Солдат, сразись же за любовь!

Следующее утро оказалось непривычно… ласковым. Вместо громких разозлённых криков товарища сержанта и гогота солдат Антона разбудил бархатный, низкий спросонья, немного даже сексуальный голос Арсения:       — Анто-он! Антоша! — тихо звал он, нависая над Шастуном так низко, что щёки опаляло его тёплое дыхание. Антон сонно замычал, сладко потягиваясь, и тут же поёжился, стоило ознобу пустить по чувствительной коже холодные мурашки. Глаза, как обычно, не открывались, удерживаемые слипшимися ресницами, и Шастун, решив не мучиться, обратился за помощью к Попову:       — Арс, вылей мне воду прям на лицо, а то глаза хрен открою! — Голос был сонный, как у Арсения, но если у того брутальный низкий, то у Антона скорее посаженый низкий, хриплый, прокуренный, совсем не такой располагающий, как у Попова, даже слегка отталкивающий, по крайней мере по суждениям самого Шастуна.       — Ну, прям на лицо я лить не буду, но если сядешь — могу на руки.       Намёк был понят, и Антон тяжело спросонья уселся, сразу же согнувшись, будто на плечи давил какой-то неподъёмный груз. Выставил ладони, как какой-то попрошайка, и чуть вздрогнул, когда холодная вода коснулась кожи. Умылся, поморгал, наконец открыл глаза и по-подростковому влюблённо уставился на не менее сонного Арсения. Такого красивого, чуть взъерошенного, неопрятного, уютного и милого, чем-то даже похожего на воробья, скорее воробьёнка, вывалившегося из гнезда, беззащитного и потерянного, немного отстранённого, хоть Шастун и знал, стоит в пределах видимости ярко-голубых глаз появиться опасности — воробьёнок превратится в грациозного волка, резво рвущего врагов на кусочки. Попов выбрался из палатки, и с его стороны дунул слабенький ветерок, вернув только-только отпустивший Антона озноб и дрожь, а с ними и подкинув мысль, что рядом с костром спать было бы теплее, чем в палатке. Шастун неохотно выполз следом за Арсением и уселся так близко, что их плечи тёрлись друг о друга, шурша куртками, выставил руки, греясь от костра, и, наконец, приступил к завтраку — вчерашней оленине. Попов же съел полбанки тушёнки, завистливо поглядывая на кусочки жареного мяса в руках Антона, при этом на предложения поделить отвечая уверенным нет. За завтраком они обсудили примерный маршрут на этот день, подсчитали, сколько приблизительно идти дней до Пензы, если они продолжат в том же темпе, и, доев, отправились в путь. Ноги по колено проваливались в рыхлый снег, горло с каждым вдохом жгло морозом, щёки горели от мелких снежинок, врезающихся в лицо. Шастун, стараясь хоть как-то выплеснуть копящийся гнев, всеми известными заклинаниями проклинал чёртову зиму, а заодно и себя из прошлого, поспешившего и даже не подумавшего поехать на том старом грузовичке, пылящемся на всеми забытом складе, где он как раз любил проводить свободное время. Рядом пыхтел Арсений, которому, наверное, было ещё сложнее, поскольку ему снег доходил почти до середины бедра. Почему-то вдруг захотелось взять его на руки, помочь, облегчить этот тяжёлый путь, но странноватое желание, как детская несбыточная мечта, разбилось о скалы суровой реальности: Антон физически не сможет Попова поднять, тем более уставший, тем более замёрзший, тем более по колено в снегу, тем более с дополнительным грузом в виде своей и его амуниции, тем более тащиться дальше с ним на плечах. А вот Арсений смог бы, может тоже не сейчас, но, отдохнувший и полный сил, — вполне, в отличие от Шастуна. Даже как-то обидно и слегка завидно. Иру-то Антон мог в любой момент поднять и потащить куда ему надо. И он поднимал и тащил, а она даже сделать ничего не могла. Только они всегда ссорились после этого. Да, может и к лучшему, что он не в силах Попова поднять. Шастун вдруг словил себя на том, что в последнее время слишком часто сравнивает Арсения с Ирой. С другой стороны, а с кем ещё сравнивать? За всю его жизнь отношения с Ириной были первыми, единственными и, пока что, самыми длинными. Но разве нормально в принципе сравнивать двух абсолютно разных людей?       — Эй, Антон! Антох! Тоха, блять! — не с первого раза докричался Попов, вырывая Шастуна из мыслей, легонько толкая его в плечо. Антон немного опешил, непонимающе похлопал ресницами и изумлённо спросил:       — «Тоха»?       — Ну я же должен был как-то до тебя докричаться. Могу так не называть, если тебе не нравится…       — Нет, нравится. Называй, — улыбнулся Шастун, вмиг засеяв, как яркая-яркая звёздочка, как счастливый лучик на цветочной полянке. Втайне он любил эти формы имени: «Тоха», «Тоша», но признаваться всегда стыдился, поэтому даже родственники не знали и никогда не понимали, случайно назвав его так, отчего это он так резко веселел.       — Смотри, — Арсений положил одну руку Антону на лопатки, вновь выуживая из паутины мыслей, как муху, застрявшую в сетях, освобождая, и указал второй куда-то вперёд. До Шастуна не сразу дошло, что он указывал на реку, почти и незаметную, её выдавал только низенький слой снега, совсем не такой, как огромные сугробы в части леса, и редко проглядывающий из-под него лёд.       — Нам же, судя по карте…       — Нужно раза три перейти реку, — закончил за Попова Антон, заодно отвечая на предугаданный вопрос. На всякий случай сверился с картой, нога в ногу с Арсением приближаясь к реке, и резко остановился прямо у края льда. Мышцы вдруг потяжелели, обрушившись, как булыжники с высоких скал, потянули изнеможённое тело вниз, так и требуя: «Присядь! Приляг!» Но Шастун их не слушал, вдыхал полной грудью морозный воздух, особенный, уже не столько лесной, сколько уникальный водный, ледовый, который можно почувствовать только у замёрзшей реки. Смотрел по сторонам, наслаждаясь неописуемо красивыми видами зимнего леса: стройными деревьями, голыми, печальными, обвисшими под тяжестью снега на ветвях, елями, разбавляющими их тёмной зеленью, напоминающей глаза самого Антона, такие же тёмно-зелёно-карие. И в такие моменты Шастун даже готов был полюбить зиму, простить ей всё: все замёрзшие руки и носы, онемевшие пальцы, горящие щёки, дерущее горло, но потом, каждый раз, как по чьему-то велению, дул колкий ветерок, пускающий в лицо острые снежинки, и к Антону возвращалась родная ненависть. Он поёжился, сильнее кутаясь в куртку, и глянул на Попова, напряжённо куда-то таращившегося явно уже не первую минуту. Проследил за взглядом округлившихся ярко-голубых глаз и тоже уставился туда же, тоже ошеломлённо и напряжённо, тоже вмиг собравшись и достав из-за плеча винтовку. Трупы немецких солдат валялись на окровавленном снегу, все с застывшей маской ужаса, будто их перебили не люди, а какие-то чудовища, что точно не могло быть правдой — даже издалека было видно, что раны у всех либо пулевые, либо ножевые, но так или иначе точно оставленные человеком. Что же это были за люди, что в мёртвых глазах немцев за несколько метров виднелось отражение каких-то невообразимых зверей и монстров? Парни несмело приблизились, держа оружие наготове на случай, если убийцы этих солдат всё ещё где-то рядом и представляют опасность для них тоже. Молча переглянулись, кивнули друг другу, поняв без слов, — Шастуну даже показалось на мгновение, что в голове заговорил голос Арсения, диктующий их дальнейшие действия, — и Попов присел на корточки рядом с одним из трупов, изучая, а Антон остался стоять и прикрывать от внезапных врагов.       — Трупы ещё тёплые, — прокомментировал Арсений, коснувшись одного из них. — Убившие их точно ещё рядом.       Шастун насторожился ещё сильнее, напряжённо всматриваясь в стволы деревьев, ветки, сугробы, тени, ожидая какого-то движения, врага, готовясь в любой момент стрелять, нервно дёргаясь на каждый шорох. И вдруг Попов, разволновав и без того готового падать в обморок Антона, засуетился, забегал от трупа к трупу, будто выискивая что-то. Ещё и сознание, словно издеваясь, подкинуло одновременно ясную и совсем нечёткую картинку из недавнего кошмара, с устремлёнными мёртвыми взглядами родных людей, измазанных в крови. Шастун мотнул головой, стараясь отогнать дурацкие ужасы, навязчиво лезущие в голову, отвернулся от Арсения, пытаясь развлечь набухающий страхом мозг, но тут же повернулся обратно, когда тот позвал:       — Тох! Тох, у меня плохая новость!       — Какая?! — разволновался Антон, перепугано уставившись на резко вскочившего Попова.       — Это, походу, Оксана.       — Оксана? — Шастун не хотел верить, не хотел осознавать и потому настойчиво играл дурака, сам того не осознавая.       — Да, Оксана. Она… Это она их, скорее всего, убила. Смотри. — Арсений присел на корточки возле какого-то трупа и указал дрожащим пальцем на идеально ровную рану на шее. — Я помню, Дима… Он ещё при мне учил её этому, делать вот такие ровные надрезы, ещё и через сонную артерию проходит, точно она. И так у всех. — Он обвёл поляну трупов рукой. Антон присмотрелся: надрез и вправду был у всех. — Причём эта рана — не причина смерти. Она их всех застрелила, а горло перерезала потом, как будто это — какое-то послание или знак…       — А Вика? — вклинился в монолог Шастун, присевший рядом, — она тоже… убивала?       — Не знаю. Скорее всего. Вряд ли бы Оксана уложила целый отряд в одиночку.       Антон шумно сглотнул, вновь покосившись на лежащий прямо в ногах труп. Неужели Вика — его солнышко, цветочек, безобидная пушинка, нежная и милая плюшевая игрушка, способна на убийство? Неужели все его воспоминания и представления о сестре можно благополучно хоронить в чёрном продолговатом ящике и обкладывать его красными гвоздиками? Видимо, да. Вдруг мыльный взгляд упал на открытую сумку трупа, из которой зазывающе выглядывал краешек потрёпанного дневника. Рука сама собой потянулась к нему, аккуратно выудила, будто не у трупа, а у спящего, способного в любой момент проснуться и убить за попытку кражи, повертела. Самый обычный дневник, чуть потрёпанный, местами потёртый, с тёмным непонятным пятном на корешке, видимо, оставшемся после пролитого чая или падения в снег, ничего необычного. Открыл, бережно перелистывая первые страницы, заполненные глуповатыми кривыми рисунками, явно наброшенными от скуки, и, наконец, дошёл до самого интересного — текста. Бегло прошёлся по первому предложению глазами: «5 Oktober 1941. Endlich erreichte unser Bataillon die Wolga». Даже про себя пытаясь выговорить немецкие слова так, как он сказал бы их вслух, Шастун чуть не свернул язык, хоть это и невозможно. Поэтому тут же было решено передать этот ужас Арсению, а заодно узнать перевод, и, возможно, что-нибудь полезное из записей самого немецкого солдата:       — Эй, Арс, смотри. — Антон протянул Попову дневник. — Можешь перевести?       Арсений долго таращился на текст, скача глазами от строчки к строчке, не столько читая, сколько просто просматривая, оценивая, и, наконец, заключил:       — Ну, в целом, да. Кхм-кхм, — он шумно прочистил горло, готовясь зачитывать длиннющий рассказ немца, и довольно уверенно начал:       — «5 октября 1941г. Наш батальон наконец-то вышел к Волге. Фюрер обещал, что мы закончим войну в начале осени, но он немного ошибся. Завтра, именно завтра, 6-го октября 1942-го г. мы будем на том берегу реки, и война будет закончена. Попомните моё слово. Этот дневник войдёт в историю Новой Германии, его будут читать нашим школьникам и нашим студентам учителя нашей истории! Хотя, если быть точным, то до Волги ещё метров 600… 6 октября 1941г. Чёртовы русские оказывают очень сильное огневое сопротивление, мы не можем преодолеть эти 600м. Вообще. Стоим возле забора какой-то школы. 7 октября 41-го. Чёртова школа! К ней просто невозможно подойти, потери нашего батальона уже превысили 30%! 13 октября 41-го. Всем, кто остался жив из нашего батальона, интересно, откуда берутся эти русские. Школы уже давно нет, но каждый раз, когда мы к ней приближаемся, откуда-то из-под развалин раздаётся кинжальный огонь и убивает очередного самонадеянного немца. 19 октября 41-го. Мой бог, аллилуйя! Мы преодолели развалины школы! От нашего батальона осталось около 100 человек, две недели назад у нас было 328. 328 солдат и офицеров Великой Германии. Оказалось, что чёртову школу обороняли 15 русских, и мы нашли 15 трупов. Среди них не было ни одного офицера… Господи, кто ими командовал? Представляете, всего 15 трупов, и их штурмовал целый батальон, лучший штурмовой батальон Великой Германии! Но самое горькое нас ожидало впереди. До Волги остаётся ещё 400м, но перед нами через дорогу стоит разрушенный четырёхэтажный дом, и что-то мне подсказывает, что через эту улицу наш батальон перейти уже не сможет. 31 декабря 41-го. Мы встречаем Новый год в развалинах чёртовой школы. Русских пришлось похоронить, они своим видом — даже у мёртвых были сжаты кулаки — полностью деморализовали новобранцев, которых каждую неделю присылали в наш батальон. Количество потерь уже не укладывается в моей голове, после 1000 я перестал их считать, а по данным разведки эту чёртову четырёхэтажку обороняет не больше 40 человек. И мы все уже поняли, что среди них есть снайпер, который ни разу не промазал. Если услышали одиночный выстрел, хлесткий, как удар плетью, — то наш повар готовит обед или кофе за вычетом одного человека. Без вариантов. Эту четырёхэтажку мы бомбим и обстреливаем без остановки уже два месяца! Чёртовы русские, чёртова Рязань, чёртова четырёхэтажка, чёртова война и чёртов Гитлер! 23 января 1942г. Надо было не обстреливать школы из тяжелой артиллерии, больше бы было бы мест, где не дует и можно погреться, и поспать. 26 января. Пытаюсь вспомнить, когда я последний раз ощущал себя непобедимым потомкам арийцев… По-моему, это было 5 октября 41-го. Мы перестали быть непобедимыми, как только нас начали убивать русские в чёртовой школе. 28 января. Мы полностью окружены. Холодно, нет ни чая, ни шнапса. Раздеваю убитых немцев — хорошо, что их много — из их одежды мы делаем себе тряпочные шубы. Костры жечь нельзя ни днём, ни ночью, чёртовы русские снайперы не просто норовят попасть в голову, а ещё обязательно в центр шапки, где прикреплён наш непобедимый символ: свастика. А если нас не убивают снайперы, то тут же начинается артиллерийский обстрел. Ночью бьют по костру, днём — по дыму. Чёртову школу изучил уже по кирпичику, нашёл обгоревший дневник с пятёрками и обёрнутый в газету томик Ницше. Зачем русским изучать немецкого философа? Чёртовы дикари! 29 января 1942г. Я бы на месте русских уничтожил всех нас, нас всех, чёртовых немцев, возомнивших себя непобедимыми полубогами, высшей расой, обёрнутой в лохмотья, которые сняли с убитых товарищей, и уже готовая 100 раз продать и Гитлера, и Германию за глоток горячего чая. Нас есть, за что расстрелять, и не один раз. Если хоть кто-то из нас отсюда уйдёт живым — это будет чудо».       Ещё долгих несколько минут висела тяжёлая тишина, совсем незаметная для обоих, чуть ли не глохнувших от собственных мыслей — громких и звонких на её фоне. И вдруг, издав странный, ни на что не похожий звук, из плена собственной головы выбрался Попов, спросив:       — Это они, что, получается, меньше, чем за сутки, добрались от Рязани до сюда?…       — Ну… — задумчиво протянул Шастун, доставая карту из сумки. Уставился на линии и чёрточки, не так давно срисованные наскоро с настоящей полноценной карты, стал вспоминать, где находится нужный город, но, не уверенный в своих силах, всё-таки спросил, не отрывая глаз от бумаги:       — А Рязань где?       — Э… Тут. — Арсений пугающе уверенно и точно ткнул пальцем на карту. Антон подхватил и с таким же убеждающим видом тыкнул на их приблизительное местоположение:       — Ну а мы примерно здесь.       Шастун небольшой точкой пометил их самих, подписал «Рязань» в нужном месте и оценил расстояние:       — Не так уж далеко. Они просто по реке спустились и, видимо, наткнулись на девочек. И погибли… Почему тебя вообще только это волнует?! — Антон резко сменил тему, стараясь отогнать мысли о сестре и Оксане, которые, как правило, тут же порождали новые мысли, образы, и рушили всё, что Шастун так старался сохранить хотя бы у себя в голове.       — Чё это «только это»? Не только! У меня вообще много вопросов. Этот немец, он… странно мыслил. Знаешь, он — это, своего рода, подтверждение твоим словам год назад. Ты был прав: не все немцы — фашисты.       — Но и ты верно говорил: зато все немцы подчиняются приказу «убивать русских». — Антон грустно улыбнулся. Попов как-то сконфуженно пожал плечами:       — Ну… да, тоже верно.       Вновь повисла тишина, на этот раз неловкая и очень напрягающая. Первым, почти сразу же, её нарушил Шастун:       — Ладно, идём. И так уже задержались. Только куда?       — Туда. — Арсений, уже встав на ноги, указал на реку. Антон подскочил за ним и послушно посмотрел в нужную сторону. На тонком слое снега, как какая-то ниточка, разделяющая реку на две части, как мостик, соединяющий берега, выстилались небольшие человеческие следы, определённо женские и определённо две пары. Девочки перешли реку по льду. Смогут ли Попов с Шастуном также?       — Давай я первый, я уже пожил, — скорее настоял, чем спросил Арсений и первым ступил на лёд. Тот сразу же опасно затрещал под ногами, пугая обоих, но Попов, стараясь не подавать виду, медленно двинулся дальше. Вдруг, стоило Арсению добраться до середины реки, откуда-то из леса, со стороны трупов, раздался детский писклявый голосок, то ли мальчишеский, то ли девчачий, непонятно:       — Стоять!       Оба резко обернулись на звук. Мальчишка, низкорослый, хиленький, совсем ещё ребёнок, лет десяти, еле-еле держал в ручонках огроменное по сравнению с ним ружьё и ненормально сильно дрожал то ли от холода, то ли от тяжести, то ли от всего вместе. Ну разве такой малец может как-то навредить? Но, вспоминая Сергея, Антон всё же насторожился, поднял уже руки в примирительном жесте, демонстрируя, что они пусты, открыл рот, собравшись объясняться, как позади раздался оглушительно громкий треск, и тут же следом — плеск воды. Боже, нет! Забыв обо всём, Шастун мгновенно обернулся, и тёмно-зелёные глаза испуганно округлились, заметив бултыхающегося в ледяной воде Попова. Он ринулся на помощь, бездумно запрыгнув на шаткий лёд, и тут же упал с резкой жгучей болью где-то в голени, услышав только нервный пищащий крик позади:       — Стоя-ять!       В ушах зазвенело, шумно и противно, глуша все остальные звуки, в глазах поплыли непонятные мешающие пятна, замерцала темнота, всю ногу обдало жаром, будто её сунули в какой-то адский котёл, боль окольцевала прочными цепями всё тело, не давая двигаться. Но Антон только рычал и визжал, упорно подтягиваясь руками, только полз дальше, к Арсению, который кое-как смог зацепиться за краешек льда и из последних сил карабкался. Шастун должен его спасти, обязан, без какого-либо другого выбора, никак иначе, только помочь, только вытащить, только не дать умереть. Он перебирал руками, одной за другой, левой, правой, левой, правой, пока наконец не дополз до Попова, уже, в общем-то, самостоятельно выбравшегося. Тот тяжело дышал, хрипло, со свистом, будто в лёгких зияла дыра, но, взглянув на тяжело и часто вздымающуюся грудь, Антон убедился, что всё в порядке. Просто, наверное, немного воды наглотался, ничего страшного. А вот Арсений о Шастуне так явно не думал, сразу взбесился весь, как дикий зверь, стоило ярко-голубым глазам, засиявшим безумной ненавистью, заметить рану на ноге Антона. Голос сорвался, натянулся, напряжённо задрожал, как и сам его владелец:       — Он подстрелил тебя! Этот пиздюк!…       Резким движением, неуловимо быстрым, Попов достал из-за пазухи револьвер Нагана и навёл его на мальчишку, от страха выронившего ружьё, собрался уже стрелять, как на него набросился Антон:       — Не стреляй!       — Ты что делаешь?! — недоумевал Арсений, упорно пытаясь вызволить прижатые ко льду руки.       — Он же ребёнок! — настаивал на своём Шастун, всем весом надавливая на чужие руки, вцепившиеся в револьвер, до самого треска льда.       — Он подстрелил тебя! — Попов запугивающе выстрелил в никуда, отчего Антон пошатнулся и ослабил хватку. Арсений воспользовался шансом, оттолкнул Шастуна и, пересекая все последующие попытки помешать, надавил коленом на грудь. Прицелился, со зверской ненавистью всматриваясь в мальчишку, от страха свалившегося с ног, так похожего на того оленёнка в этот момент, и уже собрался стрелять, как вновь вмешался Антон, жалобно застонав:       — Арс, не надо! Пожалуйста! Он просто испугался!       Попов непреклонно взвёл курок.       — Арс, ну пожалуйста!       Пальцы медленно опустились на спусковой крючок, готовясь нажать. Мальчишка сжался, зажмурившись, готовясь умирать.       — Подумай о Кьяре! Её бы ты смог застрелить?!       Арсений опешил. Он полными отчаяния и боли глазами взглянул на Шастуна, револьвер вывалился из рук, звонко стукнувшись о лёд. Мелкие ледяные кусочки, отвалившиеся от остальной глыбы из-за удара, разлетелись в разные стороны, далеко-далеко друг от друга, и этот неповторимый грохот, Антон слышал, эхом отозвался в сердце Попова. Он убрал с Шастуна ногу, чуть отодвинулся и виновато опустил голову, пряча глаза под слегка отросшей чёлкой. Антон замялся, не зная что делать. У него самого из пулевого ранения в голени течёт кровь, вроде не быстро, но без остановки, а Арсений весь мокрый в лютый зимний мороз, и идти им ещё несколько дней, почти неделю, и не совсем ясно куда, точно в Пензу, а вот там куда — непонятно. За это время они точно оба помрут, только гадать остаётся, кто раньше, как вдруг, вырывая из плена мыслей, раздался дрожащий запуганный голосок мальчишки:       — К-кто вы?       — Мы? — недоуменно переспросил Шастун, смотря с искренней заинтересованностью и без капельки ненависти. Почему-то на мальчишку злится попросту не получалось, несмотря на то, что он буквально прострелил Антону ногу. Слишком уж напуганы были огромные детские глазёнки, слишком правдивая дрожь, слишком искренние дёрганья, рывки и уклонения, слишком настоящий, неподдельный ужас, который даже самому великому и профессиональному актёру, тем более ребёнку, не получится отыграть. А может, и ещё что-то…       — Я — Арсений Сергеевич Попов, старшина сухопутных войск Московского округа, — чуть помедлив подал голос Арсений, отчеканивая как-то механически, неестественно, и Шастун прекрасно знал, почему: давно заученные строчки, въевшиеся в мозг и просто ставшие его частью. — А это, — он кивнул на Антона, — моя правая рука Антон Андреевич Шастун.       — Так вы русские? — изумился мальчишка, а Антон изумился в ответ:       — Конечно, русские! А какие ещё по-твоему?       — Я думал, фашисты… — честно признался мальчишка, неуверенно поднимаясь на ноги, — ой, а вы же!… Тут неподалёку моя деревня, давайте я вас отведу!       Он подхватил ружьё и тяжело поволок его за собой, смело шагая по некрепкому льду.       — Нет, пацан, стой там! — нервно приказал Шастун, боясь, что даже под таким лёгким весом треснувший лёд сломается вновь. Попытался встать, но безуспешно, и под ногами опасно заплясали трещины, поэтому пополз аккуратно, с трудом подтягивая себя руками, оставляя за собой кровавый шлейф. «Да уж, к Арсу ползти было легче», — внезапно подумалось Антону. Сам Попов полз рядом, активно и легко, будто с рождения был тюленем в человеческом обличии и вот пришёл его долгожданный час проявить истинного себя. Наконец, они добрались до берега и устало развалились прямо в ногах мальчишки, безумно волнующегося и крутящегося вокруг них, взволнованно подгоняющего:       — Ну же, пойдёмте! Пожалуйста! Вы же сейчас умрёте!       Бедняга чуть ли не плакал и точно корил себя и винил за немаленькую такую ошибку. Ещё и вечно вздрагивал испуганно, стоило пересечься взглядом с явно не простившим его Арсением. Таким же взглядом он тогда смотрел на Сергея в операционной, когда только зашёл, когда ещё не знал правды и был уверен, что он — предатель. Но через пару секунд взгляд резко менялся, точно Попов что-то вспоминал, — Шастун мог предположить: его слова про Кьяру — а потом слепая ненависть вновь затмевала разум, и ярко-голубые глаза снова смотрели строго и устрашающе. Даже Антону, никак по сути не причастному ко всему этому, почему-то становилось не по себе, будто Арсений смотрел так на него, а не на мальчишку. Может, влияние воспоминаний? Шастун ведь не забыл их первую встречу, не забыл, как боялся Попова, как видел в ночном кошмаре свою смерть от его рук, и как удивлялся, когда Арсений, весь такой неприступный и устрашающий, слегка открывался перед ним, показывая свою мягкую сторону. Удивительный он всё-таки человек. Антон повернул голову, уставившись на Попова, внимательно осматривая его, ища царапинки или раны, и с облегчением вздохнул, ничего не обнаружив, но мокрая одежда, постепенно застывающая от мороза, всё же не давала расслабиться, поэтому Шастун подорвался встать. Мальчишка прав, им пора идти. Но стоило Антону приложить немного усилий, как всё тело окатило жутким холодом, бросающим в дрожь, будто покрывающим кожу льдом, а сразу следом — жар, невыносимый, адский, как если бы его сожгли заживо, и нестерпимая ноющая боль в подстреленной ноге. Из груди вырвался хриплый вскрик, плавно превратившийся в громкий сухой кашель, дерущий горло, не дающий дышать, жестокий и, как обычно, совсем неуместный. Шастун кое-как перевернулся на живот, пытаясь хоть как-то помочь себе, но кашель не прекращался, как бы он ни старался его подавить, а воздух постепенно заканчивался. Арсений что-то крикнул мальцу, что-то наверняка важное, взволнованное и очень нервное, но из-за звона в ушах Антон ничего не разобрал, и снег громко захрустел, отдаляясь — мальчишка убежал, вероятно, выполнять Поповское поручение, а сам он подполз к Шастуну и помог. Антон не успел ничего понять, как в горле будто разгорелось пламя, всё стало жечь совсем невыносимо, но кашель отступил, оставил, наконец, в покое, и воздух вернулся в лёгкие.       — Тише-тише, — зазвучал ласковый голос Арсения совсем рядом, прямо перед лицом, а щёк коснулись его ледяные, наверняка отмороженные и онемевшие, мокрые ладони, которые почему-то захотелось согреть. Антон так и сделал, перехватил их, окутал своими руками в перчатках и стал нежно потирать, делясь своим теплом.       — Куда пацанёнка отправил? — спросил он, почему-то по-идиотски улыбаясь.       — Трупы обыскивать. А мы пойдём к нему в деревню, тут недалеко.       — Но нам нужно идти за Викой! — возразил Шастун внезапно, — и за Оксаной! Они же совсем рядом, у нас есть шанс догнать их!       — А ещё у нас есть шанс уме…! — парировал Попов, но запнулся, уставившись на Антона так испуганно, что сердце невольно заколотилось быстрее. Он тоже это почувствовал. Руки Шастуна вдруг перестали делиться теплом, они наоборот стали забирать холод даже сквозь перчатки, стали замерзать.       — Тоша… — сорвалось с дрогнувших губ Арсения совсем тихо, почти неслышно. Голова закружилась, во рту пересохло, мысли стали путаться, весь мир будто выдернули из-под ног, и Антон полетел в бесконечную пропасть, всё дальше от света, пока темнота совсем не заполонила испуганные тёмно-зелёные глаза. Потолок из деревянных досок, прогнивших, старых, немного прогибающихся от времени, — первое, что Шастун увидел, как только смог поднять неестественно тяжёлые веки. Странно, он же только что смотрел на бледное измученное лицо Попова, перепуганное и чуть вытянутое от волнения, откуда тут взялся потолок? Откуда-то справа доносился какой-то звук, но Антон не мог понять, что это, не мог разобрать, в уши будто вставили вату и заглушили всё, чтобы он не подслушивал. Он пару раз попытался прислушаться, напрячься, но ничего не менялось, а тело и вовсе будто пропало, хотя Шастун вроде как мог шевелить пальцами. Наконец, спустя долгую минуту, звуки стали чётче, и в непонятном шуму Антон распознал знакомый треск горящих веток, повернул голову по направлению к нему, как под затылком что-то громко зашуршало, — не как фантик от конфеты или фольга, а скорее как какая-то ткань: тряпка или, может, одежда, — и Шастун чуть приподнялся, всё так же упорно пытаясь рассмотреть. Тело казалось неподъёмным, многотонным, но Антон всё же сумел побороть невероятную тяжесть и сел. Оказалось, что под головой шуршала подушка, потрёпанная и мокрая, видимо, от пота, скопившегося с Шастуна, а справа трещал камин, местами подпорченный, но выглядящий вполне надёжным и достойным, согревающий и освещающий небольшую пустенькую деревянную комнатку. Возле камина, спиной к Антону, сидел Арсений в больно уж какой-то обычной, слишком простецкой для его Величества старшины одежде: местами обтягивающая из-за явно неподходящего размера застиранная рубашонка и не раз подлатанные рваные брючки. Шастун опустил взгляд, осматривая себя: на нём такая же рубашка, короткая и в рукавах, и в целом в длине, и брюки, еле-еле дотягивающиеся до середины голени, а под ними — повязка, ещё чистая, явно недавняя, и довольно тугая. Где это они? Неужели в деревне того пацанёнка? Но тогда почему Антон не помнит, как добрался сюда? Он тяжело поднялся на ноги, стараясь игнорировать несильную, но довольно дискомфортную пульсирующую боль в ноге, и старенькие ржавые пружины койки громко скрипнули, немного напугав Попова. Тот мгновенно обернулся, а потом подскочил со словами:       — Тише-тише, не вставай!       Но Шастун только вяло отмахнулся и похромал к камину, уселся прямо перед вьющимся красивым пламенем и довольно растянулся. Арсений как-то обречённо уставился на его повязку на ноге, но всё же сел рядом, только буркнув:       — Они сказали, тебе нужен покой.       — Кто они-то? Где мы вообще?       — В деревне паренька того. А «они» — это его родители. Подлатали нас, приютили, выделили даже дом свободный, накормили, и сказали, что можем отсидеться сколько угодно. В общем, хорошие они люди. О, кстати, есть не хочешь?       — Да нет, вроде, но давай.       Попов тут же подскочил, заносился, убежал куда-то и вернулся с тарелкой борщей. С тарелкой борщей! У Антона сразу же разыгрался аппетит, слюни потекли по губам, желудок голодно заурчал, а тёмно-зелёные глаза засияли неподдельным счастьем. Он принялся греметь ложкой, громко стуча, не специально, в спешке, хоть Арсений его и притормаживал, успокаивая, что никто у него борщ не отберёт и что ещё есть много добавки, пусть это и не очень помогало. Просидели они так ещё около получаса, разговаривая о всяких дурацких вещах, просто пытаясь отвлечься от всего этого кошмара, а потом Попов где-то откопал гитару. Настроил, сходил по просьбе Шастуна за его дневником, и они начали петь ставшую их песней. Вернее, Арсений начал играть на гитаре ту мелодию, а Антон — криво и неумело, но искренне петь:       — «Мой путь через дали, Там, где смерть питает тьму, Но, отнюдь, зло не пугает, и мой разум слеп к нему. Здравый смысл и револьвер развеют страх, И враги захлебнутся кровью в моих ногах. Я во имя добра и чести отдаю Каждый прожитый миг, Каждый шаг в бесконечно вдоль Земли. И у тихих вод мне хотелось уснуть, Душу согрев, Но туда мне заказан путь, Ибо я есть грех». Песня навеяла на обоих какую-то тоску и философские размышления. Шастун вновь подумал, что с Ирой так никогда не было и не было бы: счастливые моменты были не часто и с каждым годом всё реже. Наверное, их отношениям в принципе изначально ничего не святило, никакого будущего, никакого хорошего финала, даже если бы война не началась, они бы всё равно закончились как-нибудь плачевно, но, в глубине души прекрасно понимая это, Ира с Антоном почему-то упорно старались как угодно спасти эти отношения, что тоже, обычно, приводило к очередной ссоре. Вдруг, слегка пугая, вводя в ступор и руша только-только наведённый порядок мыслей, Попов опустил голову Шастуну на колени, улёгся поудобнее и, как Антону показалось, по-кошачьи замурлыкал. Бессмертно красивое, вечно напряжённое и измученное лицо Арсения в кои-то веки расслабилось и успокоилось. Выглядел он так, будто отдыхал впервые в жизни, будто за все тридцать восемь лет он ни разу не спал и трудился двадцать четыре часа в день и семь дней в неделю, будто только сейчас за всё это время он наконец позволил себе передышку. И как-то рушить это Шастуну не просто не хотелось, а было страшно, почти смертельно страшно, он боялся даже неправильно вздохнуть, но всё же со временем слегка осмелел и трясущимися пальцами коснулся пушистой каштановой чёлки. Та смешно отпружинила от прикосновения, а сам Арсений никак не отреагировал. Тогда Антон смело и всё же аккуратно зарылся длинными пальцами в шелковистые волосы, непонятно каким образом остающиеся чистыми даже в таких условиях, и Попов-таки поморщился от холодного соприкосновения колец с кожей, а потом резко, вновь чуть не доведя Шастуна до инфаркта, заговорил:       — Тош, — позвал он ласково и как-то интригующе, точно намекая на что-то или располагая к какому-то очень каверзному рассказу.       — Да, Арсюш? — передразнил его Антон, почему-то тут же засмущавшись, но не показав этого, хоть Арсений и так не смотрел, всё лежал с прикрытыми, как у мертвеца, глазами.       — Давай потрахаемся?       Вопрос, мягко говоря, ввёл в ступор. Как строгий воспитатель в детском садике поставил в угол за какую-то незначительную шалость, а может и вовсе из личной неприязни, и теперь перед глазами только две стены, разделённые линией угла, и миллионы вопросов в голове без каких-либо ответов. Шастун с трудом выдавил из себя банальное, почти автономно появляющееся в голове самым первым при подобных вопросах:       — Ч-что?       Попов резво поднял голову с его колен, вскочил, как дикий зверь, заметивший в кустах неподалёку опасность, только им двигал не страх, а совершенно другое чувство — желание, грязное и непристойное, свойственное в таком проявлении только человеку. Стены дома затрещали, на улице началась метель, как бы намекая: «Ты заперт здесь, Антон, тебе никак не сбежать!» А Арсений только сильнее обрадовался, приблизился нос к носу, смотря безумно, страстно, кокетливо, сверкая азартными бликами ярко-голубых глаз. Тёплые ладони аккуратно и при этом настойчиво опустились на плечи, не давая и шанса как-то отодвинуться или уйти, ухо опалило горячее дыхание, по телу пробежалась дрожь, в низу живота стянулся тугой вязкий узел, когда раздался соблазнительный шёпот:       — Я сказал: давай поебёмся.       Руки настойчивее надавили на плечи, вынуждая Шастуна упасть, растянуться на полу, позволяя Попову нависать сверху, доминировать.       — Нет… — робко прошептал Антон вдруг севшим голосом. Упёрся руками в удивительно мускулистую грудь, сквозь тонкую ткань рубашки чувствуя пробежавшие по чужой коже мурашки от холода колец, и повторил, уже громче, решительнее:       — Арс, нет. Нет!       — Почему? — Арсений недоумевал, изумлённо хлопая ресницами.       — Не надо. Нам нужно искать Вику и Окси, а не трахаться тут.       — Но мы же всё равно никуда не пойдём, на улице метель, — Попов точно пытался убедить Шастуна, настоять, но он послушно лёг рядом, не давя. — И мы наконец одни, Тош. В отдельном доме, где нас никто не потревожит, наедине! Мы в кои-то веки можем отдохнуть и расслабиться, ну!       — Не могу. — Антон отвернулся спиной к Арсению, обняв себя за плечи. Почему-то, даже лёжа рядом с камином, ему внезапно стало холодно. Может, стоит подняться с пола? Шастун зажмурился, почувствовав тёплое, согревающее прикосновение к боку знакомой руки, приготовился уже к домогательствам и очередным упрашиваниям, как это всегда было с Ирой, когда он также отказывался, но ничего подобного не последовало. Рука так и осталась лежать на боку, только мягко поглаживая большим пальцем, а к спине, прямо между лопаток, прильнул горячий-горячий лоб. Всё-таки Попов тоже заболел.       — Арсюш, — позвал тихо Антон после нескольких долгих минут молчания, одинокого треска огня и бешеных завываний метели, трясущей и раскачивающей подвластный ей старый дом. — Скажи, ты любишь меня или просто хочешь трахнуть?       Позади послышался, как Шастуну на мгновение показалось, обречённый смешок. Что смешного он сказал?       — Ты и словами стреляешь метко… — попытался отшутиться Арсений, прекрасно понимая всю серьёзность вопроса. Тёплые прикосновения исчезли, Попов, слышалось, перевернулся на спину, а Антон повернулся к нему. На красивом лице безвольно расползалась печальная улыбка, взмокшие то ли от сухого воздуха, то ли от реальных чувств глаза мечтательно смотрели в потолок, будто видя там не простые провисающие доски, а нечто большее, особенное, совсем не относящееся к этому миру. Но Шастун не мог посмотреть, не мог проверить, вдруг Арсений и вправду смотрит на что-то необычное, не мог оторвать от него взгляд. Слишком… притягательный.       — Знаешь, — наконец продолжил Попов после затянувшейся паузы, — до тебя у меня на самом деле были только те, с кем я… только трахался.       — А как же Алёна? Кьяра?…       — Это долгая история.       — У нас много времени.       И Арсений рассказал.