-то оттуда. Антон вдруг, неожиданно даже для самого себя, поинтересовался:
— А у этой песни есть слова?
— Если б это было песней, у неё бы были слова, но так как их нет, это — мелодия, — гордо заявил Арсений, прервавшись. Шастун только хмыкнул:
— Ой, не умничай!
Но без музыки уже стало как-то тихо, неуютно, хотя раньше хватало и простого треска костра, поэтому Антон быстро оттаял:
— Сыграй ещё раз.
И Попов заиграл, а Шастун стал внимательно слушать, точно понимая для себя, что этой мелодии определённо не хватает слов. Недолго думая он достал дневник, открыл пустую страничку ближе к концу и замер, почти касаясь грифелем карандаша бумаги. Любой песне нужно название, а Антон даже примерно не знал, о чём она будет, поэтому об этом и речи не шло. Но оставлять без названия тоже было глупо, так что, немного подумав, Шастун аккуратно, ровно посередине, в самом-самом верху вывел всего два слова: «
Песня Шаста». А следом нахлынуло какое-то вдохновение, и Антон, множество раз прося Арсения играть заново, придумал полноценный текст:
Мой путь через дали,
Там, где смерть питает тьму,
Но, уж так отнюдь, я не боюсь зло не пугает, и мой разум слеп к нему.
Здравый смысл и револьвер развеют страх,
И врагов убиваю враги захлебнутся кровью в моих ногах.
Доброта — это Я во имя добра и чести отдаю
Каждый прожитый миг,
Каждый шаг в бесконечно вдоль Земли.
И у тихих рек вод мне хотелось уснуть,
Душу согрев,
Но туда не могу идти мне заказан путь,
Поскольку Ибо я есть грех.
Шастун самодовольно перечитал всё от начала до конца и попросил ещё раз, последний, сыграть явно измотавшегося Попова. Тот нехотя, но всё-таки исполнил просьбу, а потом, показно отложив гитару, сказал:
— Всё, Антон, хватит на сегодня. Я устал. Пойдём спать лучше, нам завтра нужно пораньше встать.
— Ты иди, я ещё посижу.
— Уверен? Больному организму нужно как можно больше отдыха, не мучай себя.
— Всё хорошо, Арс, правда. Отдыхай.
Арсений неопределённо пожал плечами и скрылся в ближайшей палатке, бросив напоследок заботливое «Спокойной ночи», на которое заворожённый собственной песней Шастун ничего не ответил. В голову пришла идея для названия, Антон прокрутил его в голове, сочетая с песней и заевшей в памяти мелодией, и уверенно решил, что оно очень даже подходит. Зачеркнул прошлое и сверху аккуратненько надписал: «
Через дали».
