Quiproquo

С недавних пор я задумалась, насколько легко ошеломляющие события превращаются в повседневную рутину, не вырабатывая больше ни адреналина, ни кортизола. Еще полгода назад у меня бы участился пульс при мысли о предстоящей поездке в Аркхэм. Еще год назад я бы впала в ступор — случись на моих глазах теракт, в котором погибло сотни людей. Еще два года назад я бы не поверила — скажи мне кто-то, что я буду сидеть в кабинете Аркхэма у психиатра-психопата и слушать, как он читает едкие комментарии с сохраненной трансляции убийственной викторины — читать как теракт, — устроенной его бывшим пациентом, с участием нынешней пациентки и пускай не пациента, но парня с явным комплексом спасителя. Жизнь, и правда, чертовски забавная штука. Как русская рулетка. Как джекпот с тремя адскими шестерками. Как киндер сюрприз-пустышка. Как чупа-чупс с лезвием внутри вместо жвачки. «Классное платье» «Фальконе, покажи сиськи перед смертью» «Это мило или глупо, что она пытается спасти сына человека, который убил её родителей?» «Какой-то цирк, кто-то верит, что это не постановка?» «Виттория Фальконе, Бэтмен и Джузеппе Марони сообразили на троих под камеру Загодочника, смотреть без регистрации и смс». «Хочу себе такие же колготки». «ЗАГАДОЧНИК УБЕЙ ИХ ВСЕХ» «Как у Бэтмена?» «Ссылка на брокерский сайт, успейте сделать ставки угадают ли они все загадки» «Я не про колготки Бэтмена» «Да бл*ть покажи сиськи, зачем на сцену выперлась» «С такими кривыми ногами только в разрезах ходить, лол» «Готов поспорить Фальконе назовет неправильный ответ, откуда у неё мозги?» «Да когда они уже взорвутся?» «Бэтмен, просто привяжи её к Марони, только одолжение городу сделаешь» — Хватит! Голос мой. Крик мой. Злость тоже моя. Не думала, что мнение каких-то неудачников из сети способно вывести меня из себя. Но хуже всего — выслушивать все эти вещи голосом Джонатана Крейна. Добившись своего, мой милый доктор наконец-то выключил трансляцию, заблокировал смартфон и убрал его в карман халата. — Что думаете, мисс Фальконе, на этот счет? — спросил Джонатан в своей раздражающей, фирменной холодной манере прямо противоположной насмешливой коннотации смысла вопроса. — Думаю, что было бы неплохо ввести уголовную ответственность за оскорбления в Интернете и сделать доступ к нему строго по паспортным данным, — выпалила я. — Боюсь, ваши пожелания противоречат Конституции, моя дорогая. — А викторина с бомбой, привязанной к живому человеку, не противоречит Конституции? — Я наклонилась вперед и сцепила пальцы на коленке. Одна моя нога, заброшенная на другую, покачивалась в такт учащенному сердцебиению. — Что бы вы хотели с ними сделать? — Пожалуй отправила бы их на следующую викторину к Нигме, а тех, кто спрашивал про мое платье, записала бы в свой фан-клуб. Ожидаемого смешка не последовало. Мне показалось, или Крейн напротив разочаровано качнул головой. — Как думаете, почему они это пишут? — Потому что половина — психопаты, как и Нигма, которых в детстве обижало общество, а теперь у них появилась возможность сбросить негатив в месте, дарующем мнимое чувство безнаказанности и ложную власть. На этот раз Крейна откровенно позабавило мое утверждение. Он откинулся на спинку дивана и странно улыбнулся — эта улыбочка в его арсенале мне еще неизвестна. — Вы правда считаете, что корень всех проблем социопатов кроется в том, что их обидело общество? — Не успела я разомкнуть губы, чтобы прошипеть «да», как Крейн опередил меня: — Тогда почему по-вашему не свихнулись все остальные, кого так или иначе третировали в школах, в вузах, на работе? В семье, в конце концов? — Джонатан развел руками, как бы подразумевая в невысказанном «просто весь мир». Моя нога закачалась интенсивнее. В опасной близости от ножки стола. В дверь постучали. Джонатан чуть наклонился в сторону, чтобы выглянуть из-за моей фигуры, затмевающей весь серый лоск кабинета кислотно-розовым комбинезоном. — В чем дело? Скрип двери из-за давно не смазанных петель. Чуть оборачиваюсь, чтобы поймать на периферии взгляда всколоченную не выспавшуюся мордашку — по синякам под глазами легко идентифицировать студента. — Доктор Крейн, там… Там Джимми перепутал лекарство, и дал глюкозосодержащий препарат пациенту с непереносимостью глюкозы. — И в чем проблема, промойте пациенту желудок, — бесстрастно бросил доктор Крейн, чуть прищурив глаза. — Дело в том, что он сделал это еще вчера… — С пациентом же ничего не случилось? — Эм, нет. Пока, кажется, нет, — заикаясь, ответил интерн и выпучил глаза. — Значит, закройте дверь и не тревожьте меня по пустякам. — Да, конечно. Простите. Дверь закрылась. Я представила, как доктор Крейн в той же безразличной манере отреагировал бы, если бы нечаянно вколол мне вместо глюкозы свое фирменное лекарство. «Ничего ведь не случилось, верно? По крайней мере пока». — Итак? — На этот раз претенциозно выгнутая бровь предназначалась для меня. — Я считаю, что у всего есть свои исключения. — Морщу носик, понимая, насколько жалко звучит ответ. Безразлично. Бездумно. — Тогда почему вы не считаете именно тех, кто стал «психопатом» исключением из случаев? Хороший вопрос. — То, о чем вы говорите, моя дорогая, называется синдромом жертвы. И снова страх. Страх ответственности, — злостно усмехнулся Джонатан, смотря будто сквозь меня. — Страх нести ответственности за свои поступки. Мы все так или иначе продукты влияющего на нас окружающего мира. Но сколько бы нас не поддерживали, подначивали, травмировали, любили, ненавидели, главным архитектором нашей судьбы все равно остаемся мы. — Джонатан указал на меня шариковой ручкой, как экскурсовод на диковинную зверушку. Смотрите, дети, очередной Homo sapiens, не желающий брать ответственность за жизнь в свои руки. — Нет, моя дорогая. Это Эдвард Нигма решает взорвать сына Марони прямо на сцене, а не какой-то гипотетический одноклассник, который мог чморить его за проблемы со зрением. Это Джокер берет в заложники весь банк, а не мифическая мать из сотни липовых рассказов, оставившая на его лице шрамы разбитой бутылкой. Это Виттория Фальконе взрывает машину своему психиатру, а не родители, которые не научили свою кроху слову «нет». — Невольно закатила глаза, услышав в очередной раз эту злопамятную ремарку. — Мы ведь говорим не о мести напрямую обидчикам, а о причинении опосредственного вреда. Почему людям так сложно признать, что их поступки — это продукт собственного решения? Это так сложно признать: то, что вы делаете, вы считаете правильным или потому что вам элементарно нравится сам процесс? Вот вы, Виттория, хотите отправить на викторину к Загадочнику абсолютно абстрактных неизвестных вам людей, которые возможно в жизни и мухи не обидели, но которые нелестно высказались о вас в Интернете? — Крейн сцепил пальцы в замок и наклонился вперед, обнажив за улыбкой зубы, имитирующие клыки. — Вы хотите сказать, что они сами подписали себе приговор, а не потому что вам гипотетически нравится заставлять страдать других, когда что-то не укладывается в парадигму вашего привычного мира? В дверь снова постучали, дав мне фору, чтобы обдумать колкий ответ. Джонатан раздраженно выдохнул и, запустив пальцы под очки, потер глаза. — Клянусь, если они снова напортачили, я сделаю им лоботомию. Я едва сдержалась от едкого вопроса, сделает ли он это не потому, что интерны бестолковые, а потому что ему очень хочется разрезать чей-то мозг. — Да? — Доктор Крейн, — снова тот же раболепный напуганный голос. — Мистеру Смиту все-таки стало плохо? — Нет, стало плохо Джимми, у него случилась паническая атака, когда Сьюзи брала кровь у пациента. — Вот, что случается, когда пытаешься преодолевать страхи неподготовленным, — прошипел Крейн. — Когда уже в медицинских институтах начнут проверять студентов на гемофобию. — А еще я, кажется, оставил карту мистера Джонсона в отделе интенсивный терапии, а меня туда не пустят без вашего разрешения. По закатанным глазам доктора Крейна и пренебрежительному вздоху легко догадаться, что, как только он выйдет за дверь к нерадивому интерну угроза лоботомии будет немедленно исполнена, как зачитанный приговор. Меня поджидал откровенный сюрприз, когда я, настроенная на плодотворный сеанс, предназначенный, чтобы привести меня в порядок после травмирующих событий, застала доктора Крейна в окружении своих сверстников. Несколько девиц явно нарушили такое субъективное понятие, как личные границы, и больше кокетничали, нежели уточняли историю пациента. Мне стало одновременно смешно, обидно и злостно. Смешно, ведь они на что-то надеялись. Обидно, что интерн не я. Злостно, ведь я не могу сломать руку девице, положившей свою лапу на плечо моего доктора. Возможно, доктор Крейн прав. Во мне пробуждается сладкая, как кровь, тяга к насилию. Даже «травмирующие события» в театре не вызвали во мне той волны стресса, какой вызывают мысли о предстоящем суде. Насколько проказа, отравляющая город, постепенно встроилась в мою цепочку ДНК наравне с людьми, воспринимающими трансляцию теракта, как очередной контент, который можно засрать токсичными комментариями. Дверь захлопнулась. В этом хлопке слышалось раздражение. Никогда не видела Джонатана таким. Студенты способны довести кого угодно. Впервые меня оставили одну в кабинете. В кабинете, полным тайн, в том числе моих. Я почувствовала себя ребенком, которого родители оставили одного дома, и первое что я предприняла — побежала к секретному тайнику: моей медицинской карте. Мои руки дрожали. Мои глаза отказывались фокусироваться. Мои мысли потеряли цепочку причинно-следственных связей. Но причиной тому не только волнение. Как бы я ни пыталась разобрать иероглифы, выдаваемые за буквы, ничего не выходило. У доктора Крейна оказался тяжёлый случай медицинского почерка. Что это? Китайская письменность? Древние рукописи? Криптограмма? Я, конечно, понимаю, что в старину врачи зашифровывали диагнозы, чтобы их понимали только коллеги да фармацевты, но в 21 веке это к чему? В вузах что, до сих пор обучают медицинской клинописи? Меня обуяла злость. Такая тихая, не направленная ни на что вокруг. Когда я обманчиво спокойно закрыла карту и запрокинула голову, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, взгляд зацепился за крючок, вероятно, от старинной люстры. Прямо над столом дока. «Тебе не придется выступать в суде, если тебя признают невменяемой». Подводил ли когда-нибудь хоть одного человека внутренний голос? Разве что тех, кто страдает шизофренией. Не могу сказать, что решение возникало как нечто, когда ты в один прекрасный момент вскакиваешь из-за стола и думаешь: «Точно, вот теперь все». Все происходило по наитию: как мы чистим зубы, наливаем себе чай или просто дышим. Потому что так надо. Вот и я, потому что так надо, подхватила с подлокотника дивана бомбер — тоже кричаще розовый, — белый шарф, забралась на стол, отодвинув в сторону мешающие скрупулёзно разложенные документы и канцелярские предметы, затем завязала из шарфа плотное кольцо, привязала к нему рукав бомбера. Закинула самую модную удавку мира стоимостью в три тысячи долларов на крючок. Промазала. Повторила попытку. С пятого раза, когда голова шла кругом от неудобного положения, наконец получилось: шарф зацепился. Мне оставалось только подставить несколько психиатрических сборников на стол, забраться на них, обмотать другой рукав бомбера вокруг шеи, связать запястья за спиной шнурками от кроссовок и ждать. Ждать, когда дверь начнет открываться, чтобы я выбила из-под ног книги, заключавших в себе один из моих диагнозов, и трагично начать задыхаться. Доктор Крейн в ужасе бросился бы меня спасать, позвал бы на помощь всех: санитаров, интернов, Виктора Зсасза, чтобы кто-то держал меня за ноги, а кто-то перерезал рукав бомбера. После этого, на глазах стольких свидетелей, особенно любопытствующих интернов, снимающих нонсенс на телефоны, возможно, даже в режиме прямой трансляции, Джонатан своим нечитаемым медицинским почерком высек бы чернилами «невменяема», и все закончилось бы. Все! В наших мечтах всегда все проходит гладко. Но когда опустилась ручка и дверь начала открываться, инстинкт самосохранения запоздало завопил во всю глотку «какого-хера-тварь-ты-творишь», и ноги от испуга дернулись, книжки полетели на пол, а я повисла под потолком, брыкаясь ногами, чем испортила красивое метафоричное сравнение «покачивалась, как маятник часов». Доктор Крейн вошел в кабинет. Из-за того, что я вовсю пыталась сорваться с крючка, разорвать шнурки на запястьях и не задохнуться, его выражение лица ускользнуло из моего фокуса. Но не тот факт, что он закрыл на ключ дверь. То, что я испытывала сейчас, когда горло сжималось так, что я не могла даже закричать, а только беспомощно издавала нечленораздельные звуки и сипела, отличилось от того, как я душила себя поясом халата. Две эти константы можно сравнить с бледно-розовым и ярко-алым цветами. Перед моими глазами с каждой утраченной зря секундой бесповоротно темнело. В это время доктор Крейн, как ни в чем не бывало, подошел к стеллажу, достал пакетированный чай, опустил пакетик в кружку и залил кипятком. Я сумела зацепиться кончиками пальцев за стол и чуть приподнять свое тело так, чтобы уменьшить давление петли на шею. — Знаете, мисс Фальконе, — очень спокойным, размеренным тоном заговорил Крейн, ища сахар на полке, — лишь немногий процент людей действительно склонен к суициду — настоящему убийству себя, а не отрыжкой синдрома дефицита внимания, — он бросил два кубика рафинада в кружку, развернулся ко мне лицом и указал на меня чертовой белой кружкой, — но вот саморазрушение… На него обречен весь человеческий род. Нет смысла намеренно пытаться убить себя, если ты все равно убиваешь себя изо дня в день своими страхами. Мое сознание угасало, руки онемели то ли от плотного узла на запястьях, то ли от того, что шейный позвонок пережало и меня начинало парализовать. — Например, ваш страх дискомфорта. Вы считаете себя жертвой, но при этом жизнь всегда играет строго под вашу мелодию хочу — не хочу. А как только темп сбивается, вы впадаете в истерику, — неспеша помешивая ложечкой сахар в кружке, заметил доктор Крейн, остановившись прямо у стола, глядя на меня снизу вверх так, как обычно глядят сверху вниз. — Серьезно, мисс Фальконе, если вы так хотите умереть, вам следовало заплатить Виктору Зсасзу. Он был бы счастлив пополнить коллекцию шрамов вашей жизнью. Единственная причина, почему я до сих пор, вероятно, не задохнулась или не сломала себе шею, состояла в том, что ткань бомбера оказалась слишком мягкой для быстрого удушения, а моя жизнь тонко балансировала на кончиках пальцев в прямом смысле. Только когда доктор невозмутимо допил чай и поставил кружку на стол, он пододвинул стул, вытащил из ящичка канцелярские ножницы и забрался ко мне. — Вы как предпочитаете, чтобы я разрезал рукав или расплел узел на шее? Вдруг это ваша любимая куртка, не хотелось бы причинять вам неудобства. Зато мне очень сильно хотелось причинить страданий ему. Из горла рефлекторно вырвался сиплый звук, заключавший ни да, ни нет. Неожиданно мое тело рухнуло на стол. Я приземлилась на колени и согнулась пополам. Что-то острое скользнуло по шее, и давление на трахею уменьшилось, а затем и вовсе пропало. Еще никогда так широко и глубоко я не вдыхала спасительный воздух, столько лет не ценя его важности. Легкие разрывало микро-взрывами. Дыхание не восстанавливалось. Руки все еще были связаны шнурками и бились о копчик, требуя свободы движений. Как только Крейн разрезал путы, я схватилась за горло: ногти раздирали кожу слой за слоем, точно так я могла улучшить циркуляцию кислорода в крови. Только когда удушающий кашель отступил, когда я смогла дышать не только ртом, но и носом, когда перестала размазывать по лицу непроизвольные слезы, перемешанные с тушью и тенями, от которых на губах стоял странный привкус горечи и соли, смешанный с вишневым тинтом, я осознала, что все еще сижу на столе, а Крейн, прижав мою голову к своему плечу, похлопывал меня по макушке, как нашкодившую собачку, разворотившую хозяйскую гостиную. — Мне что-то не хорошо, — констатировала я севшим голосом. — Мне нужна скорая. — Не говорите глупостей. Пока Джонатан, позволив мне лечь на стол, осматривал шею, на которой наверняка остался красным чокером след от удавки, я не могла перестать думать о том, что полгода назад мечтала — вот так лежать на этом самом месте под Крейном и стонать от удовольствия, а не хрипеть в предсмертных судорогах и прикидывать, скольких еще пациентов доктор довел до летального исхода. В остром состоянии прострации, фрустрации, абстракции — нужное подчеркнуть — меня довели до умывальника, где Джонатан открыл воду, настроив, чтобы та была достаточно холодной, чтобы привести меня в чувства. Я просто держалась за края раковины и позволяла ему черпать воду ладонью и омывать меня, как святые отцы омывают новоиспеченных христиан во время крещения. В какую религию посвятили меня? Я боялась смотреть в зеркало, а потому сразу зарылась лицом в протянутое полотенце, чтобы потом увидеть на его рыхлой серовато-белой ткани следы подтёкшей косметики, которую так просто не смоешь без гидрофильного масла. — Держите. — Джонатан протянул мне медицинский халат. Я уставилась на него, как на ядовитую змею, не понимая, что происходит. — Зачем? — Считаю, вам это пойдет на пользу: оценить качество своего содержания на случай продолжения аутоагрессивных действий, — ответил Джонатан, услужливо держа белый халат, так похожий на то, что в любой момент может стать смирительной рубашкой. Несомненно экскурсия подразумевала собой демонстрацию силы: «Посмотрите, мисс Фальконе, вы все еще в моей власти упечь вас за решетку по соседству с тем, кто несколько дней назад едва не поднял вас на воздух так, как вы едва не подняли меня». Сопротивление бесполезно. Я вытянула руки назад, просунув сначала одну, а затем и вторую в рукава халата. Доктор Крейн напоследок крепко сжал мои плечи, точно оценивая, насколько достоверно сидит на мне больничная амуниция, а затем жестом руки пригласил следовать за ним. Для большей убедительности мне вручили карту, если верить первой странице, куда была прикреплена фотографии в анфас и профиль, явно сделанная в полиции, принадлежала она любителю изысканных блюд, выполненных не только из животного мяса. — И как часто вы проводите экскурсию своим пациентам? Джонатан на ходу снял пропуск с интерна и вложил тот в карман моего халата. — Для таких как вы — частенько. Непонимающе смотрю в его глаза. В них плещется откровенная издевка. — Богачи часто платят за то, чтобы прийти в Аркхэм и посмотреть на психов вроде Джокера. Отвратительно. Еще несколько месяцев назад я рефлексировала на тему, что пациенты не зверюшки в клетках, на которых приходят смотреть, чтобы выработать серотонин, окситоцин, адреналин, список можно продолжать бесконечно. Но теперь с каменным лицом я переступала чертог, в котором дремало древнее зло. Переход в старый корпус охранялся как Блэкгейт. Снова вооруженная охрана. На этот раз с автоматами на перевес. Стальная крепкая решетка с грохотом поднялась, подобно верхней челюсти исполинского монстра. Джонатан прошел под его зубьями. Я следом. Антураж заброшенного готического замка усилился. Как только мы прошли в коридор, соединяющий будущее с прошлым, депрессию с психопатией, потолки стали выше, стены — обшарпаны, а лица вокруг, в таинственном тусклом освещении, напоминали персонажей из японских хоррор-игр. Мы обогнули «общий этаж»: пустая столовая, безлюдный зал отдыха, где единственным звуком оставался включенный телевизор, который смотрел охранник, закинувший ноги на столик, где лежали хаотично разбросанные по клетчатому полю шашки. — Пациентов этой части тоже выпускают? — удивленно спросила я, лишь на мгновение остановившись у загродительного окна. — Не всех. Далеко не всех, — туманно ответил Джонатан, не сбавляя хода. Он ничего не рассказывал. Не объяснял. Будь Джонатан экскурсоводом или риелтором, я бы поставила ему три звезды, и то три, а не одну, только за его красивые глаза. Лифт, в котором мы поднимались или спускались — я не успела заметить, какую цифру нажал доктор, — со страшным громыханием доставил нас на другой этаж. Очередной пропуск контроль. Охранник — крупнее, оружия — больше. Камеры видеонаблюдения нашпигованы буквально на каждом шагу. Мои карманы проверила охранница, пол которой я определила только по округлостям в месте, которое подразумевало женскую грудь. Не представляю, что она искала — заточку? Охрана сопроводила нас к единственной камере, больше похожей на бронированную клетку, в которой держат жертв эксперимента. Оказалось, что внутри этой барокамеры, как в матрешке, находится еще одна камера, на этот раз уже с прозрачными пуленепробиваемыми стеклами. Внутри этого маленького мира находилась женщина. Она сидела за столом и склонившись над книгой и обращала внимания на неоднократные приказы охраны подняться, опустить руки на отметины — два белых круга на стене — и четко отвечать на вопросы. Пялиться некрасиво, но я ничего не могла с собой сделать. Не каждый день увидишь человека с зеленой кожей. — Доктор Айсли, до меня дошли печальные слухи, что вы объявили голодовку. Даже не знаю, чего больше заключалось в этом обращении уважения или сарказма как к коллеге, давно лишенной всех научных регалий. Доктор Айсли перелистнула книгу, не отрываясь от чтения. Её пышные рыжие волосы, завязанные в хвост, спадали на правое плечо. — В чем дело, доктор Крейн, боитесь, что я умру с голода? Уверена, многие налогоплательщики с облегчением вздохнут, узнав, что им придется кормить на один рот «психов» меньше, — невозмутимо ответила доктор Айсли. — Жаль, что они так не переживают из-за пластика, который тоннами выбрасывают в мировой океан. — Значит, вся проблема заключается в том, что вам приносят еду на пластиковых тарелках? — Бинго. — Доктор Айсли щелкнула пальцами. — Разложение моего трупа не навредит окружающей среде. — Нет. Только если я не прикажу кремировать вас, и вы станете виновницей выброса двухсот килограммов углекислого газа в атмосферу, — усмехнулся доктор Крейн. Памела подняла взгляд — острый, ненавистный, глядящий исподлобья. С Крейна внимание перешло на меня. Если исходить из слухов, причиной внешних метаморфоз служили селекционные опыты, окончившиеся не только мутацией для самой женщины, но и уголовным делом, судом, а после заключением в Аркхэм по причине невменяемости. Неоднократные побеги, закончившиеся попыткой экотероризма. Не знаю, что на меня нашло, вероятно, слишком много событий за день — попытка суицида, встреча с легендой, — переполнявшие меня одновременно восхищение и воодушевление заставили хрипло, но радостно выдавить: — Здравствуйте, доктор Айсли! Вы не поверите, но я читала вашу работу об эксплуатации окружающей среды патриархальной капиталистической системой! Доктор Айсли претенциозно выгнула правую бровь. — И где же ты её читала? В библиотеке готэмского университета? — В даркнете, — стушевавшись, ответила я, запоздало осознав, как быстро завял комплимент, рассыпавшись в прах жестокой реальности. Памела хмыкнула. — Интерны? — только и спросила она. Крейн ответил за меня: — Интерны. — Сочувствую, росточек, — снова взгляд на меня, — но у меня для тебя плохие новости. Здесь не лечат. — И вы ведь согласитесь, что этот виток проблемы исходит из общей концепции проблемы? — Я подошла ближе и, эмоционально жестикулируя, продолжила: — Вы все точно, по полочкам разложили факты. Ведь это не честно: войны появились с разделением труда и социальными классами. Считается, что это нормально, что эволюция строится на эксплуатации: человека, животных и природы. Но это ошибочное представление. Красивая прогрессивная медленная смерть. На этот раз выгнутая бровь доктора Айсли сигнализировала о заинтересованности. — Именно. — Она раскрыла одну ладонь. — Человек оседлал природу, но не понимает, что, накинув ошейник не просто на природу, а на саму планету Земля, он гарцует к собственному уничтожению. Я пытаюсь спасти нас. Только демонстрируя на самих эксплуататорах, что они делают с природой, мы сможем достучаться до мира. Эти люди, губящие ради сиюминутного удовольствия животных, реки и леса, не заслуживают жизни. Если ты рубишь дерево, то должен быть готов к тому, что срубят и тебя. Я растерялась. Разговор каким-то образом резко свернул к уничтожению человечества. — Но… Можно же перейти на более безопасный вид энергии? Солнечные батареи, электромобили. Это уже небольшой шаг, — осторожно предположила я. — Это слишком медленные шаги, — отмахнулась Айсли. — Человечество уже нанесло непоправимый вред планете. Поздно думать о лечении зуба, когда он крошится. Я вновь попыталась отвлечь её радикальных тезисов: — Я как-то прочитала статью, и она показалась мне очень вдохновляющей. Например, интересный тезис, что природу отожествляют с матерью, тем самым ставя женщину и природу в один эксплуатационный ряд. Памела поднялась из-за стола и остановилась напротив моего отражения, скрестив руки. — Прочти обязательно труды Джулии Ферейры, думаю, они смогут прояснить для тебя многие важные аспекты. — А писательница… — Она сидит в тюрьме в Канаде. — Аааа. — Понятно. Коллега. Мне захотелось каким-то образом подбодрить подругу Харли, намекнув о скором спасении. — Кстати, доктор Айсли, я также полностью согласна со многими тезисами Эрика. Особенно, что касается свободы растений-мухоловок. Едва заметный ступор. Нужно отдать должное, экотеррористка осталась хладнокровной, хоть в её глазах на долю секунды сверкнуло удивление, а после, как доказательство тому, что мои слова поняты, правый уголок губ слегка приподнялся. — Да что ты говоришь. — Мы уходим, — окликнул меня доктор Крейн. Я кивнула на прощание Памеле. — Доктор Крейн, — обратилась заключенная. Когда Джонатан обернулся, доктор Айсли уже возвращалась к столу. — Если мне принесут еду в металлической посуде, моя голодовка окончится. — Я вас понял. Странно. Но после встречи с доктором Айсли, мне казалось, что не я полчаса назад болталась под потолком. Расслабленная и воодушевленная тем, что смогу рассказать Харли о том, что видела её соратницу, я не заметила, как лифт доставил нас на другой этаж. — Мне нужно проведать еще одного пациента, — наконец нарушил долгое молчание доктор Крейн. Мы оказались в коридоре с вереницей запертых дверей — палат, камер, до сих пор не определюсь, как их называть. Выбор пал на четвертую дверь слева. Джонатан отодвинул забрало небольшого окошка, вгляделся в нутро камеры, а затем нейтральным голосом врача, слегка приправленным дружелюбным тоном, позвал: — Мистер Игс, вам принести ваш кубик-рубик? — Только не кубик-рубик! Умоляю, только не кубик-рубик! — донеслись из-за двери истошные вопли. Внутри свернулась змея страха, точно во мне откликнулся эмпатический ужас. Словно комната источала дым, в котором однажды я едва не погибла сама. — Хорошо-хорошо, — миролюбиво проговорил доктор Крейн, улыбаясь так, как убийца улыбается жертве, обещая, что все закончится быстро, — никаких кубиков-рубиков. У меня для вас сюрприз. Подойдите ближе. Да, ближе, мистер Игс, вот так. Я хочу показать вам одну важную гостью. Джонатан отступил в сторону. Быстро догадываюсь, что важная гостья — я. Подхожу ближе. Вглядываюсь в окно, разделяющие мир на до и после. Оттуда на меня таращится мужчина неопределенного возраста, в глазах которого отупение, страх, ужас. Безнадежность. — Очень внимательно посмотрите на вашу гостью, — продолжил доктор Крейн, и все больше я улавливала в его интонациях откровенное веселье, — хорошенько запомните её. Мужчина сильнее вытаращил глаза и буквально уткнулся в окошко, нас разделяла лишь крупная сетка, через которую легко бы пробралось несколько пальцев. Как бы мне ни было не по себе от его взгляда, я терпела, пытаясь предугадать финал этой мизансцены. — Знаете, кто это? — На этот раз Джонатан не сдерживает смешка. — Вы не поверите. Фальконе. Виттория Фальконе. Дочка Альберто Фальконе. Я никогда не задумывалась, как выглядят со стороны моя истерика или приступы аутоагрессии, и как по шкале от 1 до 10 общество оценивает мою вменяемость. Но истерику мистера Игса я бы оценила на все 11 баллов. От его резкого истошного вопля, напоминавшего звук сирены, у меня загудело в ушах. Пускай я и отшатнулась от двери, но через то небольшое открытое пространство могла видеть, как мужчина начал рвать на себе последние волосы. Затем он просто исчез из поле зрения. Но из комнаты доносились глухие удары — он бился головой, а может и всем телом об стены. Судя по звуку, стены не были защищены мягкими матрасами, как часто показывают в фильмах. Сквозь этот бесконечный вой и стенание прорывалось отчаянное: «Только не Фальконе! Только не Фальконе». Я смотрела на Джонатана и задавалась вопросом, кто больше заслуживал находиться по ту сторону двери. Доктор Крейн, невероятно одушевленный и веселый, объяснил, не объясняя: — Мистер Игс раньше работал на вашего отца. Но система быстро списала его. Нервный срыв. Сами понимаете. Нервный срыв. Сами понимаете. Окошко закрылось. Но ничего не закончилось. Никто даже не пришел к мистеру Игсу, чтобы успокоить. Несколько вооруженных охранников в конце коридора, подобно призракам, бродили из одного угла в другой. Ни санитаров. Ни медсестер. Билет в один конец. И Джонатан Крейн мне его умело продемонстрировал. Что мафия. Что Фальконе. Что весь город делает с теми, кто неугоден, больше не нужен, отыграл свою роль. Причем здесь кубик-рубик осталось для меня загадкой, ответ к которой я не хотела знать. Что-то мне подсказывало, что мне он просто-напросто не придется по душе. — Фальконе. Голос из глубин души, тьмы, ада — что, впрочем, одно и то же. Я обернулась. За правым плечом нет ангела, за левым — нет дьявола. Но есть смех. Очень неприятный, безумный, едва слышимый, как смешок. — Хочешь узнать, как виновен в смерти твоих родителей? Я не хочу ничего знать, но иду к источнику голоса. К шестой двери слева. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Открываю окошко, как если бы это была входная дверь, в которую стучался гость. И отпрыгиваю от неожиданности назад. Там вплотную к пуленепробиваемому стеклу, вместо сетки, прижато лицо — глаз, уставившийся на меня как божье око. Его зрачок расширяется. Белок наполняется сеткой капилляров. Как пазлы разорванной фотокарточки: глаз отдаляется и видна кожа — нездоровая бледная, острый нос и отрывок шрама, идущий от правого уголка губ. — Вот она несчастная великовозрастная сиротка Фальконе. — Мужской голос тянет гласные, звучит со странными гипнотическими нотками, заставляющими прирасти к месту и смотреть на фотокарточки: снова глаз, снова изуродованная улыбка. — Очередная шахматная фигура, которую скоро сметут с доски. Хочешь узнать, как именно ты умрешь? Не двигаюсь. Смотрю в упор на вновь замерший в окошке глаз. Слышу шаги. Доктор Крейн приближается. А я молчу. Умом не хочу озвучивать имя того, кто прятался в ящике Пандоры, но подсознательное уже парализовало тело очевидным знанием. — Подойди ближе, я тебе прошепчу. Как дурочка делаю шаг вперед. Два. Три. Шаги Крейна тоже приближаются. Уже совсем близко. Когда застываю на разломе портала между до и после, вокруг глаза собираются глубокие, как шрамы, морщины. — Что с твоим лицом, Фальконе? Почему такая серьезная? Тебе совсем не весело? Вокруг тебя разыгрывается такой цирк, столько актеров стараются, где твои благодарности? Где аплодисменты? А? А?! Доктор Крейн толкает створку окошка, но я перехватываю его руку, не позволяя перекрыть обзор к параллельной вселенной. Око смотрит на доктора. — В чем дело, док, так боитесь спойлеров? Лицо Крейна беспристрастно. Шестая дверь слева не вызывает такого веселья как третья дверь справа. — Показываете пациентке её перспективные условия содержания? Рядом со мной комнатка свободна. Сосед нынче вскрыл ногтями горло. — Именно, — сухо ответил Крейн, наконец закрыв окошко. Но трещины остались. И сквозь них просачивался смех. Взорвавшийся подобно бомбе. Его волны прошлись по всему этажу, сдетонировал разбросанный по камерам динамит. Отовсюду разнеслись завывания, причитания, крики и среди них уже знакомое «Только не Фальконе». Как контуженная позволяю увлечь себя по коридору, сквозь сканирующие арки, вдоль вооруженных охранников, по лифту с одного уровня ада на другой.

***

Удивительно, как мы, люди, сами возводим стены. Кирпичные, высокие, перетянутые колючей проволокой заборы, через которые, уверяем себя, не способны перебраться на свободу. Все месяцы гостеприимства дядюшки Кармайна, за все годы семейных уз, я веровала, что не могу уйти. Мне виделось, подойди я к воротам — и охрана скрутит меня, схватит под локти и поволочит обратно к особняку, как преступницу в тюрьму. Вероятно, еще и электрошокером ударит. Но… Но… Но оказывается было достаточно опустить ручку двери и переступить через порог. Пройти по гравиевой дорожке. Остановиться у ворот. Дождаться, когда охрана откроет мне. И просто выйти. Ни сирены. Ни стрельбы. Ни погони. Я вышла. Теперь, когда я вышла за пределы возведенных стен, даже воздух чувствовался иным. Легким. Чистым. Свободным. Походка моя была пружинистой. А улыбка искренней. Я и забыла, каково это просто идти пешком. Одной. Без охраны. Без пристального внимания родственников, врагов, зевак — а чаще всего лиц, совмещающих в себе все три ипостаси. Окрыленная, я добралась до ближайшего сквера. Скинула с себя балетки и, как в воду, запрыгнула на лужайку. Прохладные влажные травинки приятно покалывали кожу. В пятку сразу же врезался мелкий камушек. Я поджала пальцы от непривычки и пошла неуклюжей, медвежьей походкой, но постепенно каждый мой шаг становился уверенным, а пальцы окончательно разжались. Через землю я ощущала биение сердца города, страны, планеты. Пульсацию жизни, протекающую в каждом стебельке, в каждом камне. В сквере гуляло не так много людей и, даже если бы меня волновало, что подумают другие, на меня все равно никто не обращал внимания. Босиком, вприпрыжку, — асфальт был горячим от непривычно жаркого дня — я добралась до лавочки, заняв её всю. Закинула руки на спинку, развалилась фривольно, как нокаутированный боксер на заградительном канате, и подставила лицо палящему солнцу. Закрыла глаза. Как хорошо. Тихо. Только стрекот птиц. Легкий шум голосов. И редкий скрип шин об асфальт. И больше ничего. Кто-то выразительно закашлял. Я открыла глаза. Незнакомая девушка стояла напротив, в руках у неё было два стаканчика из Старбакса, выглядела она то ли как аспирантка, то ли как молодая офисная сотрудница, выскочившая на перерыве за кофе. Надет на ней был повседневный нежно-голубой костюм, светлые волосы заправлены в ракушку, а на лице — имиджевые очки в толстой черной оправе, нисколько не портившие её красивое лицо. Лицо. Поначалу я не понимала, что от меня хотят. В сквере полно других свободных лавочек. Но когда я всмотрелась в лицо… Сейчас с естественной краской, без мыльных разводов после удаленного грима, зато в легких тонах теней и нюдовой помады тяжело было признать, но глаза — искры, безумие, азарт, улыбка — нервная, предвкушающая, задорная. — Харли?! — Имя сорвалось, как булыжник с утеса. Улыбка растянулась, точно невидимый нож провел две четкие линии на лице. — В зависимости от твоего ответа, где мои ракеты, зависит какой из этих стаканчиков тебе достанется, — первое, что сказала мне Харли Квинн, выразительно взболтнув зелеными пластиковыми стаканчиками. — Селина решает вопрос с моим ограблением, — растерянно ответила я. — Спроси у неё. Хотя мне тоже есть что спросить у Селины… — Селина? — Харли сощурила глаза, а затем одобрительно кивнул. — Умный ход. Она присела рядом и протянула мне правый стаканчик. Я принюхалась к содержимому. Кажется, латте. Надеюсь, без увеселительного яда. — А ничего что ты так открыто, без конспирации? Харли сделала глоток. Обернулась ко мне, закинув ногу на ногу. — Как без конспирации? На мне костюм унылой серой повседневности. — Она вскинула руку и покрутила запястьем, закатив глаза. — Ни один здравомыслящий человек не признает в нем Харли Квинн! Ведь все привыкли видеть меня в ином образе. Я вспомнила тот образ: черно-красный комбинезон, черная маска, бубенцы, очень бледный клоунский грим. Она права, если искать Харли Квинн в толпе только по приметам, которые жители Готэма чаще всего видят в новостных сводках, никто не обратит внимание на блондинку в деловом костюме. Умно. — Представляешь, однажды мы с Джокером пошли в обычной повседневной одежде в семейное кафе. И никто, никто, — она выразительно растопырила пальцы, выронив стаканчик, но я быстро подхватила его и вернула ей, — ничего не заподозрил. Мы так долго потом смеялись. И долго жалели, что не ограбили кафешку. Было бы тогда вспомнить что не только нам, понимаешь? — Она пихнула меня локтем в бок. — Эм, да, понимаю, — кивнула, примерно припоминая, чем заканчивались для Готэма подобные романтические вылазки легендарной парочки: разбой, террор, кровь, кражи. — Это очень мило… — Так о чем ты хотела поговорить? — Харли вновь притронулась к стаканчику. Я последовала её примеру. Слишком сладко. Аж зубы сводит. Но жаловаться на угощение некрасиво. — Скоро первое слушание. А я в ужасе. Мне, конечно, уже написали текст. Что я должна сказать, что сделать — ну знаешь, сценарий трагикомедии, именуемой судебным процессом. Но… Но это же Фальконе и Марони! — экспрессивно вспылила я. — Что вообще может пойти так?! А если начнется перестрелка, теракт или-или-или… Марони переиграет дядю? Я не должна об этом думать, но столько мыслей крутится в моей голове, что мне кажется она вот-вот взорвется. У меня аппетит пропал! И в висках стучит и… — И у тебя тревожное расстройство, — профессиональным тоном подытожила Харли. — Это нормально. — Нормально? — Я сощурила глаза, отвлеклась на двух детишек, проезжавших мимо нас на трехколесных велосипедах. — Ну не знаю, вот на моего дядю и кузину посмотришь, не скажешь, что они переживают… — И именно из-за самоуверенности пациенты чаще всего потом и выгорают, впадая в глубокую депрессию! — Харли хлопнула меня в плечо. — Тебе нужно составить списки! — Опять списки? — скептически переспросила я. — Списки помогают упорядочить жизнь и ранжировать все проблемы по полочкам, — настояла она, кончиком указательного пальца поправив сползшие очки. — Поверь. Лучшее лекарство в борьбе с тревогой это просчитать все варианты возможного исхода, смириться с ними, а затем продумать, как можно их предотвратить, направить себе на пользу или жить с последствиями, если предотвратить наступление негативных последствий невозможно. Я задумалась. В её словах был резон. Но в отличие от предыдущих списков вряд ли мы уложимся в три страницы. — А как дела на личном фронте? — Харли заинтригованно заиграла бровями, а я закатила глаза. — Дай-ка подумать. За время, прошедшее с нашей последней встречи, я успела признаться Крейну в любви, наглотаться таблеток, нанять Загадочника, чтобы оставить Крейну любовные послания. Кто-то взорвал машину дока, и все, включая самого Крейна и моей семьи, с чего-то решили, что в этом виновата я. После этого док отменил мне снотворные, и я две недели билась головой об стенку. Потом я отсосала Крейну, едва не откусив ему член за то, что он сказал, что любви не существует, и это симбиотическая связь, а на днях я пыталась повеситься у него в кабинете. И он вместо того, чтобы сразу снять меня, спокойно помешивал ложечкой сахар в чае. — Пока я, загибая пальцы, перечисляла события последнего месяца, Харли то шокировано округляла глаза, то безудержно хохотала, запрокинув голову — внимания мы теперь привлекли знатно. Парочка, все это время занятая работой языками иного толка, на нас оглянулась. Я кашлянула в кулак. — Даже не знаю, как это охарактеризовать. Кажется, нездоровые отношения и то выглядят здоровыми на фоне того, что у нас происходит. Одолев приступ безудержного хохота, который все еще распирал Харли короткими, но сильными смешками, она прижала пальцы к губам и глубоко выдохнула прямо в руку. — Знаешь, Айви всегда говорит, что здоровые отношения это про то, когда два самостоятельных человека отдельно счастливы друг без друга, но решают быть счастливы вместе, потому что вдвоём чертовски веселее. Но я говорю: Айви, ну где в Готэме можно найти счастливых людей? Нет-нет-нет, — категорически замахала она руками, — Здоровые готэмские отношения это про то, когда два самостоятельных безумца понимают, что в тандеме их безумие превращается в настоящий смерч с Блэк Джеком и шлюхами! Вот что такое любовь! — Звучит не слишком безопасно. — Я почесала щеку. — Жизнь это вообще не про безопасность. — Опустошив свой стаканчик, Харли повернулась и аккуратно бросила тот в урну. — Но природу беречь — другое дело! Чтобы Айви пощадила всех, кто распределяет мусор, когда она принесет миру зеленый апокалипсис. — Спасибо, что предупредила, впредь буду распределять мусор, — клятвенно пообещала я, приложив руку к сердцу. — Кстати о безумцах. Недавно доктор Зануда устроил мне экскурсию по Аркхэму. Чтобы попугать меня потенциальными условиями жилья. Я видела Айви. И… Джокера. — Правда?! — Глаза Харли засияли. Клоунесса схватила меня за руки. — Как они? — Ну как тебе сказать… — Ты права, — тут же поникла она; удивительно, как быстро переключались её эмоции. — Глупый вопрос… — По крайней мере со стороны они выглядят в целости и сохранности. Айви очень милая и толковая девушка, мы хорошо с ней поболтали, она посоветовала мне книжку. А Джокер, ну… — Я решила пропустить ту часть, в которой словила паническую атаку при виде легенды среди всех психов Готэм-сити. — Ну Джокер — это Джокер. — Это мои ребятки, мои, — гордо закивала Харли. Она закрыла глаза, отзеркалив мой недавний жест: рука, прижатая к самому сердце. А, когда открыла, на меня снова смотрела высококвалифицированная специалистка в области безумных безумств: — Знаешь, Витта, аутоагрессия неплохо работает у подростков, как способ отрицания, протеста или проекции агрессии с триггерного объекта на самого себя, но когда ты часть семьи, где похороны проходят чаще, чем дни рождения… Я улавливала цепочку её мыслей — звено за звеном. Был ли кто-то в семье, кто искренне переживал за мое физическое и ментальное благополучие вне утилитарных целей? — Таблетки, петля… Ты хочешь умереть, внимания или все-таки помощи? Я не смогла бы охарактеризовать точный спектр эмоций в её взгляде — строгий, но не осуждающий. Скорее так торговец оружием под мостом спрашивает: "Вы правда хотите огнестрельное оружие, чтобы кого-то убить или просто для понтов на фоточках?" — А я не могу хотеть все и сразу? — Нервно оскалившись, я залпом допила приторный латте. — Помни нашу главную положительную аффирмацию… — Да-да, выжить назло всем. — Я уверенно кивнула, смяла стаканчик и, перегнувшись через Харли, выкинула тот в урну. Выжить я собиралась и в зеленый апокалипсис. Уже смеркалось. На прощание Харли крепко обняла меня, прижавшись щекой к моей щеке. В её объятиях было спокойнее и комфортнее, чем в объятиях любого члена семьи. Странно, но именно сейчас я подумала, что родственники — это не про одну цепочку ДНК. А просто состоянии души. Отстранившись, она посмотрела мне в глаза. — Давай как-нибудь сходим куда-нибудь. На мужской стриптиз! — Она звонко хлопнула в ладоши, глаза за толстыми линзами маниакально засверкали. — Захватим в заложники стриптиз-клуб, заминировав его веселящим газом, а взамен потребуем, чтобы Бэтмен станцевал нам стриптиз в vip-комнате! Как тебе? Я нервно рассеялась и примирительно предложила: — Давай, может для начала как-нибудь сходим на шопинг. — Точно! И огра… — Просто шопинг! — Зануда. — Она щелкнула меня по кончику носа. Повесила цепочку клатча на плечо и, пройдя несколько шагов к выходу из сквера, резко обернулась: — Не забудь списки: что тревожит, как разрешить, как обыграть в свою пользу и смириться! И про ракеты не забудь! Иначе я сама сделаю из тебя ракету! Я махала ей на прощание с легкостью на душе. Через год, хочется верить, мы обязательно сходим не только на шоппинг, но и заминируем стриптиз-клуб. Вернулась в особняк я так же просто, как ушла: через парадные ворота. Охрана впустила меня без вопросов. Единственное различие заключалось в том, что, когда я уходила, возле дома не стоял картеж скорой помощи, чьи включенные мигалки, освещали палисадник. Внутри машины находился только водитель, его, судя по звукам, видеоролики занимали больше, чем вежливый стук в окно. Дома я узнала от взволнованной служанки, что на скорой привезли дядю, но подробности мне стоит узнать у мисс Фальконе, под которой в этом доме всегда подразумевали Софию, а не меня. В зале, подобрав под себя ноги на диване, София с утомленным видом пила виски, а свободной рукой, в каком-то отупленном, медитативном состоянии чесала манула по кличке Карино за ухом. Выглядела кузина разбитой, на лицо, обычно всегда ярко подчеркнутом тенями и помадой, налегла бессонная бледность. — Будешь? — Не глядя на меня, она указала стаканом на откупоренную бутылку. Я проигнорировала вопрос: — Что случилось? — Ха, забавно, сколько раз за неделю мы все задаем этот вопрос. Наверное, первую фраза, которую произносят Фальконе, научившись говорить, — это всегда «что случилось». — Когда она наклонила голову, густые каштановые волосы закрыли её изможденное лицо. Я напряглась. — Был налет. На наш ресторан. Тот, который отец держит в качестве хобби, чтобы было где безопасно расслабиться. У отца там проходила деловая встреча. С нашим человеком из прокуратуры. Грузовик въехал прямо в ресторан, протаранив панорамное окно. Наш деловой партнер скончался на месте. Отец отделался сотрясением мозга и переломом ребра. В больнице оставаться отказался — сама понимаешь, небезопасно. Я не знала, что сказать. Что мне жаль? Какой ужас? Эмоции атрофировались давно, еще в подростковый период. Харли права: когда в год похорон больше, чем дней рождений, мозг принимает утрату как данность. Я хотела уйти, но София перехватила меня за запястье и с силой, даже властно, усадила на диванчик рядом с собой. — Посиди со мной немного. Давно мы с тобой вот так по-сестрински не болтали. Все заботы, да дела. Я пыталась вспомнить, что именно подразумевалось под «посидеть по-сестрински». Карино между нами тревожно поднял голову с полных бедер сестры. За прошедшие месяцы, казалось, она еще сильнее набрала в весе. София наливала мне виски. А у меня перед глазами маячило окончание названия таблеток, которыми я пыталась удавиться. «…укситин». Через гугл-поиск я нашла лишь один препарат с таким окончанием. Флуокситин. Антидепрессант с седативным действием. С побочками в виде набора веса. Забавно, я никогда не задумывалась о чувствах других, о психологическом состоянии членов семьи Фальконе. София всегда казалась неприступной горой, железной леди, в чьем кулаке успели побывать чужие жизни. В эту картину мира не вписывался прием антидепрессантов. — Виктор недавно упоминал, что ты делаешь успехи в стрельбе. Пошутил, что в семье есть бесплатный киллер. — Голос сестры завибрировал от смешка — то ли грустного, то ли отчаянного. София, согнув руку и положив её на спинку, задумчиво дотронулась пальцами до губ. — А знаешь, у тебя с детства был талант к огнестрельному оружию. Я то знаю это лучше всех. Помнишь, как отец подарил тебе твой первый пневматический пистолет? Дядя Альберто воспринял это с вялым одобрением, считал, что тебе рано для таких игрушек, но ты сразу же полюбила свой первый пистолет. — Нервный надрывный смешок. — Ты бегала с ним по дому, пугала прислугу, заставляя их сдаваться — поднимать руки вверх. Я не подняла. Пистолет оказался заряженным и выстрелил прямо по мне. У меня до сих пор шрам на ноге остался. — София наклонилась, проведя пальцами по правой голени, где бледнел едва заметный круглый след. — Не знаю, нарочно ты это сделала или специально. Ты тогда только вылупилась и сказала, что мне не стоило стоять у тебя на пути. Я успокоила себя, что не нарочно. Ты ведь была ребенком. — Я не помню такого события, — быстро ответила я. Искренне. Я не помнила такого события. — Ещё бы… У людей вообще очень избирательная память: достаточно помнить лишь то, что выгодно и удобно. — Если бы это было так, психотерапия изжила бы себя как наука. София вымученно рассмеялась на мое замечание. Я смотрела на дно стакана, пытаясь разглядеть… снотворное, яд? Как сильно отличаются две эти вечерние встречи — с Харли, по сути, чужим, малознакомым мне человеком, но с той, с кем мне было комфортно и безопасно. И кузиной, от которой мне хотелось отсесть в кресло и желательно в другую комнату. — Мне очень жаль. — У меня сжалось горло от этой фразы. Незнакомой. Но произнесенной моим голосом. София наблюдала за мной из-под полуопущенных ресниц. Её пальцы теребили хохолок спящего Карино. — Джузеппе. Ты ведь с ним встречалась. — Я с ним спала, — резко поправила София, небрежно дернув плечом. Я улыбнулась от острого чувства дежавю. В этом городе у всех один диагноз. — Наверное, этого достаточно, чтобы выразить сожаление. София только мигала, как сова. Как путешественница, которая забрела в страну с незнакомым диковинным языком. Языком, которым изъяснялась я. Я подвинулась чуть ближе и медленно, неуклюже положила руку ей на плечо. В несуразном полуобъятии. Вероятно, нам обеим было некомфортно от проявления тактильной поддержки, в которой мы обе нуждались, но чурались. С каждым месяцем мы, родные люди, отдалялись друг от друга словно круги на воде. — Спасибо, — произнесла она одними губами и отвернулась. Я даже допустила мысль, а не прятали ли она слезы. Никогда не видела кузину плачущей. — Ты ждала от него ребенка? Я вспомнила слухи, которые донеслись до меня через пьяные разговоры в Айсберг Лаундж от адвокатов, бизнесменов и прочих бандитов, спрятавшихся за дорогими бизнес-доспехами. Касались они меня, но слухи на то и слухи, чтобы искажать правду. — С чего ты взяла? — сухо спросила сестра. Она по-прежнему не смотрела на меня, пряча лицо за волосами, стаканом, за сотней психологических барьеров. — Просто предположение. Это многое бы объяснило. — И чуть помедлив, добавила: — Обострившуюся войну между Фальконе и Марони. — Поверь, Витта, ни один мужчина не начнет войну из-за чьей-то оплодотворенной матки. Их волнует только собственное эго, власть и деньги. — Ни да, ни нет. Сестра сделала два больших глотка. Если я чему-то и научилась за период своего молчания, так это сигналам, когда беседа подходит к концу. — Думаю, стоит навестить дядю. — Если честно мне не хотелось его навещать, но еще меньше мне хотелось сидеть вот так по-сестрински и пытаться найти темы для разговора, не касающиеся бедлама, именуемого семьей. Я поставила стакан, так и не притронувшись к алкоголю. София залпом допила виски. Когда я выбралась из лабиринта между диваном и столиком, меня снова остановил её голос: — Я и не знала, что у тебя есть подруга. Остановилась. Обернулась. София наливала виски. До середины. На меня не смотрела. Но явно подразумевала мою встречу с другим подпольным психиатром. Быть может, я и могу выйти из дома, по собственному желанию, вот только за мной всегда будет следовать тень. — Мы познакомились в тиндере. Мне ведь не стоит гиперфиксироваться на одном Крейне, верно? В правом крыле особняка располагалась своего рода медицинская палата, оснащенная всем необходимым не только для оказания первой помощи, но и интенсивной терапии. Врачи, получавшие за подобные частные вызовы баснословно высокую плату — больше, чем то, что они зарабатывали в официальных медицинских учреждениях, приезжали в любое время суток. А главное умели держать язык за зубами. Здесь первые дни после побега от Пугала провела я. Здесь, в стерильно белой комнате, где койка места занимала не меньше, чем двуспальная кровать в спальне, сейчас лежал Кармайн Фальконе. Из капельницы по прозрачной трубке медленно, каплей за каплей, поступал медицинский раствор в вены, полные крови — той же, что текла и в моих жилах. Дядя выглядел совсем плохо. На вороте рубашки у него засохла кровь, но судя потому, что видимых повреждений не было заметно, кровь эта принадлежала погибшему прокурору, если мне не изменяла память, по имени Уайт Илу. Услышав мои шаги, Кармайн открыл глаза. Он моргнул несколько раз. Точно не ожидал меня увидеть. — Ты, верно, очень злишься на меня, Витта. — Пускай голос и звучал слабо, но в нем все еще чувствовалась сталь. — Думаешь, зачем все это? Почему бы не сдаться? Прекратить войну? Я молчала. Семья все равно привыкла к молчанию, как к ответу на любые вопросы. — Рим должен выстоять, Витта. Мы должны сохранить то, что строили для нас наши предки. Мой дед, Гвидо Фальконе, начинал с продажи подпольного алкоголя во времена сухого закона. Представляешь, какая глупость? То, что сейчас можно достать в свободном доступе едва ли не в любом супермаркете, считалось чуть менее сотни лет назад страшным преступлением. Закон относителен, Витта. — Он поднял руку, на его безымянном пальце — там где обычно носят ободок супружеской верности, сверкало золото иной клятвы. — Законы меняются от десятилетия к десятилетию. Сегодня ты преступник, а завтра обычный законопослушный гражданин. И наоборот. Есть только одна абсолютная вещь, способная писать законы — и это власть. И это власть. И он погрузился в сон. И я, всматриваясь в его немолодое, пускай и обколотое уколами молодости лицо пыталась представить, как красиво бы, как легко, как метафорично на него могла бы опуститься подушка. Умереть от подушки. Задушенный психически нездоровой племянницей. Так ли достойно умирают люди, чья «власть» пишет законы? По правде говоря, когда я узнала, что во время налета погиб человек, который находился в кабинете Кармайна во время моего «тестирования», я не испытала к нему сочувствия. Если честно не уверена, что чувствовала бы сожаление, если бы мне сообщили то же самое о дядюшке. Когда-то отец сказал, что человек бог и волен как дать жизнь, так и отнять её. Долгие годы я не соглашалась с этой аксиомой, но наконец задумалась, что в ней были ростки правды. Может, человек не создан по подобью божьему, а человек и есть бог, переложивший ответственность на мифического седовласого творца. За свою и чужие жизни. А есть такие, как Фальконе, — те, кто не отказывается от своего созидательного и разрушительного начала. Если человек бог, он волен как дать жизнь, так и отнять. И, как подобает богу, не испытывать по этому поводу никаких чувств. Ведь такова суть. Такова природа. Такова истинная власть.