Солдат, сразись же за любовь!

29 августа 1936 года. Заглушённая голосами музыка, сотни громких разговоров, смешивающихся в один белый шум, и стаканчик прохладного виски — ближайшие компаньоны Арсения в этот дождливый вечер. По крайней мере, он так изначально думал. В планах не было искать горяченьких красоток, после пары лестных комплиментов готовых прыгать в постель, в планах не было напрягаться и что-то делать, хотелось просто отдохнуть, как вдруг появилась она. Подсела рядом, на соседний барный стул, завораживающе красиво откинула длинные каштановые волосы за плечо, заказала точно такой же виски, как у Попова, при этом ни разу на него не взглянув, собралась уже оплачивать, вывернула все карманы и с досадой вздохнула. Оглянулась, ища кого-то, и остановила неловкий взгляд на Арсении. Тонкие, ничем не привлекательные губы, на которые раньше Попов и не посмотрел бы, изогнулись в смущённой улыбке, и ласковый, как мурчание милых котиков, лёгкий голос сотряс воздух, перевернул всё с ног на голову, и уронил Арсения в мягкие, будто воздушные лепестки ромашек:       — Извините… Не заплатите за меня? Я верну…       — К-конечно, — с трудом выговорил Попов после затянувшегося молчания и вручил бармену нужную сумму. Это всё было так странно, Арсений ещё никогда так не нервничал перед девушкой, даже в свой первый раз, а тут вдруг начал заикаться. Если судьба всё же существует, то это определённо её знак. Сегодняшняя ночь будет очень горячей.       — Как вас зовут? — Попов облокотился на барную стойку, чуть наклоняясь и заглядывая девушке прямо в глаза. Такие странные, непонятные, какие-то тёмно-зелёно-карие, или же это — игра света, но какого-то конкретного оттенка Арсений так и не разглядел. Очень необычные глаза.       — А… — протянула девушка, многозначительно заулыбавшись, — так вы такую оплату хотите! Ну, я не против. Вы далеко отсюда живёте?       Попов невольно приоткрыл рот от удивления: его вопрос, вполне обычный, с которого в большинстве случаев и начинается знакомство, благополучно проигнорировали, сразу перейдя к самой интересной части, которой с другими девушками приходилось прямо-таки добиваться, и зачастую очень долго. Девушка это явно заметила, неловко посмеялась и всё же ответила:       — А, ой, простите! Алёна. Алёна меня зовут.       — Очень приятно, Алёна. Арсений.       — Сеня, значит. — Она положила свою крохотную, миниатюрную, аккуратную ручку на гигантскую, огромную по сравнению с её руку Попова.       — Можно и Сеня, — согласился он, кивнув. — А живу я, к слову, совсем недалеко. Но промокнуть всё же успеем.       — Лично я воды не боюсь. Не сахарная, не растаю. — Алёна подняла стакан виски, слегка взболтнула им, звеня льдом, и предложила: — За наше знакомство?       — За наше знакомство! — Попов вновь согласился с ней, и они звонко чокнулись. Холодный ливень громко бил каплями по асфальту и крышам, больно — по плечам и макушке. Арсений снял пиджак, оставшись в одной только футболке, и поднял его над бедной Алёной, одетой в одно единственное тоненькое платье, стараясь укрыть её от дождя. Но она его в этом не поддерживала, вывернулась и, ловко идя задом вперёд, прокричала, стараясь перебить ливень:       — Не надо! Тебе же холодно!       — Так и тебе! — парировал Арсений, упорно не надевая обратно отвергнутый пиджак.       — Где ты живёшь? — вдруг спросила она, хотя они и так шли к нему домой. А до дома как раз оставалось всего несколько метров. Попов указал пальцем:       — Вон там!       — Бежим!       Алёна схватила его за руку и потащила за собой, ловко и уверенно двигаясь на каблуках по мокрому асфальту. Они ворвались почти как бандиты, чуть ли не выбив дверь, быстро взбежали по лестнице, будто соревнуясь друг с другом в скорости, и залетели в квартиру Попова. Он не успел ещё и отдышаться, как она стала стягивать с себя мокрое платье, спокойно и без стеснения показывая красивую упругую грудь, скрытую под чёрным кружевным бельём, изящное тело, по-настоящему идеальное, с правильными изгибами и равномерным загаром. Арсений не заметил, как у него отвисла челюсть. Он и раньше видел женщин в нижнем белье, самых разных, и голых видел, и спал с ними всеми, но Алёна вновь отличилась: раньше таких откровений приходилось добиваться, и то не все были такими открытыми, около половины и не думали проявлять инициативу, оставляя абсолютно всё на Попова, а она не то что сделала всё сама, но и настолько быстро, что даже он ещё не успел вовсе собраться. Шокированный неотрывный взгляд Арсения, видимо, был замечен Алёной, и она объяснилась:       — А какая разница? Всё равно переспим. Можно друг друга голыми и пораньше застать.       — Как-то это, просто… Обычно такого приходилось добиваться.       — О… И скольких же ты так добивался?       — Не знаю. Многих.       — Дамский угодник, значит. Так даже лучше. Я тоже не любительница отношений и как раз планировала найти какого-нибудь спутника на эту ночь. Вот так везение!       — А у меня, вообще-то, планировался спокойный вечер. Но ради тебя я готов передумать.       Она засмеялась, мило захохотала, подобно тоненькому звону маленького колокольчика, забавно вытирая проступившие от смеха слёзы в уголках глаз.       — Теперь понятно, на что все переспавшие с тобой дамочки велись. Помимо красоты, конечно.       Арсений был польщён. Он слышал много комплиментов за свою жизнь, все они ему определённо льстили, но слова Алёны, почему-то, вызвали особый трепет и гордость самим собой. Да что с ним сегодня творится? Может, что-то не так было с тем виски? Он мотнул головой, отгоняя ненужные мысли: сейчас концентрироваться нужно вообще не на этом! Жилистые руки ловко скинули футболку, оголяя накаченный торс, откинули ремень, собрались уже стягивать джинсы, как Алёна, абсолютно голая, упала перед ним на колени и сама потянула штаны вниз, дразняще облизнув бедро. Попов ещё никогда не встречал таких опытных девушек. Он ещё никогда не испытывал такого наслаждения от секса. Буквально через неделю они встретились в том же баре. Арсению казалось, что это — невероятная удача. Он уже решил для себя, что эта ночь — а может и многие последующие — будет второй самой лучшей в его жизни, ещё тогда, когда увидел знакомую фигуру, сидящую к нему спиной. Он покрепче сжал колечко в кармане, купленное уже на следующий день после той встречи, и собрался с мыслями, готовясь сделать то, что никогда в своей жизни не планировал. Сделать предложение. Но стоило увидеть перед, лицо Алёны, как все планы обломились, разбившись об асфальт хрупким хрусталём. Всё лицо, а в особенности глаза пылали красным, на щеках — десятки засохших дорожек слёз, и в целом вид весь потрёпанный, неухоженный, и бесконечно печальный, отчаянный. Её кто-то побил? Если бы! Нигде ни намёка хоть на синячок, проблема определённо другая, и Попов, что для него обычно не свойственно, стойко решил, что он должен в ней разобраться. Он сел напротив неё, ещё раз взволнованно оглядел и робко поинтересовался:       — Что случилось?       — Так и знала, что найду тебя здесь, — сказала она, протирая вновь мокнущие глаза. Да что же с ней такое?       — Ну, ты и так знаешь, где я живу, — неловко усмехнулся Арсений, вроде как пошутил, но ни Алёне, ни ему самому смешно не было. Она изначально хотела обратиться к нему? Но почему?       — Ну, что с тобой? — он на всякий случай повторил вопрос, подумав, что она могла уже забыть. Это же Алёна, вся такая волевая, беззаботная, с ветром в голове и ромашками в волосах. Такой он её знал.       — Тебе, думаю, это не понравится, — всё тянула она. Издевается, что ли?       — Ну что? Что, говори уже? — Попов старался не давить на неё, но искреннее любопытство контролировать получалось плохо.       — Я беременна, — наконец выдала она дрожащим голосом, всё же зарыдав.       — Что? От кого?       — От тебя!       Алёна закрыла лицо руками. Все звуки вокруг усилились, плавно смешались и превратились в один единственный писк, мерзкий и звонкий, больно долбящий по ушам. Мир начал погружаться во мрак, сначала тьма поглотила стены и барную стойку, после — столики и сидящих за ними посетителей от самых дальних до ближайших, и последний — стол, за которым сидели они, оставив только рыдающую Алёну и собственные потные трясущиеся руки с колечком, зажатым в одной из них. В голове метались вопросы, бесконечные изогнутые значки с точкой под ними, и ни одного ответа. Наконец, решив не думать, Арсений старательно выдавил первое, что смог выговорить:       — П-правда?       — А похоже, что я шучу? — съязвила Алёна, совсем не настроенная на чужую стадию «отрицания». Попов тяжело сглотнул вязкую, почему-то горячую слюну, кое-как собрался, немного привёл мысли в порядок и серьёзно, холодно отчеканил:       — Я не могу.       Колечко утонуло в глубине кармана. Он всё же не договорил, соврал сам себе, что больших слов и не требовалось, но на деле просто не решился, запнулся и обыграл всё таким образом, будто так и было запланировано. Вновь с Алёной рушились все стандарты, потому что любой другой девушке он бы не сомневаясь вылил всю правду и исчез бы из её жизни. Хотя с ней он, в общем-то, в итоге всё равно поступит также, даже если и немного мягче. В любом случае он точно для себя понимал: он не готов быть отцом, это слишком большая ответственность, это слишком сложно, это то, с чем он, привыкший жить расслабленно, просто плыть по течению реки Жизнь, точно не справится. И Алёна, вновь руша все привычные нормы, просто сказала, всхлипывая:       — Да, правильное решение.       Помолчала долгую минуту и, почему-то вдруг зло посмотрев на Арсения, уверенно, будто с вызовом, добавила:       — Моему ребёнку не нужен такой отец.       Сердце что-то больно кольнуло, словно в него вонзили какое-то лезвие или размашисто полоснули ножом. Эти слова… зацепили его. Ранили. Но почему, если Попов и сам так считает? Почему так больно? Он не нашёл в себе сил ответить хоть что-то, горло передавило, будто кто-то душил его, и потому Арсений ушёл. Молча поднялся из-за стола, стараясь по возможности не смотреть на Алёну, спрятал потные трясущиеся руки в карманы, опустошённые глаза — под длинноватой чёлкой, и беззвучно утопал в темноту. А потом сбежал в армию. И с тех пор больше никому не позволял называть себя Сеней. Изредка, не чаще, чем раз в год, он всё же приезжал к Алёне и родившейся дочке, названной Кьярой. По большей части всё же к дочке. Хоть Попов и считал себя никудышным отцом, а Кьяру всё же любил безумно, особенно любил, не как обычных женщин, а прямо как своего родного ребёнка, как прелестную дочурку. Он бы, наверное, даже согласился бы забрать её, взять всю ответственность на себя и самостоятельно воспитывать, но подобного ни за что бы не позволила Алёна. Она злилась на Арсения, конечно злилась из-за того, что тот, как оказалось, не успел, а он в свою очередь злился на неё за те непонятно почему ранившие слова. И мириться никто из них не собирался. Поэтому редкие приезды Попова раз в год всех почти устроили. Жалко во всём этом фарсе обоим взрослым было только Кьяру.

***

      — Ого! Это… печально, — единственное, что нашёл ответить Антон после долгого рассказа Арсения. Он повернулся к нему лицом и обхватил покрасневшие щёки. Голубые глаза были на мокром месте, эта история давалась Попову очень тяжело.       — Мне стоило извиниться перед ней, — надрывно зашептал он, глотая ручьём льющиеся горькие слёзы. И Шастун хотел бы его поддержать, хотел бы сказать что-нибудь ободрительное, но сам вспомнил Иру, вспомнил все их глупые ссоры и нелепые попытки, всё то плохое, что он мог бы исправить, и у самого к горлу подступил ком истерики. Смотря на плачущего Арсения он всё же не выдержал, тоже заревел, надрывно и тоскливо, громко крича от этой ужасной, разрывающей изнутри боли, зная, что услужливая метель послушно заглушит его вопль. Длинными пальцами в кольцах Антон нежно огладил чужую шею, а потом аккуратно прижал к себе, уткнувшись лицом в надёжное плечо. Попов также ткнулся ему носом в макушку. И они ещё долго плакали, не в силах отпустить прошлое, радуясь только одному: они оба не одни, в тяжёлом настоящем они оба есть друг у друга.       — С тобой такого не будет, — вдруг заговорил Арсений еле разборчиво, — тебя я не подведу, слышишь? Никогда не брошу! Все проблемы решу! Найти Вику — отыщу, хоть по всему миру придётся искать, хоть в одиночку! Слышишь?! Ты только не умирай, пожалуйста. Только не злись. Не оставляй меня, Тоша, не оставляй…       — Не оставлю! Как оставил Иру, ни за что не оставлю! Всегда рядом буду. Больше не убегу, — пообещал Антон в ответ. И так они оба спаслись, покаялись за прошлые грехи, дав своего рода клятву не повторять ошибок прошлого, измениться. И как бы было здорово, если бы жизнь за такие признания открывала врата в рай и освобождала ото всех проблем. Им понадобился час, чтобы пережить всё и успокоиться. Измотанный Попов почти сразу уснул, вдобавок изнеженный приятным теплом камина и успокаивающим треском огня. Шастун накрыл его пледом, до этого валяющимся на койке, а сам сел за скрипучий и шатающийся письменный стол. Достал дневник из сумки, нашёл последнюю запись и дрожащими руками, старательно выводя каждую буковку, чтобы это скрыть, пополнил новые страницы ещё одной, очередной: «01.02.1942. Арс сказал, что я провалялся в отключке целый день. Этот день был не очень насыщенным. Мы с восхода только то и делали, что брели по ебучему снегу, мёрзли, и безуспешно искали Вику и Окс. Често, я уже начал терять надежду, ещё тогда, и снова теряю её сейчас, но об этом позже. Потом пошло самое интересное за сегодня: мы дошли до реки! И нашли там трупы. Много трупов, всех с перерезанным горлом, что, причём, не являлось причиной смерти. Надрез на горле — знак, как предположил Арс, Оксаны. Надеюсь, только Оксаны. Не хочу даже думать, что Вика могла что-то сделать, что она могла убить. Нет. Нет! Она точно не могла! Та Вика, которую я знаю, точно не могла. Надеюсь, с ними всё хорошо. Среди трупов нашли одного с дневником, где он писал одну интересную мысль, я даже запомнил: «Я бы на месте русских уничтожил всех нас, нас всех, чёртовых немцев, возомнивших себя непобедимыми полубогами, высшей расой, обёрнутой в лохмотья, которые сняли с убитых товарищей, и уже готовая 100 раз продать и Гитлера, и Германию за глоток горячего чая. Нас есть, за что расстрелять, и не один раз». Эта запись была сделана 29.01, совсем недавно. Он вообще, этот солдат, был жив ещё вчера, его труп, трупы их всех были ещё тёплые, мы нашли их буквально через пару минут, максимум час после смерти. А мне бы так хотелось поговорить с этим солдатом… Немцем. Да, всё же в первую очередь он был немцем. Ладно, не о том думаю. Рядом с ними, через реку, вели следы, наверняка, Вики с Оксаной, и трупы эти — их Оксаны рук дело. Мы были очень близки, поднапряглись бы — и догнали, но Арс упал под лёд, а меня подстрелил какой-то мальчишка. Оказалось, он просто испугался, и сейчас мы сидим в доме у него в деревушке. А за окнами метель, это всё сильно нас тормозит, но, с другой стороны, и Вику с Окс тоже. Надеюсь, они в порядке, и мы скоро их нагоним». Антон ненамеренно громко захлопнул дневник и тут же перепугано оглянулся на Попова. Тот даже не шелохнулся, и с первого взгляда казалось, что он вовсе не живой, но его выдавала мерно вздымающаяся грудь. До чего же милый котёнок, когда спит, аж глупая счастливая улыбка сама собой на лице расползается. Антон слегка печально перевёл взгляд на койку, а потом снова вернул к Арсению, подумав, что было бы неплохо перетащить его туда, но Шастун, тем более раненный и не менее измотанный после их общей истерики, был просто не в состоянии, поэтому он, с трудом собрав остаток сил, воспользовался знаменитой пословицей: «Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе». Он подобрал с койки второй плед, ровно уложил его возле Попова и, хоть и с огромным трудом, а всё же аккуратно и бережно перекатил Арсения туда. Тот никак не отреагировал, и вправду как будто умер, но тепло, такое родное и любимое, исходящее от его тела, отгоняло сомнения. Антон уселся рядом, любяще уставившись на своего спящего кота, мягко провёл пальцами по лбу, убирая мешающуюся каштановую чёлку, стараясь не касаться кольцами и браслетами кожи, чтобы их холодом не пробило на неприятные мурашки. Наклонился, невесомо и беззвучно поцеловав в висок, прямо в родинку, одну из, наверное, тысяч, покрывающих бархатную кожу Попова. Улёгся рядом, прижавшись близко-близко, чувствуя чужое тепло, делясь своим, и, нежно огладив красную, до сих пор мокрую щёку, с теплотой взглянув на прикрытые веки, скрывающие ярко-голубые океаны и небеса, льдинки и цветы, алмазы и сапфиры, тоже погрузился в сладкий сон. Утро было по-настоящему свежим. Антон, впервые за последние несколько лет наконец выспавшийся, проснулся бодрым и полным сил, будто и не прострелена у него нога, и нет никакой простуды. И Арсений казался выспавшимся, искренне улыбался, забавно ёжась и подрагивая от холода, — за камином ночью никто не следил и не подкладывал дров, из-за чего он потух, — успевшего к утру пропитать стены дома. Шустро оделся, собираясь куда-то и шумно шмыгая носом, а на вопрос Шастуна «куда ты?» только отмахнулся беззлобным «Щас». Антон не обиделся, хотя с Ирой за такое уже устроил бы скандал, и они снова поссорились бы, только разжёг камин и стал ждать. Попов вернулся быстро, занеся в дом вместе с собой приятный яркий аромат свежего вареного мяса, поставил две тарелки рядом с Шастуном на пол, быстро снял верхнюю одежду, почувствовав снова заполняющее комнату тепло, и уселся рядом.       — Блин, не надо было топить, — вздохнул Антон, вспомнивший об их главной цели, о том, почему они в принципе покинули базу. — Мы же пойдём сейчас.       — Да ладно, зато позавтракаем в тепле.       — Ну… Тоже верно.       Шастун ел быстро, роняя крошки и немаленькие куски, громко чавкая и шумно сглатывая, пачкаясь, умудряясь пачкать одежду жирными пятнами, а Арсений, наоборот, совершенно не спешил, жевал размеренно и, что свойственно только ему и странно для обычных людей, элегантно, прямо как изящный граф. Временами тормозил Антона, на что тот в ответ подгонял его, и каждый своё мнение аргументировал, каждый раз по-разному и с разных сторон, в итоге оставаясь при своём. И, конечно, Шастуну пришлось дожидаться, пока его Высочество соизволит доесть. А после он ещё сильнее его торопил, пыхтя и кряхтя, очень боясь упустить Вику с Оксаной, потому что у них только-только появился шанс их догнать. Как же многое он хотел сказать Вике, сколько хотел спросить и узнать, хотел обнять, затискать, как маленького котёнка, но всё это пока не было возможным, она была слишком далеко, и Антон впервые за всю жизнь был готов пожертвовать почти всем, чтобы найти её. Казалось, что непроходимее вчерашнего быть не может, но после метели снега стало ещё больше, сугробы выросли аж до паха, и парни теперь шли ну совсем туго, еле-еле продвигались. Одно радовало: девочки были значительно ниже их, а значит дорога им давалась ещё труднее, и шансы нагнать их возросли ещё больше. Попов, правда, перед выходом ещё долго и упорно уговаривал Антона вовсе вернуться на базу и отправить поисковую группу или прихватить какой-нибудь транспорт, хоть лошадь, ну или на худой конец немного подождать, пока раны подзатянутся и пока они выздоровят, но переспросить упрямого Шастуна у него не получилось, и он со вздохом сдался. Однако, стоило им дойти до реки, Арсений снова принялся за своё:       — Слушай, может всё-таки вернёмся, пока не поздно? Никуда они не денутся…       — Нет, денутся! — отрезал Антон, — как ты вообще с таким отношением нашёл меня?!       — А это потому что я люблю тебя! — вдруг ухмыльнулся Попов довольно, резко изменившись в настроении, — меня вёл к тебе любовный компас.       Ну лис, ну плутовка… Шастун сразу же покраснел и отвернулся, что определённо не ушло от взора внимательных голубых глаз. Решил напасть с другого фронта, лестью попробовать? И ведь действует! Но Антон не был намерен сдаваться, он тоже, как мог, старательно скрыл смущение за ухмылкой и приказно выдал:       — Идём, Арсюша!       И смело ступил на лёд. После метели наверняка похолодало, лёд должен был окрепнуть, и, надеясь на это, Шастун неспешно, зато с уверенной внешностью двигался вперёд, пока Попов плёлся где-то позади, вероятно справляясь с появившимся вчера страхом. И он точно справится, Антон знал, а ещё знал, что в такие моменты Арсению нужно побыть одному, мысленно поговорить и договориться с самим собой, поэтому не трогал его, только изредка поглядывал через плечо. Берег появился под ногами как-то неожиданно, и Шастун нелепо врезался в сугроб, доходящий ему до груди, тут же закашлявшись. Окончательно вымотанный, дождавшись, как Попов его нагонит, он заворчал:       — Ненавижу зиму! Почему они не могли сбежать… не знаю… весной?!       — А ты хочешь, чтобы война продлилась до весны?       — Что? Нет! Я не об этом! Просто… — Антон вздохнул, — вообще, было бы неплохо, если б война закончилась зимой. Так в ней хотя бы какой-то плюс был!       — Это точно, — поддакнул запыхавшийся Арсений, — хотя нет. Зима — хорошее, красивое время года. Просто в городе. Там дороги расчищены.       — Хах, кому как. Мне лично от расчищенных дорог теплее не станет.       — Ну вот, тогда радуйся. Сейчас ты охуеть как греешься.       — О, ну спасибо!       Дальше говорить никто не решился, все жутко устали, и так еле-еле дыша. Лишние разговоры их точно бы убили. И они шли, пробираясь через гигантские рыхлые сугробы, кое-как шевеля ногами, чуть ли не задыхаясь. Интересно, как там девочки? Идут ли они вообще или засели где, решив переждать? В порядке ли они? Как далеко отдалились от них, от парней, или наоборот приблизились? Тысячи вопросов кружили в голове, путались, мешались, переплетались, путая в пространстве, заплетая ноги, и Шастун постоянно оступался, падал, присаживался, совершенно не помня, как встаёт, потому что мысли не отпускали, наоборот, пленили, погружая в себя всё сильнее. Пока вдруг Антона резко, чуть больновато не схватили за плечи, и, как снег в июле, раздался взволнованный Поповский голос:       — Не врежься, Тош!       Шастун сильно вздрогнул, уставившись перед собой, в… стену? Неровную, кривую, с выемками и бугорками, каменную стену. Скала? Антон поднял голову: резко обрывающийся заснеженный уступ возвышался на несколько метров над головой, посмотрел в стороны: никакого обхода было не видать, скала продолжалась каменной стеной, наверное, несколько километров. Но зато он заметил верёвку, закреплённую за низ ствола какой-то ели, стоящей прямо у обрыва, опускающуюся вниз, к ним. Походу, она как раз, чтобы залезть. Возможно даже это — девочек, они оставили, вот только почему? Почему не забрали её с собой, их что-то отвлекло или… помешало? Под ложечкой засосало, в груди свернулся какой-то узел, ком, а мысли лихорадочно забили в голову: «Хоть бы были в порядке!» «Хоть бы они были целы!» «Пусть у них всё будет хорошо!» «Они в порядке, они в порядке, не нервничай!» «Боже, Боже, Боже, Боже!». И прикосновение Арсения вновь спасло, вывело из тревоги, всего лишь простой холодок замёрзшей руки, которую тут же захотелось согреть, отгородил от всех невзгод, встав огромной преградой, надёжной стеной между Антоном и всеми-всеми проблемами.       — Давай, полезли. Справишься? — бархатистый голос окончательно успокоил. Шастун невольно посмотрел на губы, прямые, почти как линия, синие, замёрзшие, чуть приоткрытые в удивлении, такие сладкие, манящие, привлекающие, так и призывающие к действию. И Антон покорился им, резко схватил ворот чужой шинели и грубо, властно притянул к себе, вовлекая в нахальный, требовательный, напористый поцелуй. Попов ошалел, но быстро втянулся, ответил жарко, мокро, покусывая губы, пробираясь языком. Какой же он… опытный… И Шастун бы ещё вечно целовался с ним, чувствовал эти холодные прикосновения к разгорячённой коже, эти замёрзшие губы, юркий язык, ловко и проворно переплетающийся с его собственным, но Арсений начал отстраняться, и ему пришлось повиноваться.       — Ты же сам говорил нам спешить, — усмехнулся Попов, тяжело дыша, — а теперь лезешь целоваться?       — Не удержался я, зануда, — промямлил расплывшийся в чувствах Антон. Да уж, по сравнению с Поповым он выглядел просто мальчишкой, подростком, переживающим первую влюблённость, а ведь он — взрослый человек, ему тридцать один год, и совсем недавно он состоял в полноценных, хоть и обречённых отношениях целых шесть лет! Шастун встряхнулся, вернул ясность ума и первым подошёл к верёвке. Неловко обхватил её длинными пальцами в кольцах, потянул, попытавшись проверить, как руки неуклюже соскользнули. Так, ясно, кольца надо снять. Ещё несколько минут провозился с украшениями, распихал их по карманам, несколько раз всё перепроверив и убедившись, что ничего не потерялось, и, наконец, снова протестировал верёвку, несколько раз потянув и подёргав. Ну, вроде надёжно. Он внимательно выслушал объяснения Арсения, сразу догадавшегося, что Антон — грёбанный дилетант, схватился повыше, подпрыгнул, собравшись упереться в скалу ногами, как вдруг — хруст! Верёвка оборвалась, Шастун нелепо свалился в сугроб, тут же сильно, нещадно закашлявшись и свернувшись клубком. Попов помог ему подняться, отряхнул и вручил свалившуюся шапку-ушанку, и оба замерли, уставившись на будто издевающийся заснеженный уступ, возвышающийся на несколько метров над их головами. Вот был бы он ещё чуть повыше, то точно мог бы просто подпрыгнуть и подтянуться, но, увы, жизнь и судьба — страстные любительницы обломов и палок в колёсах. Повисло какое-то неловкое молчание, шумел только слабый ветерок, слегка покачивающий еловые ветви и подносящий над землёй самые лёгкие снежинки с белоснежных сугробов и ковров, как вдруг заговорил Арсений:       — Слушай, а сможешь меня подсадить?       — Ну, — задумался Антон, — думаю, да.       — Тогда действуй.       — А… А как? — Шастун неловко ухмыльнулся. Попов обречённо вздохнул и снова стал объяснять. Прислонился к скале, показал на себе, как нужно вставать и что делать, всё подробно разъяснил и лишний раз убедился в том, что Антон справится. Шастун пообещал, что всё будет нормально, и встал, как только что показывал Арсений, прислонившись лопатками к скале, больно уперевшись ими в неровные камни, присогнувшись в коленях и выставив сцепленные в замок руки. Попов чуть нервно вздохнул, опёрся на чужое плечо и наступил громоздким сапогом с небольшим каблуком на выставленные ладони, вторым — на свободное плечо, смело вытянулся, неожиданно оттолкнулся, чуть не уронив Шастуна обратно в сугроб, и ловко подтянулся. Антон отшатнулся изумлённо, завороженно наблюдая за грациозным и сильным Арсением, и немного затупил, не сразу поняв, зачем ему протянули руку. Потом сообразил, высоко, как только он умел, подпрыгнул, схватился за надёжную крепкую ладонь и чуть взвизгнул, немного испугавшись, когда его потянули наверх, как маленького ребёнка, как в детстве, когда отец ещё был с ними, когда они вместе катались на лошадях, и он, забравшись в седло, точно также подтягивал его с земли к себе. Тёмно-зелёные глаза даже загорелись прямо как тогда, чистым детским восторгом и изумлением.       — Может, подсобишь? — злобно прорычал покрасневший Попов сквозь стиснутые зубы, с огромным трудом удерживая и пытаясь самостоятельно вытянуть Шастуна одной рукой. Антон опомнился, перепугано извинившись, схватился свободной рукой за край скалы и стал подтягиваться насколько хватало сил, отталкиваясь ногами от неустойчивых уступов. Наконец, и он забрался, и они синхронно рухнули в снег, облегчённо и одновременно устало выдохнув.       — Kerlen! Ich glaube, ich habe jemanden gesehen! — вдруг раздался пронзительный мужской голос откуда-то из-за деревьев. Арсений тут же подорвался, схватил Шастуна за край куртки и уволок за сугроб. Оба напряглись, прислушиваясь и по возможности затаившись, попытавшись даже дышать потише, хотя в такой нервной обстановке подобное давалось очень трудно.       — Wen hast du gesehen? — подоспел второй мужской голос.       — Weiß nicht. So Ne Art, — ответит первый.       — Hast du es gesehen oder nicht? — всё не унимался второй.       — Ich weiß nicht! Eine Art Schatten flackerte! — первый, кажется, взбесился.       — Ruhe, beruhige dich! Ich denke, du brauchst mehr Ruhe, — угомонил его второй, мгновенно смягчив тон.       — Wie kann ich mich hier ausruhen? — раздосадовано вздохнул первый, отдаляясь. Второй тоже потопал за ним. Пронесло. Антон облегчённо выдохнул, в то время как Попов и не думал расслабляться. Шастун спросил шёпотом:       — О чём они болтали?       — Ничего такого. Этот нас заметил, и в итоге сошлись на том, что ему просто показалось и нужно побольше отдыхать, — прямо на ухо шепнул Арсений. По телу пробежали мурашки, Антон рвано выдохнул, стараясь не издавать громких звуков, и, вдруг опомнившись, потянулся за кольцами, пока было время.       — Ты уверен, что это подходящий момент?! — тут же вспыхнул Попов, но Шастун также быстро успокоил его, найдя кольцо с выгравированной аккуратной надписью «Я люблю тебя» и добавив:       — Самое важное.       И Арсений сразу же остыл. Не сговариваясь, прочитав ответы в одних только глазах друг друга, они потихоньку поползли вдоль сугробов, стараясь не шуметь и по возможности сливаться с шагами и болтовнёй немцев, усердно прячась и взволнованно замирая, забывая дышать, от каждого шороха. Вдруг, чуть ли не оглушив и почти до инфаркта перепугав, откуда-то сверху раздался очередной низкий голос какого-то немецкого солдата:       — Was für ein Monster muss man sein, um ein ganzes Lager zu töten? — вздохнул он как-то печально, будто траурно. Антон аккуратно поднял голову, уткнувшись взглядом прямо в выбритый подбородок: немец вместе со своим дружком стоял прямо над ними, удачно смотря вперёд и, кажется, совершенно не собираясь опускать головы. С небольшого расстояния Шастуна с Поповым и не заметить, они прямо-таки идеально скрывались за сугробом, но вот так, стоя прямо вплотную к нему, прямо над ними, — очень даже возможно. Поэтому им оставалось только молиться и не дышать, чтобы их не засекли.       — Russe, Bruder, es reicht, Russe zu sein, — не менее печально ответил дружок первого немца, ещё совсем пацан, молодой, если вовсе не подросток.       — Aber warum haben sie es getan? Sie haben nicht einmal etwas gestohlen! Sie haben einfach getötet und sind gegangen, ihr verdammten Bastarde! — раскричался первый, кажется, чуть ли не плача.       — Ja… und vor allem - wie! Sie verstümmelten die Leichen, schnitten allen die Kehle durch... — поддакнул подросток, подловив. И о чём они только так эмоционально и раздосадовано говорят?       — Was wahr ist, ist wahr... Okay, Zeit zu gehen. Keine Zeit zum Chillen, — заключил первый, разворачиваясь и постепенно отходя в сторону. Подросток двинулся за ним, соглашаясь, и продолжая о чём-то рассказывать постепенно отдаляющимся голосом:       — Ja, lass uns gehen! Und doch war ich so erschrocken, als niemand antwortete...       Голос совсем заглушился среди скрипа снега, прочих разговоров, возни, треска костра. Парни вновь облегчённо выдохнули, уже который раз. Такими темпами удача рано или поздно может закончиться.       — А я-то думаю, чем так несёт… — вдруг выдал Арсений, предварительно убедившись, что никто его не услышит.       — В смысле? — Антон обернулся на него.       — Ну, трупами воняет, не чувствуешь?       — Нет, не чувствую, у меня нос заложен. Стоп, погоди… Трупами?!       — Ага. Тут, судя по всему, побывали Окси с Викой. Немцы сказали, что у всех трупов глотки перерезаны.       Шастун тяжело сглотнул. В памяти вновь промелькнули все те ужасные картины и зрелища, которые ему показала война, всю ту жестокость, реальную и воплощённую его воображением, всё насилие, весь кошмар и зверский, бесчеловечный хаос. Всё это замелькало перед глазами, запестрило, затряслось, будто перед ним, как перед симпатичной самкой, павлин старательно плясал свой брачный танец, вертя пышным ярким хвостом прямо возле носа. Трупы немцев в пикапе, труп Ирины, ещё множество изуродованных и искалеченных мертвецов на улицах городов, под обвалами и над глыбами, израненная спина Попова, ещё какие-то трупы, когда-то увиденные им, собственноручно пристреленный оленёнок, те ужасные трупы с устрашающими взглядами из сна, отряд мертвецов с перерезанными глотками у реки, ещё убитые своими руками немцы и лагерь сгоревших трупов. Сколько смертей, сколько жутких страданий и мучений война вынудила Антона лицезреть, сколько грехов совершить?       — Подожди… — запоздало выдохнул Шастун, постаравшись отвлечься от разъедающих изнутри мыслей и сконцентрироваться на чём-нибудь более реальном, настоящем, требующем особую внимательность и сообразительность. — Если Окс напала на лагерь, то почему оставила часть в живых?       — Ох, наказанье ты моё… Выучи немецкий. Окси с Викой перебили весь лагерь, а эти — отряд, посланный проверить, почему никто не отвечает на приказы. Ну, как я понял.       — Ясно…       Антон тяжело вздохнул, и они двинулись дальше. Изначально в планах было просто проползти лагерь вдоль, скрываясь за сугробами, кустами и стволами деревьев, потом отдалиться и, сделав огромный крюк, обойти его и двинуться дальше. Но на пути им встретились лошади. Лошади, мать их! Транспорт! Верный шанс быстро нагнать девочек и, вдобавок, не устать! Однако вместе с лошадьми появился логичный вопрос: как их угнать? Будет глупо увести их прямо из-под носа целого лагеря, пусть и занятого уборкой трупов, да и слишком рискованно. Но что тогда делать?       — У тебя ещё Молотова не найдётся? — подкинул идею Арсений, к сожалению, негодную, тут же опровергнутую Шастуном:       — Если найдёшь тряпки и алкоголь — будет.       — Это вряд ли… — вздохнул Попов. — Так, ладно. Тогда по старинке.       — «По старинке»? — переспросил Антон. Арсений снова разочарованно вздохнул.       — Один отвлекает, второй крадёт лошадей.       — А не слишком рискованно?       — Нормально. Я буду отвлекать.       «Нет!» — мгновенно отозвался внутренний голос. И вновь перед глазами полетели картинки, изображения, остановившись на одном: израненная спина Попова. «С правой стороны, от плеча и вниз, вдоль лопатки, шла длинная глубокая царапина, скрытая под огромным кровавым пятном. Слева, по всему плечу, приближаясь к позвоночнику, друг за другом умещались следы собачьих когтей, а чуть ниже, на лопатке, след укуса. От позвоночника, вдоль всей спины, к правому боку шла ещё одна царапина, уже менее глубокая, скорее случайная, от ветки или камня при падении. И, конечно, куча синяков, разбросанных по всей спине. Больших и маленьких, почти сошедших и совсем недавних», — в деталях вспомнились все ранения до единого. И следом, будто специально, чтоб добить, зазвучал голос Дмитрия и те его слова, одни из тех, которые Шастун запомнил настолько хорошо, будто вызубрил наизусть: «У него сломаны три пальца левой руки, — средний, безымянный и мизинец, — есть подозрение на трещину в ребре, рану на правой лопатке вообще придётся зашивать, и есть сотрясение третьей степени». И Антон боялся, больше всего на свете боялся, что всё может повториться, что всё будет также, что он снова не сможет ничего сделать, не сможет защитить, и снова будет чувствовать себя виноватым. Хоть на самом деле оно так и не будет.       — Нет… — неосознанно сказал он вслух, тут же поймав на себе удивлённый взгляд ярко-голубых глаз.       — Почему? — ожидаемый вопрос.       — Потому что… — Шастун ненадолго замялся, не зная точно, как правильно выразить свои мысли, — …не хочу тебя потерять.       — Тош, я и так не потеряюсь, — мягко улыбнулся Арсений, по-отцовски потрепав Антона по голове. Ну неужели он правда не понимает?!       — Нет, Арс! Нет, — Шастун настоял. — Ты не можешь…       — Могу, Тош, — Попов тоже не намеревался сдаваться. — Я должен, ладно? Ради нас с тобой, ради Оксаны, ради Вики. Один риск. Да и не риск, считай, я же профессионал! Верь в меня!       — Арсюш, ну пожалуйста… — Антон сдался, размяк, потеряв всякие силы. Перехватил сильную руку, нежно поцеловав расслабленные пальцы, приложил ладонь к своей щеке, потеревшись о неё, прямо как кот о ноги хозяина. — Не надо. Я прошу тебя. Если рисковать, то только вместе. Умоляю.       — Ладно… — Арсений обессилено вздохнул. Он тоже устал, они оба устали, они все, даже, наверняка, девочки устали, все остались без сил, иссякли окончательно. Ну когда же это всё закончится? — Тогда действуем по-глупому. Нагло воруем лошадей прямо у них на глазах, надеясь на матушку фортуну. Погнали.       Не церемонясь, мгновенно решившись, оба подскочили с мест, Попов ловко запрыгнул на ближайшего к нему коня, Шастун неумело вскарабкался на лошадь, ближнюю к нему. И, вроде бы, удалось! Никто не заметил, слава удаче! Как позади раздался крик того самого немца, первым заметившего их у обрыва:       — Aussehen! Ich habe dir gesagt, ich habe jemanden gesehen! Es gibt Fremde!       — Fang sie, fang sie! — подхватил его собеседник. Парни рванули, сильно ударив лошадей по бокам и громко, синхронно выкрикнув:       — Но! Ветер зашумел в ушах, больно обжигая холодом кожу, ветки царапали щёки, рвали одежду, хотелось всё бросить и остановится, но крики и свист позади, хруст снега под десятками сапог и копыт, только сильнее подгоняли, не давали сдаться, вынуждая рваться вперёд. Поддерживал и Арсений, временами выкрикивающий: «Давай!», «Мы сможем!», иногда командующий: «Левее!», «Направо!», «Между деревьев!». И они мчались, забыв про время и усталость, неслись, выжимая из лошадей последние силы, пытаясь оторваться от желающей прикончить их толпы. Гремели выстрелы, свистели пролетающие над головой пули, хрустели ломающиеся ветки, звенело разбивающееся стекло бутылок, выло пламя. Немцы всё никак не отставали, с каждой минутой, кажется, преследуя только яростнее, и силы с надеждами постепенно покидали Антона. Попов пытался отстреливаться, но, скача по сугробам и уворачиваясь от деревьев и пуль, давалось это очень сложно, и он совсем не попадал. Неужели всё, конец? Шастун поджал губы, не зная что делать, как впереди показалась река, буйная, с быстрым течением, и потому не замёрзшая. Идея появилась слишком быстро, не дав и шанса себя обдумать, и Антон, отчаянно завопив, подрезал Арсения, сталкивая его и себя в реку. Они свалились с лошадей, мгновенно погрузившись под воду, и мир сразу померк, грудь сдавила непонятная тяжесть, тягучая пелена охватила всё тело. Шастун начал барахтаться, вращаться, тщетно пытаясь выплыть на поверхность, но он давно запутался и потерялся в пространстве, только и делая, что нервно бултыхаясь и глотая воду, инстинктивно пытаясь вдохнуть. В глазах стало темнеть, мысли начали путаться, тело — слабеть, и Антон не успел ничего понять, как в затылке вспыхнула острая пронзающая боль, и всё в одно мгновение исчезло. Теплота на губах, такая приятная и успокаивающая, — первое, что почувствовал Шастун. А сразу же следом — ужасная тяжесть в груди, стремительно разрастающаяся, подступающая к горлу, и за ней тут же импульс. Антон зашёлся в жутком кашле, болезненно изогнувшись, сгребя длинными пальцами ледяной колючий снег и уткнувшись в него широким лбом. Холодная вода вместе со слюнями неприятно стекала по губам и подбородку, всё выходя и выходя наружу с тяжёлым кашлем. Казалось, Шастун сейчас умрёт от этого чувства, разрывающего грудную клетку изнутри, как чья-то заботливая рука учтиво похлопала по спине, сильно, с напором, и остатки жидкости легче вышли наружу. Наконец отпустило, и Антон устало рухнул на снег, завалившись на бок, с непередаваемым счастьем выжившего и одновременно дикой усталостью взглянув на красивое, освещённое мягкой улыбкой лицо Арсения, точно знающего, что беспокоиться не о чем, и теперь всё в порядке.       — Вот скажи, сколько раз ты уже терял сознание? — в шутливой манере спросил он. Антон усмехнулся. И всё-таки, хоть и глупые, но забавные у Попова шутки.       — При тебе или вообще? — Шастун решил поддержать заданное Арсением весёлое настроение.       — Ты и без меня грохался?! — смех, как колосья пшеницы в огромном поле на сильном ветру, такой заразительный и красивый, пустил мурашки по всему телу, заставляя вздрогнуть.       — Конечно! Я же мастер по неудачам.       — О, нет, Тош, не говори так! — Сильная рука мягко опустилась на холодную красную щёку, без напора вынуждая смотреть точно в ярко-голубые глаза, вопреки заботливой интонации смотрящие как-то то ли осуждающе, то ли разочарованно. — Ты просто… псих. Только психу же придёт в голову нырнуть в реку с сильным течением, чтобы спастись от погони?       — Эй! Ну Арсюш… Я просто не придумал ничего лучше. И всё же в любом случае обошлось! Смысл злиться?       — А если бы не обошлось? Антон! Мне уже страшно подумать, что было бы, если бы я тебя не нашёл!       — Арсюша, успокойся, — тон вдруг стал каким-то жалобным, неестественно высоким, чуть дрожащим. Антон поспешил сменить тему: — Слушай, мы отвлеклись. У нас только появился шанс, нужно нагнать Вику с Оксаной!       — Да, точно… — Попов послушно остудил свой пыл, поднимаясь на ноги. — Спасти удалось только одного коня, так что придётся тесниться.       — С тобой — только в радость.       — Ну спасибо.       Арсений звонким свистом подозвал выжившего коня, на удивление целёхонького, не хромающего, не прихрамывающего, не шатающегося, не раненого, абсолютно обычного здорового жеребца, отделавшегося разве что испугом. Ловко запрыгнул в седло, схватившись за поводья, протянул руку Антону, помогая забраться следом, и, стоило обоим удобно усесться, спросил:       — И куда нам ехать?       — Сейчас. — Шастун достал из сумки карту: мокрую, размякшую, с поплывшими чернилами, оставившими от слов только размытые каракули, и почти стёртыми границами и реками. Кое-как распознал среди них знакомые очертания, на всякий случай немного покрутив в руках, повертев, и, так толком и не разобравшись, задал вопрос:       — А мы уже по ту сторону реки?       — По ту.       — Ну… — Антон внимательно выискал примерное место на карте, прикинул в голове, поразмыслил и заключил: — Тогда идём вверх по реке примерно до того места, где мы сиганули…       — Ты нас скинул.       Шастун раздражённо цыкнул, но всё же поправился, чтобы не ссориться по пустякам:       — Где я нас скинул. И оттуда идём примерно прямо.       — Супер. В путь.