В семи мирах рядом

— Юнги, — зовёт аккуратно, — Юнги~я, посмотри на меня, ну же. Чимин бережно поднимает подбородок Юнги пальцем. Он смотрит в глаза, в которых мольба горит нежной заботой. — Всё будет хорошо, — Чимин касается поцелуем лба, обнимает крепко за талию, прижимает к себе, — всё будет хорошо. Юнги жмётся, обвивает руками, вздыхает еле слышно, сглатывает ком в горле, старается не думать о том, что Чимин может пострадать. Он не имеет права запрещать ему заниматься фигурным катанием. Хотя хочется. Очень хочется. Заставить бы сидеть дома, в тепле и безопасности, без льда, который в одно мгновение может уничтожить. Брат, который познакомил Чимина с Юнги, теперь катается не на коньках, а на кресле. И тоже бредил льдом. Называл его своей жизнью, теперь вот жить заново учится… Юнги боится отпускать Чимина. Раз уже хватило возле больничной койки сидеть, умолять мысленно глаза открыть. Знать, что жить будет, но всё равно с ума сходить от тревоги. Хватило. Если Чимин вновь попадёт в больницу, Юнги не выдержит. Ему бы уйти от того, кто душу тревогой изводит, да любит слишком сильно. Дышит им, как Чимин льдом. — Будь осторожен, — просит тихо, сжимая в руках сильнее. — Не хочу тебя отпускать никуда. Чимин вздыхает. Юнги раньше каждую тренировку, каждое выступление посещал, даже на лёд выходил. Смеялся будущее ему и брату пророчил. Он был ярким солнышком, без страха в глазах, с восхищением и нежностью. А после того, как его брат упал и повредил себе спину, стал тусклее, но светился, улыбался слабо, поддерживал искрами в глазах. А Чимин этот огонёк потушил год назад. На тренировке упал, потерял сознание от удара головой, последнее, что услышал, — крик Юнги. Очнулся через день. Старался успокоить Юнги, трясущегося в рыданиях, просящего бросить фигурное катание. Тогда впервые поссорились. Чимин твёрдо сказал, что не оставит любимое дело. Юнги разозлился. Хотя не факт, что это злость была, а не боль. Выбежал из палаты. Не приходил несколько дней. Чимина уже выписывать собирались, когда Юнги пришёл. Другим вернулся, будто подменили. Пропали искры в глазах, улыбка совсем слабой стала. Прощения попросил. Сказал, что примет любое решение. Чимин обрадовался тогда, обнял порывисто. Он решил, что Юнги успокоится. Вернётся жизнь в его глаза, но тот лишь жался каждый вечер ближе, целовал перед уходом страстнее. Ни слезы не проронил с того дня, но смотреть на него всё равно тяжело. Чимин уже сам практически ненавидит лёд. Полёт на коньках сравним с пыткой, каждый толчок ногой, дарит мысль о том, что где-то дома сейчас Юнги сходит с ума от тревоги. Хочется сорваться к нему. Но как выбрать между любимым делом и любимым человеком? Год он был уверен, что без фигурного катания не сможет жить. Только… разве это жизнь? Когда близкий в тревоге живёт, когда дома ждёт не покой, а отчаяние, разве это жизнь? Чимин сегодня самого себя побеждает. Рассекает лёд, парит над ним в пируэтах, кружит напарницу, затмевая его своей плавностью и красотой. Он отпускает мысли об Юнги. Живёт в полёте, дарит льду историю о себе, открывает ему душу, полную смятения. Чимин удивляет всех: себя, тренера, ребят-коллег, партнёршу. Он, словно переродился, из движений пропала скованность и аккуратность. Осталась страсть. Осталось наслаждение. Остался он. Только Чимин и полёт надо льдом. Он выдыхает, останавливаясь. Любуется блеском лампочек на льде, подъезжает к тренеру. — Ну, ты сегодня самого себя переплюнул. Будто в последний раз катался, этот номер да на конкурс и… — Вы правильно подметили, сонбэ. Как в последний раз. Я, — Чимин набирает полную грудь воздуха, — ухожу из фигурного катания. Тренер замирает удивлённо. Он растерянно осматривает напарницу Чимина, но та лишь пожимает плечами в ответ. Чимин с ней заранее поговорил, предупредил об уходе, чтобы замену найти можно было заранее. Он посоветовал присмотреться к Ким Тэхёну. Способный парень, ладит со льдом. Ему в ответ озадаченно кивнули. Новый напарник — новые взаимоотношения на льду. Придётся притираться друг к другу заново, возможно, менять кардинально стиль. — Чимин, сейчас пик твоей карьеры, ты не можешь вот так уйти. Послушай, разве тебе чего-то не хватает? Чимин грустно улыбается, качает головой. — Мне не хватает покоя для близкого человека. Я больше не могу его мучить. Я уже сам ненавижу лёд, понимаете? — Юнги что ль? Глаза Чимина в удивлении и ужасе распахиваются. — Не смотри так, я, можно сказать, прогрессирующий дед. Всё понимаю, никого не осуждаю, — тренер мнётся, вспоминая, перепуганного Юнги, когда Чимин упал. Они виделись после того раза, Юнги было не узнать. — Ладно, чёрт с вами. Но подумай ещё раз, когда будешь расторгать контракт. Сможешь ли ты без того, чем жил? — Я попытаюсь, — тихо отвечает Чимин. Юнги ради него покоя лишился, закрыл глаза на то, что к нему не прислушались и поставили перед фактом, после ссоры сам пришёл, смирившись с тем, что лёд важнее, чем он. Чимин не может больше заставлять его так переживать. Иногда приоритеты сдвигаются. Иногда то, что было жизнью, остаётся в прошлом. *** Дома тихо и тепло. Чимин даже пугается, но находит Юнги в спальне, перебирающим книги. Он увлечённо читает корешки, расставляет томики по ему одному известно каким местам. Чимин невольно засматривается им. Да, Юнги потерял свои искры. В нём больше нет того света, но зато осталось тепло. И сейчас Чимин понимает это. Видит в том, как бережно ставит каждую книгу на полку Юнги. Считывает с нахмуренных бровей и чуть сморщенного носика. Разглядывает его в домашней одежде. Чимину хочется его обнять крепко, поцеловать нежно за ухом. Он осторожно подходит к Юнги, обвивает талию руками и укладывает голову ему на плечо. Юнги вздрагивает, но тут же расслабляется в его руках. Он поворачивает аккуратно голову, целует в щёку. — Ты уже дома. Почему так рано? — Посторонним вход на лёд запрещен. Юнги хмурится. — Что значит «посторонним»? Они совсем с ума сошли что ли? Ты же им кубки приносишь. — Юнги~я, солнце, успокойся. Я просто расторг контракт. Я больше не фигурист. Пришлось, конечно, выплатить компенсацию, но она не очень большая. Всё-таки, когда мы заключали контракт, я был ни рыба ни мясо на льду. — Т-ты ушёл? — Юнги неверяще смотрит в глаза. Чимин с удивлением замечает блеск слёз в них. — И-из-за меня?.. — Юнги~я, — выдыхает Чимин. Он целует его много раз в скулы, щёки, губы, лоб. — Зачем? Ты же не сможешь без этого. — Я не могу больше видеть, как ты страдаешь. А я буду счастливым рядом со спокойным тобой. Юнги порывисто обнимает его за шею, целует в губы жадно, ненасытно. Чимин лишь обнимает крепче, водит ладонью по дрожащей спине. Успокаивающе гладит линию челюсти Юнги, щекочет ласково шею. Он шепчет что-то нежное. Обещает теперь хранить покой Юнги бережно и осторожно. Всю ночь Чимин любуется сиянием в глазах. Слушает восторженный голос. Юнги несколько раз повторяет, что если Чимин захочет вернуться, то он примет это. Главное, чтобы он был счастлив. А тот сквозь сон кивает, наслаждается покоем. Чимин понял, что жизнь не любимое дело, а покой. Понял, что дышать можно не в полёте надо льдом, а в объятьях любимого человека, сумевшего когда-то наплевать на себя, а теперь благодарно и счастливо целующего в лоб, шепча такое простое и важное: — Люблю.