Quiproquo

Что такое ночь? Слишком поздно для вчера, слишком рано для сегодня. Чистилище между «до» и «после». В этом сумрачном чистилище я заперла себя собственноручно, бросив вызов самому Страху. О чем я думала, когда нанимала Загадочника? На что надеялась, когда, упиваясь местью, свершенной не мной, наблюдала за полыхающим BMW? Точно не о том, что мой разум до сих пор находится в руках психопата. А психопаты, как и я сама, славятся своей мстительностью. Когда спустя два дня после «теракта» у Фальконе ИНТ, медсестра, ответственная за таблетки, открывающие врата в страну чудес Морфея, не принесла мне ни антидепрессантов, ни транквилизаторов, у меня возникло нехорошее предчувствие. На четвертый день после «теракта» и первый после «бессонной ночи», эта милая женщина ласково объяснила, что лечащий врач отменил мой курс, так как я, цитирую, полностью здорова, чтобы отвечать за свои действия перед судом, богом и нервной системой. Мне поставили мат. Вторую ночь без сна я пролежала в постели, застыв невидящим взглядом на потолке, где мерцали искусственные звезды от светильника. Третью ночь пыталась занять чтением любовного Young adult и просмотром исторических роликов на Ютубе, но мозг уже почувствовал неладное и запустил нейроны в обратный хоровод. Здравствуй, синдром отмены во всей красе. Как назло, и дядя, и сестра целыми днями и ночами пропадали «по семейным делам». Я осталась предоставлена сама себе. Предоставлена ночи. Поверьте, бессонница — это изуверское издевательство ночи над человеком. Начитают лезть навязчивые мысли, бесконечные параллельные вселенные событий: как стоило дерзко ответить нахамившему продавцу вместо тактичного молчания; как стоило попроситься на обучение в Европу на художественный факультет, вместо смиренного принятия Готэмского государственного университета; как стоило выйти в окно в четырнадцать лет, когда всё можно было списать на пубертат и остаться просто трудным подростком, а не психически несостоявшимся взрослым. Я боялась гуглить, сколько человек может прожить без сна. Одни ролики на Ютубе говорили — неделю, другие рассказывали о контуженых военных живущих спокойно без сна годами. Пыталась утомить себя физическими нагрузками, но на тренировках с Виктором меня начало рвать — пришлось соврать о ночном перекусе не первой свежести заварными пирожными. А ведь ты можешь просто подостлать Виктора, дуло у виска — и готов свеженький рецепт. Весь день я пролежала ни жива, ни мертва. Кусок в горло не лез, а клубничная булочка, которую я с трудом заставила себя проглотить вместе с чаем, просились обратно наружу, нехорошо плавая в желудке камнем. Как говорилось в «Бойцовском клубе» Паланика? Шесть месяцев я не мог спать. Когда у тебя бессонница — всё нереально; всё очень далеко от тебя, всё это — копии копий копий. Именно это и происходило, изо дня в день — копии копий копий. На шестой день я завопила, представляя, как утром служанка найдет мой хладный труп, поверженный ночью. Я плохо помню, что происходило по порядку действий — била ли я сначала себя или крушила комнату. Помню только, что, когда сорвала голос, перестав выть, как раненный волк, мои руки были в синяках и крови. Нет. Я не резала себя. Об этом прекрасно позаботитесь, чтобы в комнате не осталось ничего колюще-режущего. Но оказывается даже на грани измождения, в теле остается достаточно сил, чтобы избить саму себя, используя ладони, зубы и пальцы, как и разрушить комнату, голыми руками отбивая мебель, стены, шкатулки, даже телефон (кажется, за это лето их сменилось три).- Боль подействовала как обезболивающее. Все страхи ушли, подобно тому, как отступает морская волна. Я физически ощутила, как мне становится легче, как учащенно бившиеся сердце успокаивается, а дыхание восстанавливается. Кожа на пальцах местами была разодрана до мяса, но я не хотела, чтобы кровь останавливалась. Если она остановится, вдруг страх вернется? Не удивлюсь, если, завтра утром — а не утро ли уже? — когда служанка обнаружит кровь на стенах и развороченную мебель, комнату покроют мягкими подушками, как и подобает в психиатрических лечебницах. Я уснула на полу, свернувшись как деформированный младенец, на целых двадцать минут, погрузившись в вереницу фантасмагорических снов. Настал день психотерапии. Удивительно, но, вероятно, мой организм принял новые правила игры. Поспав двадцать минут, я чувствовала себя так, будто плыла на облаках сладких грез целых три часа: относительно функционирующей, способной выпить питательный белковый коктейль, накраситься, залезть в первые попавшиеся джинсы и бледно-голубую, под цвет лица, рубашку, натянуть перчатки, спрятав покрытые зеленкой пальцы, свернуться калачиком в машине, удержать протеиновый коктейль в желудке, пройти стандартную процедуру «не ношу ничего опасного» на входе больницы и наконец оказаться на терапевтическом диванчике. Напротив шахматной фигуры, поставившей мне мат. Я терпела. Не жаловалась никому на свое состояние. Вылила на себя столько тонального крема, сколько не используют даже гяру. Только бы не показать свою уязвимость. Не позволю. Но Крейн знал. То, как он смотрел на меня, сидя напротив, закинув одну руку на спинку и постукивая по ней ручкой; то, как он улыбался — едва заметно, но победно — все говорило о том, что он знал о всех шести кругах Адах, через которые я прошла, и еще три, через которых только предстоит пройти. — Плохо выглядите, мисс Фальконе, в чем дело, не спится? Я закатила глаза. Вместе с моей головой качнулся и протеиновый коктейль в желудке. — Вы отменили мою схему лечения, — констатировала я вместо ответа, стараясь дышать ровно и сидеть прямо. — Верно, — Крейн размял шею, голос его звучал так спокойно и умиротворенно, как и подобает психотерапевту, — во время встречи с судьей вы продемонстрировали исключительную ясность ума: упорядоченно, логично и даже саркастично отвечали на вопросы. Спокойно перенесли поездку в новое место. И даже обошлись без панической атаки во время теракта, — выделил он последнее слово и посмотрел мне в глаза. Очень нехорошо так посмотрел. Колко. Испытующе. Я сглотнула. — Полагаю, издержки работы на Фальконе. Но он усмехнулся на мое замечание, наклонился вперед и спросил полушепотом, точно хотел выведать у меня секрет: — Вы, моя дорогая, решили сыграть в кости? Я скромно скрестила пальцы на коленке и широко распахнула глаза, накрашенные сегодня красными тенями — под цвет настроения нашей беседы. — Не совсем понимаю о чем речь, доктор Крейн, — легонько повела я плечом. — Это вы взорвали мой автомобиль. Что?! Я догадывалась, что причиной отмены лекарств могла выступать моя реакция на теракт, но уж точно не то, что его организовала я! Или я? Нет, исключено, не мог Загадочник так быстро из пустоты достать бомбу. И мы четко оговорили условия: никаких убийств. Но Крейн и не умер… Вместо того чтобы опровергнуть безумное обвинение я передразнила Крейна, не сдержав злорадной ухмылки: — Вы думаете или знаете, что это я взорвала ваш автомобиль? — Я начинаю скучать по временам, когда вы молчали. Крейн раздражающе стучал ручкой по подлокотнику дивана. Мне с трудом удалось сфокусировать взгляд на его лице: лоб рассекал свежий шрам, выглядел тот так, как наверняка выглядят раны, с которых недавно сняли швы. Забавно, порез оказался не таким большим, как мне казалось, когда я любовалась кровью, струящейся по его прекрасному лицу. Удивительно, насколько хрупки люди, если такая мелочь может заставить потерять столько крови. — Нет, правда. Где доказательства того, что это я взорвала вашу машину? Пока что это только ваши доводы. — Я поерзала на месте, обвела ладонями бедра, обтянутые джинсами-скини. — Вы и правда Фальконе. От пяток до макушки. — С этим спорить не стану, паспорт тому подтверждение. — Даже не знаю обидеться на вас или напротив восхититься креативным подходом. Эта манера внутренних монологов начинала откровенно раздражать. Совсем как пульсирующий на подкорке вопрос, что за тварь посмела вместо меня оставить на его теле след. Интересно как выглядел шрам на животе от куска плитки, которым я его пырнула? Наконец Джонатан наклонился, поднял с пола увесистый пакет и перевернул содержимое на стол: мягкие игрушки. Множество мягких игрушек. Нежно-розовые. Ярко-голубые. Зайцы, кошечки, медвежата. Все нашпигованы изображениями сердечек. А вперемешку с ними поздравительные открытки в той же цветовой гамме. Я смотрела на эту коллекцию дня Святого Валентина и не понимала, что происходит. А когда Крейн откинулся обратно на спинку и подхватил одну из открыток, все встало на свои места. — Не забудьте передать мистеру Нигме пламенный привет. Давно его не видел в Аркхеме. По коже у меня пробежали мурашки. А доктор Крейн, не позволив мне ответить, зачитал содержимое открытки — очень четко, громко пафосно: — Сладкая, но не сахар. Убийственная, но не отрава. Любовь. Что на свете не имеет ни цены, ни меры, ни веса? Любовь. Мой символ прост — пылающее сердце, но нужно, чтоб была открыта дверца. Любовь. Меня рисуют в виде сердца. Не всем я открываю дверцу. Ко мне уж многие стучались и очень больно обжигались. Не поверите, в этот раз: неразделённая любовь. Довольно забавно слышать, как при каждом ответе на загадку он интонационно подчеркивал «любовь». Наконец открытки закончились — они снова бесполезным хламом лежали в кошачье-медвежачьей кутерьме. — Виттория, вы таким способом повторно признаетесь мне в любви, решив, что с первого раза я вас плохо расслышал? Что я должна была ответить на этот вопрос? — Сначала машина, затем нашпигованные бомбами плюшевые игрушки. Вы так начинаете наш конфетно-букетный период? — Мне казалось, он начался несколько раньше, — ответила я, представляя, как Крейн возвращается домой, а его квартира украшена игрушками, в лапках которых торчат открытки. С загадками. А внутри — наказание за неправильный ответ. Никаких смертей, Эдвард. Что ты ожидала от психопата, помешанного на загадках? Что за неправильный ответ Крейна обсыплет конфетти? Но никто же и не умер… — И что вы от меня хотите? — хладнокровным тоном спросил Крейн, теперь постукивая еще и ногой. — В каком плане? — В прямом, косвенном и самом обычном, — отчеканил он каждое слово. — Чего вы добиваетесь? Какова конечная цель? Что вы от меня хотите? То, каким тоном он выстреливал вопросами, заставляло меня мелко вздрагивать. Но я держала зрительный контакт. Крейн тяжело вздохнул, снял очки, помассировал переносицу. Между нами возникла странная неловкая пауза. А я косилась на плюшевого розового зайца с раскуроченным нутром, где, видимо, и лежало взрывное устройство. Наверное, мне стоило уточнить Нигме, что Крейна нужно оставить в живых и в случае неправильных ответов. Тяжело выдохнув, Джонатан выпрямился и посмотрел мне в глаза: — Виттория, вы любите меня или думаете, что любите? — Вопрос застал меня врасплох окончательно. — Я спортивный интерес? Очередная хотелка? Попытка заглушить боль и одиночество? Гиперфиксация, чтобы справиться с травмирующими событиями? Вы могли взорвать меня. — Кто бы ни стоял за этим, полагаю не взорвались бы. Ваш IQ достаточно высок, чтобы ответить на простейшие загадки, — быстро протараторила я. Джонатан закатил глаза. — Я задал вам вопрос. — Нет, наверное нет, — неуверенно ответила я, не совсем понимая, к чему именно относилось мое «нет». — Наверное, — передразнил Крейн. — Вы и сами не понимаете, что чувствуете ко мне, но при этом требуете от меня того же. Я хочу, чтобы вы были честны перед собой, и только после этого шли на честный разговор со мной. Итак, что для вас, Виттория, в вашем понимании означает любовь? Не так я представляла себе этот диалог. Совершенно не так. Меня и так тошнило и колотило от бессонницы, так еще и Крейн добивал абсолютно бессмысленными вопросами. Или осмысленными? Что такое любовь? Трактовкой этого явления занимались на протяжение всего разумного периода Homo sapiens. Какой именно ответить цитатой? Эриха Фромма? Маркиза де Сада? Челси Саммерс? А может из чего-то более романтичного и легкого? Вот только романтичного и легкого я не читала, поэтому и нужных цитат не находилось. Разве что из какой-нибудь дорамы? Любовь — это встречи, чтобы убить скуку? А Крейн все продолжал держать меня взглядом. Пока не развел руками. — Видите. Вы даже не можете ответить на простейший вопрос. — Ваши коллеги не согласились бы с простотой вопроса. — Я моргнула, стараясь подавить желание упасть боком на прохладную, мягкую обивку и расплакаться, что мне нужны мои таблетки. — Может, тогда сами ответите на свой вопрос? В качестве показательного примера. Крейн скривил губы. — В моем понимании любви не существует, это лишь симбиотическая связь, на которой паразитирует либо один, либо удивительным образом — оба. Любовь — это маска, прикрывающая низменные чувства: слепую страсть и разрушительное собственничество. Это простейший процесс нейронов в мозгу, ослепляющий вас, чтобы подтолкнуть к биологической функции: продолжать плодиться. Однако в качестве относительно приемлемых симбиотических отношений я бы назвал союз двух людей, схожих по сексуальным, психологическим и социальным константам и жизненным целям, чьи отношения строятся на доверии и взаимовыгоде. Это чистейший союз химии и психологии, проверенный временем. Видите, не так сложно ответить на вопрос, если не топить слово в инфантильном романтическом соку? Итак, что из этого я могла бы отметить зеленой галочкой в своей колонке любовь к Джонатану Крейну? Сексуальные предпочтения? Я еще ничего толком о сексуальных предпочтениях Крейна не знала. Если задуматься, я ничего не знала о нем, как о человеке, кроме некоторых его биографических фактах и тревожных признаках социопатии. Но разве это мешало мне… — Не утруждайте себя попыткой влезть в костюм, который мал вам по размеру. То, что вы сейчас испытываете, Виттория, не более чем влечение, влюбленность, спортивный интерес избалованной девчонки — называйте, это как хотите. Но точно не любовь. — Я могу ответить на вопрос. Но не сейчас. У меня мысли разбегаются как мыши из коробки. Верните мне таблетки. — Не выдержала. Прорычала. Сжала кулаки, чтобы успокоиться и добавить сквозь зубы: — Я хочу ночью спать, а не слоняться по комнате из угла в угол. — А я хочу добираться до работы на машине, а не на такси. — Снова этот ледяной взгляд, и острая как скальпель улыбка. — Уверена, дядя платит вам достаточно, чтобы вы могли позволить себя менять машины хоть каждый месяц, — прошипела я и дотронулась до пульсирующих висков холодными кончиками пальцев. Итак. Мы оба загнали друг друга в патовую ситуацию. Но как бы сильно я не чувствовала себя хреново, мне необходимо взять себя в руки и мыслить здраво. Взрыв машины пришелся некстати. С одной стороны подозрение пало на меня после загадочного признания в любви, с другой стороны никто не мог доказать мою причастность ни к одному из происшествий. Я могу начать оправдывать себя, но есть ли в этом резон? Даже в судебной системе бремя доказывать вину обвиняемого лежит на прокуроре, в то время как обвиняемый может даже не пытаться доказать свою невиновность. Снова две медали одной стороны. Одна сторона — моя выгода оттого, что Крейн будет понимать, что я способна постоять за себя, у меня есть некоторые связи. Черт возьми, да я в любой момент могу просто указать дяде пальцем, тот только рад будет избавиться от Крейна — как только получит его проклятую закорючку в заключении. С другой стороны, видя во мне угрозу, Крейн нападает на меня. Мы начинаем кружить в безумном танце, грозящим нам обоим летальным исходом. А сколько бы я не пыталась представить сцену, где я приказываю Виктора убить Крейна, каждый раз внутренне вздрагиваю. Может, это и есть ответ на вопрос? Любовь — это когда ты злишься на Загадочника за то, что он чуть не убил твоего психиатра. Любовь — это когда ты не хочешь, чтобы наемный убийца всадил пулю в твоего психиатра. Нежелание причинять вред. Я продолжала массировать виски и смотреть на потолок: там по-прежнему висел крюк, – вероятно, от стариной люстры, – будто предназначенный для летального исхода психотерапии. — Витта. Я вздрогнула. Крейн щелкал пальцами, точно возвращал меня в реальность. Я опустила руки, чувствуя, как сильно растерла кожу — вновь заныли синяки, нанесенные этими сами ладонями. — Иди ко мне. — Он похлопал рядом с собой. Я уставилась на место рядом с ним, пытаясь понять в чем подвох. А Джонатан на мою реакцию довольно усмехнулся. — Не бойся. Бояться следует только самого страха. Без особого энтузиазма пересела на его диван, постаравшись держаться ближе к подлокотнику, как можно дальше от Крейна. Мне в бок упирался мягкий тигренок, в пасти которого вместо жертвы было зажато романтическое сердце. Интересно, в нем еще заложена бомба? — Значит, не можешь уснуть без лекарств? — Джонатана моя осторожность откровенно забавляла. Меня же напрягала его фамильярность в обращении, не предвещающая ничего хорошего. Признавать правду, особенно заключающую твою слабость, — неприятно. Но я кивнула. Джонатан подвинулся ближе, я вжалась в край. — Боишься, что не сможешь больше никогда уснуть сама? — Думаю, любой рано или поздно уснет сам, — нарочито спокойным тоном ответила я, отвернувшись. — Вопрос в качестве жизни без сна. — О нет, моя дорогая, далеко не всем удается уснуть самим в период острой хронической бессонницы. — Его пальцы скользнули по моему запястью, я едва подавила в себе желание вскочить и пересесть на свое место. Другой рукой Джонатан взял мое лицо за подбородок и заставил развернуться к нему. Сложно сказать, осматривал ли он меня как врач или как мужчина. — И я уже не говорю об острой клинической форме. Неправда ли жутко умереть от бессонницы? Угаснуть вот так — постепенно. — Пульс бился под подушечками пальцев. — Твой мозг не может отдохнуть, а внутренние органы находятся в постоянном стрессе. — Он опустил сначала одно мое нижнее веко, затем второе. Ручкой провел перед лицом влево-вправо. Вверх-вниз. Я без подсказки следила за её движением. — День лишен начала и конца. Бесконечность. Поначалу ты чувствуешь легкую тошноту, затем пропадает аппетит. Тебя одолевает слабость, сонливость. — Он заставил меня провести головой из одной стороны в другую — пространство вокруг нехорошо закружилось, и я опустила веки. — Затем активизируются надпочечники, и ты чувствуешь резкую бодрость, достаточную, чтобы сесть в машину и приехать на сеанс. Но она обманчива. — Я испуганно открыла глаза. Джонатан по-прежнему держал мое запястье, мою психику, мою жизнь, всю меня. — Организм переходит в стадию агонии. Начинаются судороги. Сначала легкие, — он невесомо провел тыльной стороной ладони по моей щеке, — а затем более крупные. — И резко схватил за подбородок. — Пропадает полностью аппетит. Организм больше не в силах переваривать пищу. Это смерть длится долго. Очень долго. Долгие дни, недели и даже месяцы. — Прекратите, — прохрипела я, попытавшись восстановить дистанцию. — Прекратить — что? — Легкий наклон головы. — Подселять мне новую фобию. — По-вашему это я сейчас делаю? — Резкий переход на формальный тон. — Зачем еще вам так красочно расписывать последствия бессонницы? — Я нашла в себе силы дотронуться до его запястья, чтобы отнять руку от моего лица. — Разве вам есть о чем переживать? Это ваши слова, что рано или поздно каждый засыпает. И вы беспокоитесь лишь о качестве своего дня. Пускай я и держала его за запястье, его пальцы прошлись вдоль моего горла, точно отмеряя пунктирную линию для вскрытия. — Я слышала о человеке, который получил пулю в голову. Он выжил, но перестал спать. Отсутствие сна не убило его. — Ваш пример — исключение, нежели закономерность. Не всем так везет, поверьте. — Тогда просто выпишите мне рецепт на снотворное. Вам невыгодно, чтобы я умирала. — А еще мне невыгодно умирать самому. Я глубоко вдохнула и выдохнула. — Хорошо. Беру на заметку: вам не нравятся плюшевые зайцы, начиненные бомбами. — И это все? Вероятно, он ждал большего раскаяния, заверений, но мой мозг окончательно поплыл, если я вместо того, чтобы признать вину и притворно извиниться вербальным способом, решила сделать это иным путем: резко отпустила его запястье и потянулась к ремню Джонатана, звякнула пряжкой, расстегнула ширинку и в наглую обхватила его плоть — слегка набрякшую, полу-вставшую. Видимо, права я была, когда предположила, что доктора Крейна заводят разговоры о страхах. Я провернула это так быстро и стремительно, что он не успел даже возразить — а был ли смысл возражать? — мне даже стало смешно, когда я наклонилась и взяла член в рот, а Джонатан вытянулся и поддался вперед — то ли в попытке подскочить, то ли напротив войти в меня глубже. Я зажмурилась, стараясь дышать через нос, но отсутствие опыта в таких оральных извинениях сильно сказывалось на моей способности дышать с забитым ртом. Тем не менее я решила брать искренностью и энтузиазмом, к тому же, когда я, потянувшись назад и оставив лишь головку меж распухших губ, подняла взгляд, то пришла во внутреннее ликование, увидев насколько обескуражен взгляд моего доктора. Он такого от меня не ожидал. Из всех возможных вариантов событий с диалогом о моем летальном исходе от бессонницы меньше всего он ожидал от меня минета. Я выпустила член, провела языком от самого основания до головки, не разрывая зрительного контакта и оставила легкий шутливый поцелуй на промежутке между крайней плотью и головкой. Член был в полной боевой готовности — не понадобилось и минуты. Забавно. Если я сейчас встану и уйду, он отпустит меня? Или меня ждет еще множество увлекательных бессонных ночей в отместку? Я решила не шутить с судьбой и довести дело до конца. И снова заглотила член — очень медленно, со смаком. Опуская и поднимая голову. Чувствуя не только терпкий солоноватый вкус кожи, но и шоколадную сладость помады, размазанную по плоти красными неровными следами. Это заставило меня вспомнить о другом следе, оставленном мной на его животе. Я скользнула бархатным шелком перчаток по животу, пытаясь поднять рубашку, но Крейн перехватил мою руку. Постепенно дыхание выровнялось, хотя мне все еще приходилось шумно сопеть, чтобы успевать дышать. В таком процессе мало что виделось эротичным, но судя по тому, как рука Крейна легла на мою голову, а его член задергался в моем рту — я мало, что понимала в эстетике подобных вопросов. Сперма, теплая и горьковатая, наполняла мой рот. Я сделала первый глоток, не выпуская член — Крейну, кажется, такое пришлось по вкусу, он даже простонал сквозь зубы. С мстительной мыслью о том, как было бы здорово, когда он сейчас такой расслабленной, быстро выпустить член и плюнуть его же спермой ему в лицо, крепко сжала бёдра — внутри меня самой все пульсировало в преддверии оргазма. Женщины Фальконе ведь наверняка так и поступают? Но вместо этого я перестала прятать зубы, расслабила челюсть и прошлась всем передним рядом резцов по чувствительной коже, выпуская член. Стон плавно перешел в болезненное рычание. А я быстро отстранилась на безопасное расстояние и шумно сглотнула. Облизнула плотоядно губы и, поднявшись, сверху вниз поглядела на Крейна. Его била мелкая дрожь, еще бы после такого контраста из наслаждения и боли. Интересно, что оказалось сильнее? Ему пришлось призвать все силы, чтобы стерпеть и прошипеть в кулак. Я посмотрела на дверь. — У меня рот забит вашим ДНК. Как думаете, кто из нас быстрее умрет и по какой причине? Я от бессонницы или вы от того, что заставили Витторию Фальконе отсосать за таблетки? Волосы на его лбу намокли от пота, он заправил член, застегнул брюки и молча прошел к столу, где очень громко раздвигал и задвигал ящички, скрипел ручкой, хлопал печатями по белоснежному билету, который скоро откроет мне чудесные врата в мир Морфея. Не до конца заправленные края рубашки забавно торчали из брюк. Я протянула руку за рецептом, но Крейн, назло мне, оставил его на столе, с вызовом поглядев мне в глаза. Пожала плечами, подошла, потянулась за билетом. Никто меня не ужалил и не укусил. Черным чернилами, размашистым почерком, олицетворяющим гнев, было написано действующее вещество — флувоксамин. — Как вы говорили: «Доверие и взаимовыгода»? — Я спрятала рецепт в кармане джинсов. Поза Крейна говорила о желании совершить импульсивный поступок, который может дорого ему обойтись. И, возможно, даже мне. Поэтому я направилась к выходу, бесстрашно повернувшись к нему спиной. — Я начинаю понимать, как работает эта формула. До машины я добиралась вприпрыжку — быть может, на меня так подействовало двойное белковое питание за день. Или трофей в виде снотворного. Как только Виктор вырулил из-за ворот Аркхема, я сразу провела через гугл, что именно мне выписал добрый доктор: все безобидно, никаких страшных противопоказаний или побочных действий. Можно смело выскочить у аптеки и получить свой приз. Отдав Виктору распоряжение, я решила кое-что уточнить на всякий случай: — Виктор, ты в курсе, что именно было написано на машине Крейна? Ну перед тем, как её взорвали. — Ага, — протянул Виктор, через навигатор ища ближайшую аптеку. — Камеры наблюдения зафиксировали человека, который баллончиком нанес надпись. Машину, видимо, заминировали намного раньше. Лица не было видно, но вот надпись разобрать удалось. Вы будете смеяться, — Виктор и сам хохотнул, — там было написано «Кто Пугало?». У меня кровь застыла. Теперь понятно, почему Крейн решил, что взрыв машины моих рук дело. Вот только возникал новый вопрос: кто? Кто кроме меня знал о том, что Крейн Пугало? И почему именно сейчас решили припугнуть? Вряд ли его собирались убить. Скорее послание вместо лошадиной головы в постели. Если Крейн работал на Марони, слишком поздно для вендетты. А для вендетты бывает поздно? Если же это был Кармайн, уже давно видящий в своих мечтах Крейна в могиле, дока убили бы насмерть. Что-то не сходится. Какой-то знаменатель выпадает из уравнения, и я не могу понять — какой именно. За этими мыслями я по-хозяйски закинула ноги на спинку переднего пассажирского сиденья. Виктор взглянул на меня в зеркало заднего вида и предупреждающе сощурил глаза. — А-та-та, мисс Фальконе, хоть вы теперь и моя новая начальница, но правила пользования этой машиной попрошу соблюдать. Я, поджав губы, опустила ноги. — А Бритни Спирз включишь? — Бритни Спирз включу, — согласился Виктор, и потянулся к настройкам радио. Салон наполнила композиция Toxic. Очень вовремя.

***

Единственный праздник, который всегда с нами — это бал-маскарад человеческого лицемерия. Перед слушанием было решено, что Витторию Фальконе, во всей красе, стоит показать не только выгодоприобретателям этого судебного маскарада, но и всей готэмской элите, выведя главную героиню на невидимом поводке в культурное место. Вы наверняка задаетесь вопросом, о каких культурных местах может идти речь в Готэме? Они правда существуют: от музеев до театров. И колеблются от нищенского существования, находясь на государственном обеспечении, до пышного процветания, если их меценаты, любят искусство так же, как и деньги. Местом грандиозного события избрали Готэмский оперный театр, а если быть точнее постановку оперы «Севильский цирюльник». Я не стала высказываться против, искренне считая, что выход в свет перед слушанием, которое может закончиться ганстерской перестрелкой, — неплохая идея. К тому же я любила оперу. Эта страсть мне досталась от отца. У нашей семейной ячейки общества была даже собственная ложа — места, которые никогда никому не продавались. У многих готэмских воротил и чиновников были такие ложи — во имя статуса, пафоса и святого духа. Флер важности настолько витал вокруг этого события, что мне вызывали даже стилиста визажиста, чтобы привести в порядок — на лице и теле все еще оставались отпечатки недельной бессонницы. Удивительно то, что никого уже не удивляли ни разрушения в комнате, ни следы на теле, как будто мы с семьей перешли тот рубеж, когда попытки убить себя перестают быть чем-то экстраординарным. Даже визажистка, когда наносила толстый слой тонального крема, чтобы спрятать синяки на видных местах, нацепила на лицо ту неловкую услужливую улыбку, которую обычно адресуют жертвам домашнего насилия, не желая ввязываться в подробности. Наверное, она оправдывала их тем, что меня душит какой-то любовник в порыве страсти. Плевать. В конце концов меня заковали в доспехи лоска и шарма: черное платье с золотым орнаментов на v-образом вырезе и по бокам. Вырезы по обеим ногам начинались от самых тазовых косточек, полностью обнажая ноги, которые облегали золотистые колготки. Золото было везде: узорами на черных длинных перчатках, которые скрыли синяки и разодранную воспаленную кожу; золото было вплетено в мои волосы, окаймляя голову тонкими цепями вместо короны — от этой идеи дядю отговорила Софию. Я выглядела как мечта каждого уважающего себя вора: встреть они подобную даму в темном переулке — расплакались бы от счастья. Как только мы прибыли в здание оперы, дядя наказал Виктору не сводить с меня глаз, уверив, что главное представление здесь я. Судя по любопытным взглядам зрителей, когда мы поднимались по лестнице, именно так все и было. — Мне охранять Витту от общества или общество от Витты? — шутливым тоном уточнил Виктор, как обычно одетый во все черное от пяток до горла. — И то, и другое, — небрежно бросил Кармайн, кивая какому-то важному джентльмену с пышными усами. Я выразительно посмотрела на Виктора, пытаясь понять, что он подразумевал под этим вопросом. Виктор, поравнявшись со мной, пожал плечами: — Ну знаете, мало ли, чья машина взорвется сегодня. — Ты серьезно сейчас обвиняешь меня в том, что это я взорвала машину Крейна? — Мои глаза, окаймленные золотисто-черными тенями, округлились от этого дерзкого заявления. — Ну это не я сам себя нанимал, чтобы убить Крейна. Кто знает, кого еще вы могли подключить. Хотела ли я опровергнуть это заявление? Шутил ли Виктор или говорил серьезно — нет, не хотела. Внутри, под самым сердцем, приятно щекотало от мысли, что уже двое — а сколько их может быть еще? — считали, что я способна заложить бомбу в машину, устроив фейерверк из огня посреди дня. Нет, господа, пока я только способна нанять того, кто готов заложить бомбу в плюшевые игрушки. Личностный рост должен быть постепенным. Однако задумка дяди о том, чтобы показать, кто сегодня был на коне, разбилась о непреодолимую стену в виде испугано-дипломатичной улыбки администратора и фразы: «Случились непредвиденные обстоятельства, ваша ложа уже занята, просим глубочайшие извинения». Мне хотелось верить, что мы вышли из того периода, когда занятая ложа — достаточная причина для убийства. Выражение лица дядюшки, как минимум, наводило мысль о том, что он добавил имя этой женщины в список тех, кому стоит перегрызть горло на десерт. Если честно мне казалось, что все ложи абсолютно одинаковы и нет разницы, где сидеть: слева, справа, напротив. Но для Фальконе это было вопросом чести, что послужило пассивно-агрессивной нападкам со стороны Софии. Она, будто в насмешку всему образу жизни Фальконе, была одета в девственно-белый костюм, а правый лацкан жакета был украшен серебряным пауком с изумрудными глазами. Но нас все равно выпроводили в «не нашу ложу», откуда мы, остановившись у балюстрады, обратили свои взоры на «нашу» нижнюю ложу, где точно так же стояла в полном составе семья Марони. Сали, этот низкий пузатый мафиози с увеличившейся за несколько месяцев лысиной, отсалютовал нам бокалом вина. Я буквально услышала, как заскрежетали зубы дяди. Его сын Джузепе и не помню какая по счету жена, явно годившаяся ему в дочери, смотрели на нас с тем же превосходством, так и кричащим «выкусили?». — Он должен сидеть за решеткой, а сидит в моем кресле, — прорычал Кармайн, отойдя от балюстрады. Он подхватил с небольшого зеркального фуршетного столика бокал вина, но вместо того, чтобы выпить, швырнул его в дверь. Правильно. Я бы сто раз подумала, прежде чем есть и пить то, что легко можно отравить. Сегодня мне предстояло лицезреть сразу два представления. — Ничего страшного, отец, скоро он будет сидеть в Блекгейте, пускай упивается ложной победой. Он выиграл сражение — не войну. Я едва сдержала смех от того, что София серьезно считала подкуп администрации, чтобы забрать нашу ложу, сражением. Но что я понимала в разборках взрослых серьезных людей. Погас свет. Постепенно смолкли голоса, подобно сверчкам в рассветный час. Я расслабленно откинулась на спинку позолоченного кресла и прикрыла глаза, наслаждаясь вступительной музыкой. Оркестр здесь играл живой. И это было совершенно иное волшебное ощущение в отличие от фонограммной музыки, чем часто грешили поп-звезды на сцене. На самом деле, стоит признаться, я чувствовала себя прекрасно: мне казалось, что та страшная бессонная неделя произошла лет пять назад, если вообще когда-либо происходила. Быть может, всё и было странным затянувшимся сном. Сейчас во мне бурлило столько энергии, что во время антракта я не лукавя искренне улыбалась и отвечала на вопросы дядиных друзей, готовая, если понадобится, выскочить на саму сцену. Позировала объективам новеньких айфонов, уверенная, что очередная блогерша, подкупленная дядей и возомнившая себя журналисткой, напишет милую статью о милой мне. Походка моя была легкой, как пузырьки шампанского, а краски вокруг, несмотря на приглушенный таинственный свет, — сочными и яркими. Я отправилась в уборную, чтобы припудрить носик, но на деле, пока чувство эйфории не отступило, срочно скинуть парочку селфи Харли и наконец записать ей войс, рассказав о способе карательного минета, который я для себя открыла. Я собиралась закрыться в туалетной кабинке и, уже на ходу выбирая фотки, не обратила внимания на шум возни и потянула первую дверь на себя, слишком поздно осознав, что кто-то забыл её закрыть. Когда я оторвала взгляд от экрана и увидела знакомый спущенный с плеч жакет, задранную до пояса белую юбку, мужские ладони на обнаженных ягодицах и капну каштановых волос, а затем — обернувшееся раскрасневшееся лицо Софии, а за ней — выглянувшее из-за её плеча еще одно лицо, олицетворяющее пик блаженства, лицо Джузепе Марони, я только выпалила «твою мать». Выразительно так. Очень громко. Захлопнула дверь. А затем вылетела вон из уборной. — Витта! Голос сестрицы. Ожидаемое развитие событий. А я ожидаемо прибавила скорости, прорываясь сквозь толпу. — Витта! — повторила она более настойчиво. Какой же у неё взбудораженный, обманчиво дружелюбный тон, игривый, точно она вот-вот выхватит нож и всадит его мне в спину. — Витта, давай поговорим. Она все-таки поймала меня. Цепко. Обхватив предплечье пальцами, как когтями коршуна, и оттащила к черному входу, где мы на ступеньках остались наедине. Я старалась не смотреть ей в лицо. — Ты же не собираешь поднимать шум, да? Я смотрела на ступени, прикидывая, можно ли свернуть шею с высоты, на которой мы стояли. Только кто именно покатится свидетель или преступник? Я отрицательно покачала головой и нервно поправила цепь на голове, проверяя не сбились ли украшения во время бега. Этот день вынужден окончиться сенсацией. София Фальконе, трахающаяся в кабинке туалета с Джузепе Марони, сыном врага её отца. Или свернувшая шею Виттория Фальконе, найденная на лестнице черного входа — кто убийца? София перехватила меня за подбородок — не так, как Крейн, у него это получалось властно, но мягко, сестра же держала меня так, словно действительно в любой момент могла столкнуть вниз. — Ты ведь не собираешься рассказать об этом отцу? — Я не знаю, я… — У меня охрип голос. Никогда не думала, что в отношении карего взгляда можно сказать холодный, но именно таким он был у Софии. Покрытый льдом. — Как ты могла, София? Марони — разве они не наши враги? Что происходит? А Джузепе? Он предал отца и сливает тебе информацию? Или ты… — Да боже, мы просто иногда трахаемся и все. — Её голос был нарочито пренебрежительным, но за ним слышалась подступающая паника. — Ты же женщина и должна понимать. В наших-то положениях. Кто еще не побоится? Это случалось еще до конфликта с Сали. — Мне казалось, это конфликт длился еще до нашего рождения. София сжала губы и повторила более настойчиво: — Ты ведь не расскажешь отцу? И я тоже повторила: — Я не знаю. Это неправильно. В такой момент. Твои отношения втайне. — О, неправильно? — Свободной рукой она заправила эбеновую прядь за ухо, выглядела она и правда всколоченной и потрепанной, как человек, недавно трахающийся в кабинке туалета. — И это говорят та, кто сама находится в тайных отношениях со своим психиатром. Удар. Не физический. Еще нет. Пока я падала метафорически. С небоскреба. Прямо в бездну. — Это не… — Ты удивишься, но я не слепая. — София закатила глаза, на этот раз её слова звучали по-привычному высокомерно. — У людей есть глаза, Витта. И так, если тебе так хочется поговорить о моих тайных отношениях, может и мне стоит поговорить с отцом о твоих? Это нарушение субординации. Крейна отстранят от работы, и к тебе приставят другого врача, который уже не будет с тобой сюсюкаться. Нет, он поставит диагноз и будет настаивать на госпитализации. Я молчала. — Поклянись, что унесешь эту тайну в могилу, Витта. Я снова молчала. — Поклянись! — рявкнула София, и от испуга я подскочила, не упав только потому, что она все еще держала меня за лицо. — Клянусь, — нехотя прошептала я, удивляясь, какой вес София придавала клятвам. Возможно, это была лишь прелюдия. — Надеюсь, мы поняли друг друга. — Она улыбнулась мне так, как акулы улыбаются, оскаливая пасть перед тем как съедят мелкую рыбешку. Она обняла меня так, как змея обнимает жертву, обвиваясь вокруг её шеи. И повела по ступеням вниз, обратно в коридор, к нашей ложе, где посадила меня на место рядом с собой. Где сможет контролировать каждое мое движение, каждое мое действие, слово. Я ошиблась. Меня ожидало три представления в этот день. Когда начался второй акт и зал погрузился в таинственную театральную ночь, я полностью ушла в себя, не разбирая ни слова из зычного контртенора оперного певца. Тьма вокруг сгустилась, скрыв как освещенную рампами сцену, так и людей, которых по иронии судьбы, я была вынуждена называть семьей. Как многого я не замечала, все это время зацикленная лишь на одной себе? Если задуматься, меня никогда не заботила личная жизнь дяди или сестры. Были ли у них официальные спутники или они меняли любовников и любовниц, как солнцезащитные очки, которые в Готэме в таком количестве нужны лишь для статусности. Неудивительно, что родителей расстреляли. Неудивительно, что меня похитили. Неудивительно, что я не понимаю, кто мой враг. Откровенно говоря, я, вечно погруженная в свой внутренний мир, была полностью беспомощна перед миром реальным. И сейчас, под торжественно нарастающие мотивы живого оркестра, мне казалось, что постепенно с меня спадают шоры. Что туман рассеивается и передо мной начинает вырисовываться картина. Но тьма отступала не только в моей голове. Но и в концертном зале. Снова запоздало я осознала, что вокруг поднимается волна беспокойства, а голоса оперных певцов, что до этого звучали в дуэте, неожиданно смолкли. Я чуть вытянула шею и вгляделась, как на сцене, а точнее на задней стене декораций, где были изображены стены замка, мерцал зеленый знак вопроса. — Твою мать, — выругалась София. Я вздрогнула от её голоса, совершенно забыв, что все еще сижу рядом с ней, под её наблюдением. Она скользила длинным черным ногтем на указательным пальцем по сенсору телефона, а затем протянула гаджет дяде, чтобы тот прочитал ту же новость, что и она. Кармайн выхватил смартфон и резко стянул очки, едва не выронив их. Когда стихла и музыка, оборвавшись на кульминационной ноте, раздался очень резкий звук, какой обычно бывает, когда заранее включенный микрофон подключают к колонкам. Поморщившись, я зажала правое ухо. — Дамы и господа, — зазвучал из динамиков по всему залу торжественный, помпезный голос Загадочника. — Леди и джентльмены. Бинарные и небинарные личности. И прочие гостьи моего шоу. Спешу обрадовать, что сегодня для вас выпала честь стать финальным раундом в моей загадочной викторине, главным участников которой вступает сам… где барабанная дробь? — обиженно воскликнул Нигма, вероятно, обращаясь к оркестру, но после выкрикнул так же живо и радостно: — Темный Рыцарь! Он уже прошел успешно к моему великому сожалению и к облегчению всего Готэма два раунда и сейчас, отгадав последнюю загадку, мчится к нам! — Повисла намеренная пауза, позволяющая переварить услышанное. — Пока вас злополучный спаситель не пребудет на нашего шоу, никто не покинет здание оперы. Оставайтесь на своих местах. Продолжайте наслаждаться оперой. И приготовьте свой заурядный ум к настоящему зрелищу! Мне хотелось смеяться. Надрывно. Как умалишенная. Еще недавно я сама нанимала Нигму, чтобы подразнить Крейна, а теперь находилась в эпицентре его шоу? Я вытащила телефон из клатча и вбила в гугл «последние новости Готэма». Сразу же выскочило несколько полос, за последний час, повествующие о двух разминированных зданиях, — Окружной Банк и Торговый Центр «Мега-Сити» — не без помощи Бэтмена. Очень быстро, не сильно вдаваясь в подробности, я вычленила информацию, что Нигма держал в заложниках «живые бомбы» в этих зданиях, именно через них Темному Рыцарю пришлось отгадывать загадки. И пока успешно. Местонахождение Загадочника оставалось неизвестным. Ни на одном из мест потенциальных терактов он не появлялся, а спецслужбы сейчас прочесывали город и пытались «хакнуть» его сигнал. Краем глаза я заметила, как через две ложи от нас зрители засуетились и попытались выйти в коридор, но тот час же под их балконом прогрохотал взрыв и тот, вместе с вопящими гостями, рухнул в партер. Поднялась паника. Многие начали вскакивать с мест и вопить, что они хотят немедленно покинуть здание. Кто-то ринулся из партера к боковым выходам, но прозвучала серия выстрелов. Виктор схватил меня за шкирку и заставил лечь на пол, где, уже прячась за балюстрадой, сидели дядя и сестрица, прикрывая головы руками. Мне стало нехорошо. Только сейчас, когда до нашего балкона добрались клубы дыма и удушливая смесь гари, цемента и крови, до меня дошло, что я оказалась в эпицентре самого настоящего, мать его, теракта. И я одна из тысячи заложников, и меня тоже могут поднять в воздух из-за одного неверного движения. Благо никто из нас не предпринял попыток покинуть балкон. Однако напуганы они — и дядя, и сестра — были искренне, как люди, которые не могут быть замешаны в происходящем. Значит, они не знали. Значит, Эдвард выполнял не их заказ. Либо действовал и вовсе на поводу у собственного больного мозга. Мы просидели так минут пять. Стрельба внизу утихла. Судя по всему, как предложил Виктор, в зале были последователи Загадочника, именно они занимались расстрелом тех, кто пытался выбрать из здания и активировали заложенные под балконами бомбы. Как им удалось последнее — оставалось моей личной главной загадкой. Любую систему безопасности можно обхитрить — ни для кого не секрет. Но не до такой же степени. Снизу вновь, подобно смерчу, начала образовываться паника. Что-то происходило. Первым выглянул Виктор, и, как только он интригующе присвистнул, за ним потянулась и София. Её реакция оказалась не менее красноречивой: вот только в отличие от радостного свиста Виктора сестрица побледнела. Следом осторожно, стараясь не высовывать нас, выглянула и я: пускай со сцены и сбежали артисты, ютясь вместе со всеми в первых рядах, но сцена не пустовала. Вероятно, из небольшого входа внизу, откуда еще час назад, как по волшебству, появился один из артистов, сейчас привязанный к стулу сидел мужчины, весь обклеенный взрывчаткой. Из-за того, что глаза мне застилали пот, дым и паника, я не сразу признала в нем Джузепе Марони. Я скосила взгляд на Софию. Она уже опустилась, прижавшись спиной к каменной стене и смотрела в одну точку, точно в пустоту. На этот раз паника, прокатившаяся волной в партере, отдавала радостной надеждой. Источников её причины мог быть лишь один человек. Бэтмен. Черный плащ скользил вслед за мощной фигурой, спускающейся по ступеням от партера в сцене, подобно черному пламени. — Отпусти заложников, — пророкотал Бэтмен, обращаясь к пустоте, за которой прятался Загадочник. Кажется, Нигма не был заинтересован в зрителях. Половина обывателей в его глазах явно не имела того веса, что сын Сали Марони. Прибегнув к осторожности, дядя не спешил бежать первым, мы проследили, как первая волна исчезла в дверях, а вместе с ними, растворившись среди зрителей, наверняка и шестерки Нигмы. И только после этого Кармайн кивнул, чтобы Виктор выглянул в коридор — разведать обстановку. Нам дали добро. Но мой организм не давал добро мне — я приросла к месту, продолжая наблюдать, как Бэтмен уже скользит по сцене к заминированному заложнику. Виктор, схватив меня за плечо, потянул на выход. Остальное происходило настолько стремительно, что я просто отключилась, оказавшись в эпицентре давки. Нечто подобное я уже проходила на площади у мэрии. Но тогда, в открытом пространстве, выбраться казалось многим легче, когда одно монументальное здание могло стать твоей могилой в любую секунду — стоит Бэтмену дать неверный ответ. Многие это понимали, а потому старались пролезть первыми. Я же воображала, сколько трупов насчитается к утру — как следствие банальной давки, а не террористического акта. В конце концов, как бы мы не старались держаться вместе, а Виктор тащить меня за шкирку платья, нас всех все-таки разделило людской волной. Я потеряла одну из туфель, а вместе с ней и равновесие. Спасло меня от сломанной шеи лишь то, что я вовремя вывернулась и зацепилась за перила лестницы, буквально повиснув на ней. Шум оглушил меня, кто-то порой хватался за мою голову и плечи, используя их как точку опоры. Я зажмурилась и крепче схватилась за перила, ожидая, когда вся волна схлынет, и я смогу подняться. Мне казалось, что рано или поздно меня стянут вниз, и я окажусь под ногами сотней ботинок, туфель и сапог. Но… Все закончилось. Неожиданно. Как заканчивается шторм или ураган. Оставив в качестве эха хаоса разбросанные вещи: потерянные шали, туфли и буклеты. Осторожно я вытянулась, ощутив под ногами, а точнее коленками, опору. Второй туфель пришлось скинуть, и я, поджав пальцы от холода, медленно, вопреки всякому здравомыслию спустилась на первый этаж, где все еще стояла давка. Неудивительно: с одним несчастным входом. За прозрачными стенами мелькали люди в полицейской форме, которые не могли пробраться внутрь из-за толпы. Не удивлюсь, если все запасные входы и выходы были заперты. Вместо того чтобы, как все, толкаться в вестибюле, я направилась в портер. У входа лежало несколько тел, судя по мелким круглым окровавленными отверстиями в отутюженных пиджаках — то были жертвы обстрела. В самом конце зала, с правой стороны, виднелся тот хаос, что оставил за собой рухнувший балкон, смявший под собой сразу три ряда. Не знаю, чем я руководствовалась в тот момент, возможно, во мне взыграла креативная аутоагрессия, а быть может, виноват был лишь адреналин, но оказавшись в эпицентре теракта, я даже не ощущала тахикардии, на душе — покой, штиль, равновесие. Меня даже не смутило наличие трупа, через который мне пришлось перешагнуть — пепельно-розовое платье в пол, каштановые волосы, совсем как у Софии, — чтобы добраться до сцены. Я спустилась в оркестровую яму, а оттуда, пододвинув чей-то стул, забралась уже на саму сцену, где Бэтмен возвышался над дрожащим Джузепе Марони. Сына Марони я знала лишь по слухам, а видела и того от случая к случаю. Последний раз — не в кабинке туалета часом ранее — мы пересекались на дне рождении его отца, когда Кармайн сделал свой первый ход конем, подарив Сали билет в полицию. Тогда Джузепе казался элегантным мужчиной с крайне самоуверенным циничным выражением лица, но сейчас весь он, сбивший спесь, был красным, в поту, а его рот — заклеен скотчем. Огромное количество динамита было привязано к животу, груди, спине, ногам и даже рукам. Побелевшими от напряжения пальцами он держал небольшой планшет, прижав тот к свободному участку у живота; на включенном экране мерцало белое поле для ввода и виртуальная клавиатура. Бэтмен обернулся ко мне. Я неловко улыбнулась. — Я могу чем-нибудь помочь? — вопрос, который задают официанты клиентам в ресторане, а не племянницы мафиози тому, кто пытается предотвратить теракт. — Да, уйти в безопасное место и не мешаться, — резко ответил Бэтмен. Я не сдвинулась с места. По спине у меня бежал пот. Во рту стоял привкус песка. — Что он требует от тебя? Загадочник. — Не поверишь. Чтобы я отгадал загадки. — В голосе прорезался злостный сарказм. Я обратила внимание на красные цифры на дисплее, которые с каждой секундой становились все меньше и меньше. Три минуты сорок секунд. Три минуты тридцать девять секунд. Три минуты… — Всего три минуты? — И не дав Темному рыцарю ответить, тут же тараторю: — Я могу помочь, я хорошо отгадываю загадки. Особенно, если они связаны с мафией. Я ходячий справочник по готэмской, сицилийской, японской и русской мафии. Бэтмен вновь обратил на меня свой угрюмый взгляд, в котором так и читалось желание, если бы на то была его воля, телепортировать меня прочь. Я уже догадалась, что в случае неверного ответа, Джузепе разорвет в клочья. Как и в ходе истекшего времени. Не велика потеря. Особенно для Фальконе. Почти для всех Фальконе. Возможно, здесь стоило бы стоять Софии. Но реальность на сцену вышвырнула меня. — Одно золотое кольцо унёс сокол, другое серебряное кольцо забрали волны моря. Осталось лишь медное кольцо. О чем речь? Забавно, как быстро на ум пришел ответ, порой бывает полезным вместо музыки послушать vera storia di famiglia за чашечкой горячего шоколада: — Речь о медной свадьбе. Бэтмен не спешил вводить ответ, явно ожидая какой-то очень быстрой, но содержательной ремарки, но я лишь выпучила глаза и агрессивно указала на живую бомбу — просто доверься мне. — Долго объяснять. Просто поверьте. — Тебе лучше отойти, — констатировал Бэтмен, но я будто приросла к сцене. Тем временем он уже наклонился к планшету и начал вводить ответ. Округленные глаза Дзужепе так сильно опустились вниз, что, казалось, могли выскочить из глазного дна. Сам мужчина покраснел еще сильнее и издал отчаянный звук вопля, по его щекам вместе с потом бежали слезы. Когда Бэтмен ввел последние буквы, все же я сделала инстинктивно шаг назад и отвернулась. Может, так взрыв не заденет лица и меня похоронят в открытом гробу. Одно легкое нажатие на Энтер. Ничего не произошло. А затем последовал писк. И одна из трех лампочек, примотанных к шее Джузепе, зажглась зеленым. Хороший знак. На дисплее зажглась следующая загадка. В каком году началась первая война между Фальконе и Марони? Я пересеклась взглядом с Бэтменом, судя по всему, он подумал о том же, о чем и я. Вопросы удивительным образом переплетали семью Марони и Фальконе, пытаясь выпотрошить на свет некий секрет. И в этот раз у меня не было ответа. Бэтмен начал вводить второй ответ. — Откуда вы знаете, что это правильный ответ? — Не ты одна можешь похвастаться рудиментарными знаниями о готэмской мафии. Я представила, как утренней полосой в готэмском вестнике, прямо на первой странице помесят какую-нибудь мою не лучшую фотографию со времен первого курса, где я выдавливаю из себя, как сок из лимона, жизнерадостную улыбку, а выше крупным жирным шрифтом: «Виттория Фальконе погибла за грехи Марони». Не о таких статьях грезил дядюшка, когда выводил меня в свет. Я рассмеялась и едва сдержалась, чтобы не согнуться пополам. Но мне все еще меньше всего хотелось покинуть эту сцену. Я обернулась, хорошенько вглядевшись в партер — тысячи и тысячи мест — балконы, ложи, попытавшись представить, каково это быть звездой. Приставила ладонь ко лбу, прячась от ослепительного света рамп. Интересно, не были ли здесь спрятаны камеры, транслирующие наше шоу на Ютуб? Зажглась вторая лампочка. Мой радостный оклик заставил Джузепе сильно вздрогнуть. Один очень знакомый запах общественного туалета заполнил сцену. Знал бы его папочка. Следующая строчка вопроса. Кто нанял Пугало? Мы были настоящими актерами. Весь мир сомкнулся вокруг сцены. Одна минута девять секунд. Успели ли все покинуть здание? Одна минута три секунды. Бэтмен смотрит в мои глаза — в них почти просьба, мольба дать верный ответ. Делаю вид, что не прочитала вопроса. Что разучилась просто читать. У этого вопроса нет правильного ответа. Я не видела, чье имя вводил Бэтмен, я просто отвернулась и зашагала к краю сцены, точно к краю скалы. Тишина. Я представила, как последняя лампочка, дрожащая справа рядом с распущенным галстучным узлом, зажглась красным светом. И закрыла глаза. В следующий момент, кто-то врезался в меня, сгребая в охапку, а в другой момент мы уже летели в воздухе. Жар взрыва ударил Бэтмена в спину и ускорил наш полет. Даже я почувствовала этот горячий обволакивающий кокон, а потому вцепилась крепче в шею Темного рыцаря и стиснула зубы, чтобы не завопить. Мы приземлились на правое ложе балкона, где совсем недавно представлением наслаждалась вся криминальная чета Марони, а теперь за его балюстрадой укрывались мы, ожидая, когда взрывная волна отступит. Сработала система противопожарной безопасности, и концертный зал окропил дождь, вряд ли способный утихомирить бушующее на сцене пламя. Прижав локтевой сгиб к лицу, чтобы ненароком не вдохнуть глубоко дым, я чуть приподнялась, пытаясь разглядеть то, что когда-то было сыном Сали Марони. Но от сцены не осталось и следа — развороченная воронка из досок, декораций, крови и ошметков плоти. Первые ряды в партере также разорвало в клочья; красные спинки лизало темно-оранжевое пламя — оно разрасталось так быстро, что с каждым мгновением опущенных век, все больше рядов охватывало огнем. Бэтмен потянул меня на выход, коридор так же поливало со спринклерных оросителей. Перед глазами все размывалось в акварельное пятно. Вокруг ни души. Ощущение постапокалиптического утра. Я пыталась стереть щиплющую глаза потекшую тушь пальцами, но делала только хуже. Поступь Бэтмена была такой быстро и стремительной, что я едва поспевала за ним, широко шагая, – мышцы в голенях болезненно тянуло. Он вывел нас к балкону, откуда вид открывался на соседнее здание, более низкое с плоской крышей. Я вздрогнула от неожиданности, когда Темный рыцарь подхватил меня за талию и, использовав бэтранг, натянул веревку, по который мы, точно Человек-паук и Мери Джейн, пересекли пространство с одного здания на другое, пока не приземлились на крышу последнего. Ощущение ирреальности усилилось. Преодолев крышу, лавируя меж плотно натянутой электропроводкой, мы повторили тот же трюк, на этот раз спустившись на землю. Удар стоп о землю оказался таким сильным, что меня пробрало до самой макушки. Земля была холодной и сырой. Поджав пальцы от дискомфорта, я запоздало вспомнила, что потеряла туфли на лестнице. — Что за история с медной свадьбой? — спросил Бэтмен, отпуская меня. Я сделала резкий шаг в сторону, выскользнув из тени его впечатляющей фигуры, и обняла себя руками. Меня пробрал озноб — сказывался контраст от мокрой одежды и северного, предвещающего осень ветра. — С итальянского Фальконе — ястреб. Марони — морской, — на автомате ответила я. — Старый конфликт из 70-х. Тогда наши деды тоже соперничали за бизнес, но… это не коснулась детей. Отпрыски решили сыграть тайную свадьбу: сын Фальконе подарил золотое кольцо, а дочь Марони — серебряное, украденное и фамильное. Но в итоге их полностью лишили всех средств к существованию и двое влюбленных остались нищими. А нищета быстро убивает чувства — концовка, к которой не готовят в сказках. Эту историю назвали медной свадьбой. У меня тоже есть вопрос. Какое имя вы ввели в последнем вопросе? — Сальваторе Марони. И это оказался неверный ответ. Я ошиблась. Меня ожидало четыре представления в этот день. — Ты могла просто уйти вместе со всеми, — констатировал Бэтмен. — Могла бы, но тогда все лавры достались бы вам, — стуча зубами, отшутилась я. — В нашем случае — провал, — отрезал Бэтмен. Не шевелясь. Усиливая ассоциацию каменной стены. — Я видела Загадочника в действии. — Я осеклась, игнорируя ту часть своей биографии, в которой лично едва не убила Крейна руками психопата. — Видела старые записи. Если он решил убить сына Марони, то сделал бы это в любом случае. Мы смогли протянуть время, чтобы остальные эвакуировались. Бэтмен запрокинул голову, вероятно, его взгляд устремился к пепельно-темным небесам, на тучах которых скользила желтая проекция летучей мыши. — Селина говорит, что ты не такая, как Кармайн, — Я пыталась вглядеться в его глаза сквозь кромешную тьму. — Но ты и не такая, как я. Такие, как вы с сестрой, не принадлежат никому. Кроме себя. Вы гуляете по тонкой грани дня и ночи, оттого и остаётесь серыми. Но легко споткнуться и пропасть в ночи, не успев поймать руку помощи. Единственное, что по-настоящему волновало меня в этом пафосном монологе: — Сестра? — Я нахмурилась и сильнее вжала пальцы в обнаженную мокрую кожу. В место, где под слоем расплывшейся тонального крема багровели синяки. Больно. — Вы о ком? О Софии? Свет от прожектора вертолета, то ли репортерского, то ли полицейского, осветил улочку, и наконец мне удалось поймать зрительный контакт — там среди черноты свернуло сожаление. — Не думал, что это секрет. Спроси у Селины сама. — И с этими словами, когда свет прожектора исчез, Бэтмен растворился во тьме Готэм-сити. Стоило ли мне задать вопрос самой себе? В какую трагикомедию с каждым днем кубарем катится моя жизнь? Какой бессмысленный сценарий разыгрывает таинственный демиург? Как старинная кинопленка черно-белого кино, передо мной мелькало множество сцен. София, распивающая шампанское в компании Пингвина и Загадочника. Слова Бэтмена о том, что моих родителей убил Пингвин. Загадочник, предвещающий скорое шоу, в котором погибает сын Марони. Номер четыре. Назови номер четыре. Сальваторе Марони не нанимал Пугало. Я была почти готова поверить в то, что главным архитектором этой трагедии выступает София Фальконе. Если бы не одно «но». Не любовная сцена с Джузепе Марони, которого часом позже разорвало на сцене. Могла ли сестрица перешагнуть через свои тайные запретные чувства во имя семьи и позволить дяде так поквитаться с Сали Марони? Или она не знала об этом? Или писала сценарий в тайне от своего глубоко уважаемого отца? А как же чувства? К семье? К любовнику? А должны ли чувства, эта красивая маска, скрывающая низменные желания, мешать тому, ради чего рождаются все Фальконе — вести дела? Спроси у сестры. Ты ведь понимаешь, что Бэтмен говорил не о Софии. Нет. Я слишком устала, чтобы рефлексировать над словами Бэтмена, над своей жизнью, над всем этим чертовым дерьмом. Меня, точно маяк в море, влекли сине-красные огни и вой полицейских сирен. Все, чего я по-настоящему желала, чтобы кто-то дал мне полотенце, тапочки, отвез домой, принес мое снотворное и закутал в одеяло, пообещав, что вот завтра-то точно наступит абсолютно нормальный день. Но вместо этого полиция передала меня в руки семьи, которая укрывалась в квартале от театра в местном ресторане, находившимся под крышей Фальконе. Теперь мы прятались под крышей, которую крышевали Фальконе. Забавный каламбур. Кармайн, сидя в самом конце зала, выполненного в вульгарных бордовых тонах, ассоциирующих этот вечер, кричал на итальянском на кого-то по телефону. София ходила из стороны в стороны, её руки дрожали не меньше, чем все мое тело, но при этом она пыталась сделать глоток из белоснежной чашки: вероятно, крепкого кофе. Увидев меня, она едва не оплеснула себя содержимым и поставила чашку на попавшийся под руку столик. — Витта, мы тебя потеряли. С тобой все в порядке? — Ага, — нервным, возбужденным, дрожащим голосом подтвердила я. — В отличие от Джузепе. Кажется, мне не придется уносить секрет в могилу, если сам секрет сошел на тот свет. Лицо Софии исказило подобно итальянской театральной маски — антагонистической, зловещей, потемневшей. А затем её рука поднялась, как вставшая на дыбы змея. Если вас никогда не били по лицу, то позвольте развеять все мифы о том с какой стоичностью и гордостью героини викторианских романов сносили это испытание. Вы не сможете сдержать слезы: независимо ото того, плачете вы или нет. Шок от унижения и сила удара стимулируют слезные протоки. Совсем как укол в десну у дантиста. Получить оплеуху и сохранять при этом стоическую невозмутимость — невозможно. Поэтому все, что мне оставалось, щупая мокрые от слез щеки, одна из которых горела после хлесткой пощечины, это прямо смотреть в глазе сестре, не двигаясь с места. — Знаешь, Витта, ты слишком много болтаешь в последнее время. — Её ладонь, которой она отвесила мне пощёчину, сжалась в кулак и вновь разжалась. Голос невротически дрожал, а на бледных щеках расцвели красные пятна. — Молчаливой ты нравилась мне больше. Не сомневаюсь. Многим молчаливой я нравилась больше. Даже самой себе. София вновь потянулась к чашке кофе и на этот раз справилась, лишь пролив небольшую струйку с подбородка на белый воротник жакета. Я не знала, зачем сказала то, что сказала. Хотела проверить её реакцию? Навряд ли. Вероятно, вечер, полный огня, слов Бэтмена, недавняя бессонная неделя, да сам этот город пробудили во мне рудиментарный инстинкт испортить кому-то жизнь, если был испорчен мой вечер. Это было подло. Низко. Но еще было подло встречаться трахаться с сыном человека, который объявил нашей семье войну. Я всегда ненавидела концепцию Ромео и Джульетты. А от Ромео и Джульетты в антураже сицилийской мафии, засевшей в штатах, меня и вовсе тошнило. Я опустилась за столик и дотронулась до лица — завтра под глазом расцветет синяк. Еще один. И на этот раз я не стану прятать его, как шрамы, под слоем тоналки. Я ошиблась. Меня ожидало пять представлений в этот день.