Солдат, сразись же за любовь!

«04.02.1942. Давненько не писал, уже почти забыл, как это, и руке так непривычно. Но оправдание есть! Времени на отдых почти не было, мы старались убивать максимум сил на путь, чтобы побыстрее продвигаться, и я очень надеюсь, что эти блядские труды будут вознаграждены. Мы почти добрались. Уже слышится шум Пензы: выстрелы, крики, взрывы; виднеется дым. Осталось около часа пути, а то и меньше. Сейчас вечереет, двигаться дальше не можем, да и конь, бедный, устал, весь день шёл без остановки! Переночуем и утром двинемся в город, мы должны их найти, мы уже близко, мы обязательно встретимся. Блять. Щас перечитал и как-то оборванно получается, но ничего сделать не могу, мысли путаются и никак не получается собраться, я так волнуюсь и переживаю. Нервничаю, одним словом. Да и похуй! Это мой, блять, дневник, как хочу и что хочу, то и пишу, и никто мне нахуй не указ, понятно?! Боже, я спорю с ничем… Кажется, я схожу с ума. А ещё у меня уже дня три Да блять, какой «ещё»?! Я реально ёбнутый… Уже целых дня три из головы не выходит моя, с невероятно скромным названием, «Песня Шаста», причём как бы сказать? не моим голосом! Она играет у меня в голове, моя песня, которую пел я, криво косо, но только я! А играет она не моим голосом, понимаешь?!. Каким-то чужим, хриплым, и непонятно, женский это или мужской, просто какой-то голос, причём красивый, будто лучше знающий мою песню, чем я сам, и явно умеющий петь! Что это такое?! Я не стану ничего рассказывать Арсюше. За эти несколько дней мы уже раскрыли друг другу немало секретов, но эти мои сбои в мозгу, протекающую крышу, я точно ему не выложу. Я же не псих! Оно всё обязательно пройдёт, просто я слишком сильно нервничаю и мучаю себя, ем мало и сплю плохо. Потом станет лучше». Рассвет — Антон просыпался, к этому он приучил себя за несколько долгих дней пути, а Арсений, чёртов псих-идеалист, заставлял себя просыпаться ещё раньше, до восхода солнца. Как же Шастун мечтал, что бы всё закончилось, чтоб война прекратилась, и наступил мир и покой, чтоб они, наконец, могли вновь высыпаться и наедаться, теперь вместе, в одной кровати, в одной квартире, чтоб всё было просто хорошо. Но шёл уже второй год войны, и ничего не менялось. Антон неуклюже продрал слипающиеся после сна глаза, тяжело, пошатываясь, поднялся с полотна, расстеленного на снегу для хоть какого-то тепла, и неуверенно прошагал к Попову, тем временем кормящему измученного коня.       — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь, точно зная, кто у него за спиной.       — Если бы оно было добрым…       — Не язви, — Арсений резко развернулся, будто каким-то шестым чувством ощутив чужие движения, и ловко перехватил длиннополую ладонь, при этом даже не посмотрев на неё. До чего же пугающим бывает военный профессионализм… — Утро вполне себе доброе. На нас никто не напал, мы не замёрзли насмерть… Мне продолжать?       — Нет, — недовольно буркнул Шастун, вырывая руку из чужой хватки. Обогнул Попова, направляясь к боку коня, уверенно вставил одну ногу в стремя и вполне себе прямо, за эти несколько дней всё-таки научившись, уселся в седло. Арсений сначала гордо глянул на успехи им же обученного дилетанта, а потом вдруг спохватился и спросил:       — Эй, а завтрак?       — Я не голоден.       — Нет, нет, нет! Никаких «не голоден»! Мы уже сегодня дойдём до Пензы, а ты и сам слышишь, что там происходит, — он на мгновение замолчал, позволяя ещё чётче распознать шум выстрелов и взрывов, — давай, тебе нужно быть в форме и полным сил. Нам обоим.       Попов по-джентельменски учтиво подал Антону руку, как элитной аристократке на её дорогущем арабском скакуне, явно намекая, что он никуда не поедет и сию же секунду спешится с коня. Но Шастун — дама своенравная и неугодная, особенно спросонья, когда из всех желаний только одно единственное: убивать, и он, показно уставившись вдаль, старательно игнорируя Арсения, приказал коню двигаться рысью. Однако и Попов не прост: тут же вспыхнул, заметно напрягшись, и по-хищному рыкнул:       — Слез.       Антон прекрасно знал, как дважды два — четыре, что Арсений никогда и ни при каких обстоятельствах его не тронет, но этот голос, рычащий, дикий, свирепый, в точности такой же, как при их первой встрече, когда он ещё был невольным новобранцем, рвущимся к родным, а Попов — суровым незнакомым дядей с явно высоким чином и бывалым, ожесточённым этим суровым миром взглядом, пробирал до косточек, пуская по телу леденящие мурашки. Шастун послушно спешился, мгновенно успокоившись и взяв себя в руки, выдохнул, встрепенулся, размазал по лицу снег с ближайшей ветки, чтоб проснуться и «подобреть», и уже спокойно спросил:       — Ты уже поел?       — Нет, тебя ждал, — также мирно и беззлобно ответил Арсений, усаживаясь возле вновь зажжённого костра.       — Тогда что у нас на завтрак? — Антон уселся рядом.       — Выбор небольшой… — тоскливо протянул Попов, роясь в специальном небольшом подсумке, куда они договорились складывать всю еду и воду. — О! Немного твоей оленины осталось.       Перед глазами промелькнула та ужасная картина: тёмно-красный след на снегу, тоненькой ниточкой, прерывистой и неровной, ведущий к душераздирающе вопящему оленёнку, брыкающемуся, сопротивляющемуся, истекающему кровью, уже образовавшей под ним лужу, его перепуганный взгляд, полный мольбы и жажды жить, полный отчаяния, и отражение в стеклянных тёмных глазках-бусинках Шастуна с винтовкой, так похожего на этого оленёнка, пристреленного им же. «Убийца!» — прям над ухом зазвучал незнакомый мужской голос, отчего Антон аж вздрогнул, отшатнулся, изумлённо посмотрев в сторону звука, но никого рядом не оказалось. «А ведь он так хотел жить!» — поддакнул женский голос в другое ухо. «Да, да! А ты лишил его этого!» — согласился ещё один голос, мужской. «Он ведь, может, бежал к своей мамочке!» — ещё один мужской голос. «Хотя откуда тебе знать? Ты же своей лишился!» — женский. И голосов становилось всё больше, самых разных, незнакомых, звучащих отовсюду, всё более громких и звонких. Они заполоняли голову, выгоняли мысли, становясь всё громче и громче, всё невыносимее, а Шастун только боязно озирался, тяжело дыша, и ничего не понимал, ёрзал, прочёсывая глазами весь лес, всматриваясь в щели между стволов деревьев, между голыми ветками и тёмно-зелёными иголками, но ничего не находил и только терялся, путался, сбиваясь ещё больше. И вскоре он закрыл уши, не выдержав оглушающего крика и давления, но голоса не замолчали, даже не затихли, звуча также чётко и ясно, также громко, также пугающе и ужасающе, а чуть позже он и вовсе начал кричать сам, пытаясь перебить их, заткнуть, и завопил ещё больше, когда на коже ощутились ледяные прикосновения. Он начал дёргаться, брыкаться, как тот оленёнок, скидывая с себя холодные руки, отползая в сторону, подальше, стараясь отстраниться, убежать, встать, но тело еле слушалось, точно не способное подняться на ноги, как среди неразборчивого шума стал пробираться знакомый голос, настойчивый, взволнованный, громкий, почти перекрикивающий остальные:       — Тош! Тоша! Антон! Слышишь меня?! Всё хорошо! Всё в порядке! Тош! Антон! Я здесь, здесь! Дыши! Антон! Успокойся! Тоша!       Шастун перестал дёргаться, замолчал, только тяжело дыша, и перепуганными округлившимися глазами уставился на знакомое красивое лицо, такое усталое и измученное, взволнованное, не менее перепуганное. Ледяные ладони плавно проскользили от плеч к горячим красным щекам, остужая их, большие пальцы бережно погладили острые из-за худобы скулы, глубокие ярко-голубые глаза внимательно осмотрели всё побледневшее лицо Антона. В какой-то момент поджатые, вытянутые в тонкую линию губы скривились, неестественно вздрогнули и вдруг изогнулись в какой-то дурацкой ухмылке, из самой груди вырвался сдавленный смешок, а потом и смех, громкий, звонкий, как голоса, противный, режущий по ушам, надрывный. Чему он смеётся? Что здесь смешного? Прошла пара долгих минут, прежде чем Арсений немного успокоился, взял себя в руки, утерев с уголков глаз проступившие капельки слёз, и сквозь остаточные смешки выдавил:       — Ты зато… Зато проснулся…       И всё? Это ему показалось таким смешным? Антон, за это время отдышавшийся и тоже более-менее угомонившийся, только уставился непонимающе на почти разлёгшегося на снегу Попова. Губы задрожали, длинные, будто девичьи ресницы часто-часто захлопали, как трепетные взмахи крылышками у маленьких птичек, из груди вырвались прерывистые вздохи, а с ними и неестественно высокий, чуть подрагивающий голос:       — Что… — Шастун замолчал, сглотнул, попытавшись взять себя в руки, и по возможности уверенно продолжил: — Что смешного?       — О, нет, нет! Я не… Не это… — еле разборчиво пролепетал Арсений сквозь смех, поднимаясь на колени и приближаясь к Антону, вновь укладывая ледяные руки на горящие красным щёки. Бережные движения, поглаживания, заменили всякие слова, ясно показывая, что Шастун, что бы он ни думал, заблуждается. И он доверился, настойчиво уставился на красивое лицо напротив, содрогающееся смехом, и просто стал ждать, пока не послышался облегчённый выдох, напоминающий какой-то свист, и не сползла дурацкая неуместная улыбка.       — Тош, ты не подумай, я не смеюсь. Здесь нет ничего смешного. Просто… — он запнулся, скользнув одной рукой по шее до плеча, вторую так и оставив на щеке. — Просто у меня такая защитная реакция. Дима… — Ярко-голубые глаза печально обратились к такому же, будто копирующему их небу, — …объяснял, что у всех она бывает разной: у кого-то смех, у кого-то ещё что-то. В общем, я не со зла. Ты прости, если что.       — Хорошо… Всё хорошо, я не злюсь, — Антон улыбнулся, искренне и светло, как умел только он даже в таком ужасном положении, чему Попов всегда открыто восторгался и слегка завидовал.       — Спасибо. Так, ладно, надо позавтракать…       — Я оленину не буду, — резко вклинится Шастун, перебив, старательно отгоняя все мысли и воспоминания о том дне и поступке.       — Как скажешь, — спокойно ответил Арсений, ничуть не обидевшись, что его прервали, — там ещё тушёнка осталась, сухпайки. Не пропадём. Пошли к костру.       — Да, идём. Колючий мороз, бесконечная тряска и онемевшая задница — главные и чуть ли не единственные спутники парней уже как дня три-четыре, сколько они скачут на коне до Пензы. А теперь ещё добавились и взрывы с выстрелами, неумолимо приближающиеся с каждой минутой и безжалостно вызывающие у Антона травмирующие воспоминания. Он закрывал уши, кусал губы, нервно теребил и поправлял одежду и волосы, то хватался за Попова, то отпускал его, то прислонялся близко-близко, чувствуя чужое тепло, то отдалялся, насколько это было возможно, и бесконечно поскуливал, подобно раненной псине, никак не находя себе места. Тщетно пытался успокоиться, мысленно уверяя самого себя: «Всё хорошо», «Всё наладится», «Ты найдёшь Вику», и снова впадал в тихую истерику, случайно запуская какой-то внутренний спусковой механизм, которых в последнее время стало ненормально много, на которые Шастун натыкался почти на каждом шагу, почти от всего. Так Антон даже не заметил, как они приблизились к Пензе почти вплотную, не дойдя каких-то жалких пару сотен метров, пока вдруг конь не запрыгал под ними, одичал, разнервничался, отчаянно пыхтя и старательно скидывая с себя парней. В конце концов у него это успешно получилось, и парни, не сумев удержаться, улетели в сугробы и невольно набрали кучу снега в сапоги и за шиворот. Что ж, начало многообещающее. Шастун, не в силах подняться, затрясся от накатившего холода и непонятных кошмаров, закрывших глаза пеленой жутких картинок, а уши — душераздирающими воплями. Потом задёргался, пытаясь всё прекратить, отбиться, закричал сам, и безнадёжно осознал, что вновь беспомощен, прямо как сегодня утром. И вновь, так же как сегодня утром, щёк нежно коснулись сильные знакомые руки, неестественно аккуратные для всех этих жилок и иногда чересчур резких движений, и мгновенно успокоили, прогнав вон все ужасы, как мама в детстве прогоняла страх темноты и монстров под кроватью перед сном. А вдобавок, будто чтоб наверняка, пухлые губы накрыл сухой, холодный, но такой чувственный, трепетный и важный поцелуй, который тоже пойдёт в копилочку воспоминаний Антона, туда, где уже теплились все подобранные им кольца и прочие украшения, первый и, пока что, единственный секс с Арсением, подаривший невероятные странные ощущения, определённо относящиеся к приятным, все прочие поцелуи и незабываемые касания и ещё много-много чего, дарящего удивительное безграничное счастье. Шастун не особо охотно открыл глаза, больновато разлепив успевшие слипнуться ресницы, и устремился в безжалостно топящую ярко-голубую синеву.       — Всё хорошо? — лицо обжёг взволнованный шёпот. От резкого и такого несвойственного ничему перепада температур немного закружилась голова. — Знаешь, никогда не поздно повернуть…       — Нет, — нестрого отрезал Антон своим особым тоном, одновременно успокаивающим даже самого неугомонного и при этом волнующим самого спокойного. — Уже просто стыдно отступать. И, к тому же, всё в порядке. Идём.       Арсений неуверенно кивнул. Сильная рука помогла подняться, и они, даже не надеясь найти сбежавшего коня, пешком двинулись до Пензы. Решив не рисковать, пробрались в город тайно, через удачно обнаруженный лаз, и спрятались за наиболее неприметным зданием, возле которого слышалось поменьше выстрелов и взрывов, приготовившись самим и приготовив оружие к любым внезапным нападениям. Ещё долго стояли молча, каждый про себя обдумывая что-то своё, объединённое общей целью: найти Вику и Оксану, прерываясь только на доносящееся относительно издалека звуки бойни, от которых Шастуна нещадно передёргивало и возвращало в жуткие воспоминания и фантазии, прерываемые, наперебой, ласковыми прикосновениями Поповских рук и взволнованными взглядами ярко-голубых глаз. В одно мгновение Антон не выдержал и, ничего не придумав, спросил прямо в лоб:       — Прийти в Пензу — мы пришли, а где девчонок тут искать? Город-то немаленький!       — Не знаю, — не задумываясь ответил Арсений, чтобы поддержать разговор, а сам погрузился в раздумья. Он так часто делал, и Шастун всегда изумлялся этой странной привычке, ведь в чём проблема просто немного помолчать и придумать нормальный ответ, чем вот так сразу категорично «не знаю»?       — Погоди, — начал он, видимо, придумав, что сказать, — Павел — или как там его? — ведь врач?       — Ну да.       — А где обычно находятся врачи?       — В лазарете. Но мы же не знаем, где здесь база.       — Да нет! Где ещё?       — Не знаю я! В столовой, в своей комнате, где угодно!       — Ну пошевели мозгами, Тоша. Где вообще находятся врачи? Обычно, не только на войне.       — Обычно… Ну, в больнице?       — Бинго! Оттуда и начнём.       — А, точно! Да, погнали.       Они синхронно двинулись с места, пытаясь пробраться по переулочкам и за зданиями, старательно обходя все сражения и бойни, ещё долго блуждали по тёмным местам, ища более-менее безопасный дом, в котором можно было бы подняться на крышу и оттуда уже выискать ближайшую больницу. И, наконец, нашли. Пробрались внутрь, по очереди запрыгнув в разбитое, вероятно, взрывной волной окно, сначала — Попов, после него — Шастун, который, как обычно, не смог обойтись без травм. Длиннопалая ладонь необдуманно опустилась на небольшой подоконник, став точкой опоры для прыжка, и сразу же содрогнулась от кучи маленьких осколочков битого стекла, вонзившихся в неё, как медицинский скальпель в кожу пациента на операционном столе. Антон вскрикнул от резкой боли, инстинктивно одёрнув руку, и, забыв, что уже облокотился на неё, свалился на пол, перегнувшись через оконную раму. Арсений, которому в ноги он и упал, тут же нервно спохватился, присел рядом и стал взволнованно осматривать ладонь, бормоча что-то про советы Димы, бинты и первую помощь себе под нос. Шастун только смущённо опустил голову, спрятав лицо, и покорно расслабил руку, поджимая подрагивающие от разыгравшегося в груди чувства вины губы. «Ну почему я вечно его подвожу?» — мысленно спрашивал он сам себя, изредка виновато поглядывая исподлобья на сосредоточенного Попова и морщась, шипя от боли после каждого вытащенного осколочка стекла. Наконец, ладонь была перебинтована, Антон — поднят на ноги, а Арсений — успокоен, и парни шустро двинулись наверх, пока шум на улице как раз немного притих. Ступенька за ступенькой мелькали под ногами, как полосы у бегущей зебры, временами сбивая с толку внезапными отколами и дырками размером с ногу, в которые Шастун, конечно же, едва ли не проваливался, и огромными трещинами, пугающе скрипящими под сапогами. Ржавыми перлами, опасно воющими и отклоняющимися от любого прикосновения, местами вовсе изогнутыми, поломанными или даже отсутствующими, оставляющими «свободный проход» на первый этаж самым быстрым из доступных способов спуска. А ещё настораживала пустота, основавшаяся не только в комнатах, но будто и в самих стенах здания, в нём самом, и полная разруха на каждом этаже: разбросанные повсюду бумаги, поломанная мебель, осколки цветочных ваз и горшков, вместе с когда-то растущими в них растениями, завядшими и умершими, и землёй, осколки битой посуды и окон, какие-то затоптанные вещи, обувь, будто живущие здесь раньше люди убегали в спешке, как наверняка и было, облупленная краска на стенах и кучи дырочек от выстрелов в них, погнутые выбитые двери, оторвавшиеся от них шпингалеты и замки. Как же страшно было этим людям, вынужденно покинувшим родной дом в спешке, забывшим или не сумевшим забрать любимые, а иногда даже нужные вещи. И от этого осознания сердце в груди замирало, готовое остановится навсегда, а в голову лезли воспоминания о том дне, о чёртовом двадцать втором июне тысяча девятьсот сорок первого года, когда Антон и сам точно так же покидал родную квартиру, надеясь спастись самому и защитить любимую и одновременно ненавистную девушку. Защитить старшую сестру по папиной линии, нашедшую их ещё школьницей и присоседившуюся к их маленькой семье, объединённой с её одним несчастьем: покинувшим отцом. Защитить дорогую маму, подарившую прекрасное воспитание и детство. И бабушку, научившую банально жить в этом жестоком мире. Как жаль, что она не могла научить Шастуна выживать во времена войны, ведь тогда бы он не допустил той ошибки, не убежал бы вперёд и потерял их, они бы не разделились и, возможно, прямо сейчас сидели бы в бункере, относительно спокойно дожидаясь конца этого ада. Но с другой стороны: тогда Антон никогда бы не встретился с Арсением, так и продолжал бы состоять в обречённых отношениях, никаким образом не способных нормализоваться и открыть второе дыхание, и никогда бы не познал того счастья, которое обрёл вместе с несчастьем в виде войны. Как же иронично и жестоко. Замечтавшийся, Шастун даже не заметил, как они уже добрались до крыши, и обратил внимание на это только тогда, когда ржавая металлическая дверь громко скрипнула, с трудом поддаваясь всем весом навалившемуся на неё Попову, и пустила в небольшую комнатку яркие лучи солнца, мгновенно ослепившие уже привыкших к полутьме парней. Тяжело дыша, Арсений прильнул к полу, как хищник, готовый напасть на ничего не подозревающую жертву, и Антон поначалу спохватился, испугался, что Попов перетрудился и упал без сил, но когда тот пополз, заметно расслабился.       — Пригнись, Антош, чтоб не заметили, — нестрого скомандовал он, стоило Шастуну переступить порог тяжёлой металлической двери. — Я самолётов, конечно, вроде не вижу, но рисковать не стоит.       — Хорошо, — спокойно повиновался Антон, послушно ложась на ровную заснеженную крышу, и неловко пополз вперёд, оставляя за собой огромный, будто змеиный след, по размеру примерно равный Арсениному. Выглядело забавно, и всё же так было надёжнее, чем оказаться замеченным и подстреленным кем-нибудь снизу, хоть и шанс того, что кто-то посмотрит наверх, был ничтожно мал. Не быстро, но парни всё-таки доползли до края, аккуратно заглянув вниз, где шла какая-то перестрелка: немецкий отряд против русского, все врассыпную попрятались за разными преградами и, несмотря на то, что выстрелы гремели не прекращаясь, никто никак не мог ни в кого попасть, вечно неудачно высовываясь для атаки и удачно прячась для перезарядки. Рано или поздно, наверное, у всех просто кончились бы патроны, и они пошли бы друг на друга стенка на стенку, как школьные драки класс на класс, чтобы закончить бой в рукопашную. Шастун, будь его воля, может, даже остался бы, понаблюдал за дракой, помог бы своим, по-крысиному подстреливая немцев подобно профессиональному снайперу, но его фантазии прервал Попов, несильно потыкавший локтем в плечо, тем самым отвлекая от перестрелки и напоминая, зачем они вообще пришли.       — Смотри. — Он указал пальцем куда-то вдаль. — Вон больница, видимо, центральная. Вполне вероятно, что он там.       — Далековато… — вздохнул Антон через несколько долгих минут, сколько он выискивал глазами чёртову больницу.       — По сравнению с тем, что мы прошли до Пензы — цветочки.       — Ну, тоже верно.       — А у тебя карты конкретно Пензы, случаем, нет? Вообще не факт, что мы найдём их в первой же больнице.       — Нет. С чего бы?       — Мне-то откуда знать? Вдруг есть?       — Не кипятись, — закончил Шастун, и оба начали отползать назад, чтобы отправиться дальше в нелёгкий путь, как в уши стукнула тишина. Выстрелы прекратились. Парни синхронно высунулись в надежде увидеть причину и поняли, что, как и предполагал Антон, у всех, кажется, кончились патроны. Солдаты повылезали из укрытий, кто-то нацепил на винтовку игольчатый штык, кто-то схватился за нож, кто-то поднял с земли обломок здания, а кто-то, со стороны немцев, вовсе достал гранату. Не успел этот хитрец и рта открыть, чтобы предупредить своих об очень скором взрыве, как прямо над ухом, вынудив подпрыгнуть от испуга, прогремел выстрел, и немец безжизненно свалился с простреленным черепом. Его убил Арсений, хладнокровно и невозмутимо, бесчувственно, среагировал в разы быстрее Шастуна, незаметно достал винтовку и прицелился за какую-то долю секунды, и выстрелил, с первого раза метко попав точно в центр шапки, точно в символ «свастика», прямо как тот русский снайпер из письма немца, умершего от руки, вероятно, Оксаны на берегу реки. Антона снова засыпали воспоминания, словно он — насекомое, попавшее под водопад огромного на его фоне зерна, которое фермер вываливал из мешка под ноги курицам, и сразу разболелась голова, стало холодно и жарко одновременно, грудь сдавила непонятная тяжесть, не позволяющая нормально дышать, глаза сами собой зажмурились, будто намеренно уводя Шастуна от реальности. Ну нет, он не сдастся! Сквозь странную необъяснимую боль, звон и кучи мелькающих картинок с трупами Антон открыл глаза, встретившись, казалось, с очередным изображением из головы. Пол-улицы было усыпано мёртвыми телами немцев с простреленными головами, а другая половина, вопреки ужасам воспоминаний, — сплошь из радостных русских, смотрящих прямо на них, один из которых восторженно махал руками и непрестанно повторял:       — Спасибо! Спасибо! Спасибо!       — Да не за что! — наконец ответил ему Попов, прекратив поток бесконечных благодарений.      — Слушайте, мужики, а вы не знаете Павла Волю? Он врач местный, должен был перевестись в Москву. Где он сейчас?       Без конца машущий руками русский оглянулся на отряд, но те лишь отрицательно покачали головами, затем снова устремился вверх и крикнул:       — Не, мужик, прости! Не знаем такого!       — Ладно… А… А девушек не видели? Две девушки, такие, невысокие, одна — светленькая, другая — тёмненькая. Тоже Павла ищут!       Русский снова оглянулся, отряд снова покачали головами, снова обратился к Арсению:       — Не, брат, прости! Девчонок тоже не видели!       — Ну ладно, и на том спасибо! Давайте, аккуратней будьте, патроны попусту не тратьте!       — Ага, спасибо, мужик! И тебе с твоим товарищем не хворать!       — Вам того же! — из вежливости ответил приунывший Антон.       — Всё, давайте! — закончил Попов, и они, дружно поднявшись, двинулись в сторону больницы. На дорогу потребовалось около часа, но это при учёте того, что парням пришлось сделать огромную петлю, по закоулкам обходя особо шумные места, переполненные отчаянными и победными криками, очередями выстрелов, громким топотом сапог и копыт, рёвом автомобильных и самолётных двигателей, грохотом взрывов. Даже приглушённые, доносящиеся издалека они вызывали у Шастуна жуткие ведения, которые он не мог объяснить ни самому себе, ни кому-либо другому, и терзающие душу воспоминания, а у Попова — нервный пугающий смех, выводящий Антона ещё больше. Из-за этого остановок пришлось сделать много, что тоже сильно повлияло на время пути, и каждый раз, устало прислоняясь к холодным бетонным стенам зданий, оседая на пушистый белый снег, покрывающий землю, парни по очереди успокаивали друг друга, давая кучи ободряющих, но слишком трудных и еле выполнимых обещаний, мягко поглаживая грязные сальные волосы, не мытые уже около недели, и горячо дыша друг другу прямо в губы. Наконец, громадное здание центральной больницы оказалось прямо перед носом, и, что странно, вокруг стояла тишина, неспокойная, выжидающая, напряжённая тишина, и далёкий шум войны, доказывающий, что все враги находятся вдали и можно относительно расслабиться. Но никто расслабляться и не думал, ведь только наивный, либо же уставший и жаждущий надежды дурак поверит в то, что возле чёртовой центральной больницы в разгаре войны не будет ни души. Ведь и вправду, что там делать? Это всего лишь возможность обеспечить себя лекарствами, аптечками и, возможно, едой, никаких весомых поводов захватывать её чуть ли не первой, абсолютно. Достав винтовки и держа их наготове, парни аккуратно пробрались внутрь через разбитое окно, на этот раз без происшествий, оказавшись в каком-то кабинете, явно в своё время так же, как и жилые дома, покинутом в страшной спешке. Стол был перевёрнут, на кафельном холодном полу повсюду разбросаны различные вещи, упавшие с него, вроде кучи каких-то бумажек, ручек, карандашей, нескольких пар резиновых перчаток, кружек, ножниц, папок, лампы и ещё многих обычных вещей, стулья опрокинуты у стен, рядом с ними — свалившиеся с гвоздиков картины, среди прочего хлама — отклеившиеся плакаты с человеческой анатомией. Дверь была открыта настежь и за ней виднелся тёмный, ничем не освещённый больничный коридор, мгновенно вызывающий логичный вопрос: есть ли у них что-то, чтобы его осветить? Шастун обернулся в надежде узнать ответ, но тёмно-зелёные глаза лишь встретились с такими же голубыми, в общем-то дающими этот самый ответ: у них нечем посветить. Антон раздосадовано взвыл, недовольно цыкнув, и неуверенно двинулся в сторону мрачного коридора, сильнее вцепившись в родную, не раз спасшую винтовку, настолько напрягшись, что, казалось, ещё немного, и глаза бы сами начали видеть в темноте, как у кошек, а уши — слышать даже малейшие шорохи за несколько метров. Чем ближе он подходил к дверному проёму, ведущему буквально во тьму, тем сильнее тряслись и потели руки, тем громче колотило сердце в груди и тем труднее было нормально дышать, тем больше хотелось всё бросить и убежать обратно в Московский бункер, крича самому себе, что Вика — невероятно сильный человек, и Оксана тоже, и они наверняка легко со всем справятся и вернутся вместе с Павлом назад сами. Шастун слишком громко выругался и дёрнулся от неожиданности, когда знакомая холодная рука опустилась на плечо, но быстро успокоился, стоило ей мягко похлопать по лопатке, и внимательно прислушался к тихому аккуратному шёпоту:       — Давай я вперёд.       — Как скажешь, — с удовольствием согласился Антон, пропуская Арсения перед собой. Попов чрезмерно смело перешагнул порог, словно страшнее его самого в больнице ничего не было, и двинулся вперёд по тёмному непроглядному коридору, тычась стволом винтовки во все стены и мебель, чтобы хоть как-то ориентироваться. Шастун шёл ровно за ним, боясь отстать даже на шаг, и испуганно вздрагивал от каждого шороха, включая тихие стычки винтовки Арсения с окружением, чуть ли не хватаясь за него, как малыш за маму в любом случае опасности, вовремя останавливая себя, чтобы сохранить хоть какие-то остатки гордости. Бродить по темноте было практически невозможно, но и назад пути не было, поскольку парни окончательно запутались и потерялись, понятия не имея, где искать этот чёртов «путь назад». Единственное, что чётко помнил и знал Антон — это то, что они поднимались по лестнице, вероятно оказавшись на втором этаже, и теперь ходить было ещё страшнее, потому что появилась возможность в любой момент запросто свалиться в какую-нибудь дыру. Забыв про всякую честь и достоинство, Шастун шёл с Поповым за ручку, чуть ли не ногтями в неё впиваясь и почти запрыгивая на него, как на столб, от каждого постороннего резкого звука, покрываясь мурашками и испуганно взвизгивая. Арсений, на деле такой же напряжённый и тоже напуганный, всеми силами делал вид, что всё в порядке, всякий раз поглаживал Антона по плечу и успокаивал, прощая растерзанную ладонь. Окон почему-то им не встречалось уже давно, либо же они все были очень удачно зашторены совершенно не пропускающими свет не порванными шторами, и оттого страх накатывал только сильнее, вызывая вновь эти странные ведения: необъяснимые тени, более тёмные, чем непроглядные коридоры, по которым они шли, мелькающие на еле различимых стенах, странные незнакомые голоса, эхом разносящиеся по всему зданию, нереальные касания, вынуждающие дёргаться и вздрагивать. Шастун понятия не имел, что это такое, понятия не имел, почему оно с ним происходит, и каждой живой клеточкой тела чувствовал, как натурально сходит с ума, пока вдруг не увидел то, во что трудно было поверить: свет. Свет! Лучик света, исходящий откуда-то из пола, указывающий на стену, измазанную в старой засохшей крови. Ни о чём не думая Антон вырвался из чужой руки, рванув к тому, что они искали даже больше, чем самих Вику с Оксаной, упал на колени, больно ударившись о какие-то твёрдые острые предметы на полу, и с восторгом поднял настоящий работающий фонарик. Стал вертеть его, крутить в руках, будто ребёнок, впервые видящий такую классную штучку, заулыбался сразу, засветился, и уже подскочил на ноги, чтобы бесцельно сообщить о находке Арсению, который, Шастун знал, и так был обо всём в курсе, как вдруг раздался грохот. Уши заложило, всё вокруг затряслось, валя с ног, раскачивая будто сразу весь мир из стороны в сторону, Антон не удержался и упал, инстинктивно прикрывая голову руками, зажмурился, готовясь к чему угодно, как всё прекратилось настолько же внезапно, как и началось. Тяжело дыша, Шастун с трудом поднялся с колен, вцепившись в фонарик с винтовкой, как в последнюю надежду, и, не в силах стоять ровно, опёрся на стену, громко крикнув:       — Арс! Арсений! Арсюша!       — Тут! Тут я! — ответил родной приглушённый закашлявшийся голос будто из-за стены. Он что, убежал в какой-то кабинет? Антон непонимающе посвятил фонариком в сторону, откуда доносился голос, и с ужасом увидел толстенную стену из обвалившихся кусков бетона с потолка. Он тут же ринулся к ней, случайно наткнувшись на какую-то дырку, к сожалению слишком маленькую, чтобы через неё мог пролезть человек, но достаточно большую для руки, что так или иначе могло быть полезно, и снова стал звать, светя в это отверстие и ища на той стороне Попова:       — Арсюш! Арсюш, ты там как?!       — Всё нормально, живой. — Наконец, он показался из-за дыма, нечитаемым взглядом уставившись на Шастуна через дырку.       — Нужно уходить, — серьёзным тоном продолжил Попов, заметно понизив голос. — Взрыв, судя по всему, был либо где-то очень рядом, либо в самой больнице.       — Но как… как мы уйдём? Вместе. Тут стена! — с трудом выговорил Антон, кое-как выворачивая заплетающийся, непослушный язык, будто после сильной пьянки.       — Ну, придётся уходить порознь. Береги себя, ничего не бойся. — На красивом лице расползлась не менее прекрасная ухмылка, приободряющая, сияющая, искренняя.       — А ты что, без света пойдёшь?       — Придётся. — Вопреки не самой приятной новости, Арсений явно не отчаялся, будто и не воспринимая непроглядную темноту, как полноценную проблему.       — Жаль, что нельзя разделить фонарик пополам и поделиться с тобой светом. — Шастун тоже заулыбался.       — Ага, — хихикнул Попов, опустив взгляд. И через пару молчаливых мгновений снова его поднял, уставившись так нежно и ласково, что весь мир вокруг, все его беды и ужасы показались никчёмными и незначимыми, улетев по ветру пеплом сигареты.       — Удачи, Тош, — добавил он мягко, любовно, и вдруг протянул руку через отверстие, притянул к себе Антонину руку за запястье и аккуратно, почти неосязаемо поцеловал тыльную сторону ладони. В последний раз подмигнул и беззвучно скрылся в дыму. Шастун ещё несколько долгих минут так и стоял, не двигаясь, с протянутой за образовавшуюся из завала стену рукой. Он понятия не имел, сколько времени прошло с того момента, как он замер, но, вернув себя в реальность, тут же поспешил двигаться дальше. Нужно найти выход. Первым делом Антон решил осмотреть труп, о который случайно запнулся, ещё не успев отойти от завала, и, освятив одну из его ладоней, слегка сжавшую пальцы, с ужасом осознал, что как раз у него он и отнял фонарик! Какая мерзость. В неверии Шастун даже умудрился осмотреть его рукоятку, додумавшись отразить лучи света от собственных колец и браслетов, и с ещё большим омерзением обнаружил пятна крови на ней. Затем осмотрел сам труп, полностью: мужчина, на вид ровесник Антона, в обыкновенной форме красной армии без каких-либо наград, просто рядовой, с бледно-сероватой нездоровой кожей, болезненно худой, в странноватой, но вполне возможной позе изогнувшийся на полу, с окровавленными пятнами на груди, окружающими пулевые отверстия, которые, вероятно, и стали причиной смерти. Выходит, здесь могут быть враги? А не фонарик ли, случаем, стал причиной его погибели? Может, немецкие солдаты, так же изучающие больницу, случайно наткнулись на свет и, увидев, что его источник — русский, застрелили его? Шастун поёжился, невольно представляя, как в него летят вражеские пули, как его отбрасывает к стене, как боль пронзает, будто в тело воткнули раскалённый обрубок арматуры, и нервно сжал фонарик в руках, сильно встряхнув головой, старательно отгоняя все жуткие мысли, чтобы не вызвать ещё худшие, неуправляемые, сводящие с ума. Он настороженно прислушался, стараясь вычислить возможных поблизости врагов, но, столкнувшись с гробовой тишиной, более-менее спокойно продолжил осматривать тело. Стал залезать в карманы, сталкиваясь только с крошками или вовсе ничем, пока вдруг не обнаружил какую-то бумажку из странного материала, достал её и понял, что это фотография, на которой был изображён этот самый солдат, такой же бледно-серый и полумёртвый на вид, одной рукой обнимающий за талию какую-то низенькую девушку рядом с ним, его полную противоположность: пухлую, искренне широко улыбающуюся, определённо энергичную и очень подвижную. Но и он на этой фотографии улыбался, тоже искренне, пусть и слегка скованно, неуверенно, и они оба, было видно, по-своему светились счастьем рядом друг с другом. Видимо, это была девушка этого солдата. Антон перевернул фотографию и обнаружил на её обратной стороне аккуратным почерком, при этом явно дрожащей рукой выведенную дату: «18.06.41». За пару дней до начала Великой Отечественной войны. Вновь поморщившись, Шастун продолжил осматривать тело в поисках каких-нибудь украшений или аксессуаров, чтобы не отнимать у трупа столь важную фотографию на хранение, ведь её было намного легче потерять или испортить, намочив, порвав или сжёгши, нежели кольцо, браслет, цепь или кулон. И, внимательно порывшись возле шеи и запястий, наконец, нашёл: рукодельный браслет-оберег, явно женский, из чёрной тонкой нити с несколькими простенькими подвесками ярко-красного цвета, наверняка являющийся подарком той девушки этому солдату, своему парню. Антон ещё раз глянул на фотографию и обнаружил этот же браслет на руке девушки, в то время как худые запястья солдата ещё пустовали. Значит, подарок на дорогу, чтобы не забывал, что его преданно ждут дома. Как жаль, что дни солдата, судя по нездоровому внешнему виду, и так были сочтены, а теперь он и вовсе никогда не попадёт обратно, не прыгнет в тёплые родные объятия всё ещё ждущей его девушки, а останется лежать здесь, в темноте коридора заброшенной центральной больницы небольшого города Пензы на холодном полу. До чего же печально. Шастун вложил фотографию обратно в карман чужой куртки, откуда взял, снял, аккуратно развязав, браслет с тонкого запястья и повязал на своё, искренне пообещав хранить память о любви солдата до конца своих дней. Ещё несколько минут посидев над трупом, Антон всё же поднялся и несмело двинулся дальше, тщетно пытаясь узким светом фонаря освятить сразу весь коридор, то и дело нервно оборачиваясь в каком-то глупом страхе, что тело в любой момент может подняться и напасть со спины. Тишина сильно нагнетала, собственные шаги — стук невысоких каблуков сапогов о звонкий кафель — казались оглушительно громкими, тараканы в стенах будто значительно увеличились в размерах и тоже стали чрезмерно слышными, хотя Шастун прекрасно понимал, или хотел понимать, что это лишь его воображение, идеи его собственного мозга, самостоятельно создающего несуществующие звуки и делающего более громкими уже существующие. И, как назло, из-за фонаря невозможно было держать винтовку, поэтому пришлось достать когда-то подобранный с немецкого трупа «Вальтер», внушающий намного меньше уверенности, чем родная «Мосинка», способная одним метким выстрелом лишить конечности, а ещё более метким — жизни. Но даже так было намного лучше, чем с одним единственным фонариком, так что Антон старался не жаловаться самому себе в мыслях, пытаясь сконцентрироваться на чём-то более хорошем, как, например, на том, что у Арсения вовсе не было света и он просто тыкался в темноту. Подобные мысли на мгновение успокаивали, показывая, что кому-то намного хуже, а затем тут же сеяли семя паники, напоминая, что этот «кто-то» — Попов, чью смерть Шастун никак не переживёт, не справится, даже если найдёт Вику с Оксаной и всю свою семью, ничего и никогда уже не заметит ему единственного, неповторимого и незабываемого Арсения. «Надо выбираться!» — скомандовал он сам себе, с целью двинувшийся намного быстрее, пусть и так же боязно. Блуждал так Антон около получаса, а то и больше, за всё это время не найдя никакого спуска, даже какого-нибудь указателя или плана здания, карты, но зато случайно наткнулся на длиннющий коридор, ведущий, видимо, в другой корпус, где в свою очередь было светло и имелись окна. В предыдущем, как он выяснил, они все сплошь были замурованы мебелью, да и сам этот проход в другой корпус тоже был когда-то преграждён, судя по куче баррикад рядом, расчищенных кем-то. Значит, больницу, по крайней мере ту её часть, бросили не сразу, а какое-то время оборонялись. Возможно, она даже служила базой некоторое время, но что-то эту деятельность прервало, и всем пришлось спешно покинуть здание. Шастун с интересом рассматривал все следы прошлого, попадающиеся на пути, складывая в голове пазл произошедших событий и записывая все мысли в дневник, заглядывал в окна, дивясь, как же высоко от земли он находился и с тоской понимая, что выпрыгивать из этих самых окон — не вариант, нужно искать нормальный спуск, и в целом вёл себя намного смелее в лучах света, Вальтер на всякий случай всё же не убирая. Как оказалось, не зря. Зайдя за очередной поворот, Антон увидел в конце коридора двух немцев, мирно разгуливающих по больнице и беседующих о чём-то, неспешно приближающихся к нему. Пока они его не заметили, он быстро спрятался за дверью, вжавшись в угол, поудобнее перехватил Вальтер, приготовившись в любой момент стрелять, по возможности затих и напряжённо прислушался.       — Und was, wenn unsere noch in diesem Gebäude sind? — беспокойно спросил первый немец с противным писклявым голосом.       — Beruhige dich, es ist unmöglich. Dort wurde alles kontrolliert. Der Rumpf ist definitiv bereit für die Zerstörung, — спокойно ответил второй, поначалу показавшийся Шастуну Арсением из-за схожести голосов.       — Ich mache mir solche Sorgen... Warum tun wir das überhaupt? — всё не успокаивался «пискля».       — Ja, wir brauchen es nicht. Es wäre richtiger zu sagen: Warum ist es für sie, die Hauptsächlichen? Hier ist die Frage, — всё так же спокойно продолжал «недоАрсений».       — Aber plötzlich bleibt noch jemand... — протянул «пискля» заметно громче. Немцы постепенно приближались.       — Nein, „plötzlich“ darf es nicht geben! Die haben alles zehnmal überprüft, Adelric. Wenn jemand dort sein wird, werden es nur Russen sein, die zufällig auf das Krankenhaus gestoßen sind. Wir alle wissen von der geplanten Explosion, — выдал выведенный из себя «недоАрсений», больше не излучающий змеиное спокойствие. И за то время, что он говорил, его голос и их синхронные шаги стали гораздо ближе, буквально в паре метров.       — Okay, okay, ich verstehe. Es gibt keinen Anlass zur Sorge. Habe es, — ответил «пискля», переступая одновременно с собеседником через порог, и вдруг остановился. «НедоАрсений» тоже встал, обернувшись на товарища с немым вопросом во взгляде. Неужели Антона заметили?