Angst 21
7 февраля 2025 г., 18:06
Примечания:
Аллоха, бро и бротессы. Я наконец-то вернулась к работе, покончив с другим проектом, и теперь очень решительно намерена добить нашу психушку на выезде в этом полугодии! Пожелайте мне удачи и нескончаемых сил, нам осталось еще восемь глав до финишной прямой, ууух))
И да, я немного или много увлеклась, глава вышла на 30 страниц, страшнааа :D
Горячая кровь вытекает из раны. И бешено колотится сердце, словно оно, вросшее в запястье, находится рядом с раной. Оно стучит. Стучит. Стучит. Заполняет собой все пространство — бескрайний замкнутый гроб. Гроб без стен, без дна и потолка. Но его невидимые стены уже трещат, грозясь сузиться до маленькой точки небытия.
Я существую. И не существую. Тела нет. Но есть мысли. А еще боль. Подтверждающая, что я все еще жива. Она пульсирует в запястье. Тянет внизу живота. Охватывает черепушку мигренью. Хочу, чтобы она прекратилась. Но боюсь исчезнуть вместе с ней.
Когда открываю глаза, понимаю, что все еще хуже: я не в гробу, а своей камере комнате в особняке дядюшки Кармайна. Медсестра рядом суетится рядом, настраивая капельницу. Крохотные, как слезы, капли струятся по трубке, стремясь к целым венам. Рядом стоит доктор Крейн. Он дает указания медсестре так, будто распоряжается сколько пуль для русской рулетки зарядить в барабан револьвера, чтобы повысить шансы на благоприятный исход. На стуле под черным экраном телевизора сидит Виктор Зсазс с выражением лица человека, который не понимает, что в его жизни пошло не так, если из профессионального киллера его окончательно понизили до няньки двум психам.
Пытаюсь понять, насколько высока вероятность того, что произошедшее ночью было сном, но по тому, как внизу тянет живот, как саднит шея и как на меня посмотрел доктор Крейн, заметив, что я проснулась — тщательно скрываемое безумие дымом поднималось из-за трещин льда, — я осознаю, что все было правдой. В том числе и его окончательное признание в том, кто он есть. Он даже дал обозначение тому, чем травил меня в Нэрроуз, а может и прямо здесь. В больнице. В машине. Всюду. Фобос. Невольно повернула голову, скосив взгляд на паука по кличке Деймос, спокойно прибывающего в своем микро-мирке террариума.
Фобос работает. Фобос работает. Фобос работает.
Когда медсестра удалилась, а Виктор выскочил на пять минут по делам, доктор Крейн вытащил из кармана пиджака прямоугольный блистер, откуда достал белую пилюлю, и протянул лекарство мне.
— Примите еще это.
Я скептически смотрела на капсулу, как если бы передо мной предстали красная и синяя пилюли, от которых зависела моя жизнь.
— Что это?
— Ваше лекарство.
— Я уже приняла свое лекарство.
— Это еще одно лекарство.
Немигающим тяжелым взглядом дала понять, что жду более детальных объяснений, не собираясь принимать ничего из рук неоднократно травившего меня социопата.
Теряя терпение, Крейн закатил глаза, но сдался.
— Это противозачаточное.
Уголок губ нервно дернулся, я еле сдержала истерический смешок, заглушив его вопросом:
— Что, боитесь ответственности?
— Не хочу, чтобы наши отношения строились на фундаменте шантажа.
Удивительно, но во мне начал вырабатываться новый инстинкт: как хищники чуют запах крови, так я научилась распознавать страх и нервозность. В том, как Крейн нетерпеливо налил воды из графина, подхватил стакан, как он озирался на дверь, говорило, насколько сильно шалят его нервы. Меня это откровенно позабавило. Я театрально поджала губы, разыгрывая из себя оскорбленную невинность.
— А что, если я не хочу принимать противозачаточное? Мое тело — мое дело, что с ним делать, включая со всем, что в него попадает. Даже если это ваш генетический материал.
— Поверьте, мисс Фальконе, вы не в том психическом состоянии, чтобы заводить детей. Не усугубляйте и без того ваше тяжелое положение.
Крейн прислонил к моим губам таблетку, но я сжала их крепче, исподлобья смотря на доктора. В конце концов его терпение подошло к концу. С глухим стуком он опустил стакан на прикроватную тумбу и схватил меня за лицо, больно сжав челюсть. Такие, как он, прекрасно знали, как насильно разжать пациенту рот — на себе я в этом убедилась в первый же день нашего знакомства, вот только сейчас не я была пленницей.
Я раскрыла рот, но только для того, чтобы закричать во все горло. Когда Крейн резко отпустил меня, я тут же выплюнула всунутую капсулу на простынь и спрятала её под одеялом. В коридоре послышался топот. Дверь отварилась, и в комнату влетел ошалелый Виктор.
— Что? Что? Что такое?! Уже поссать на пять минут нельзя выйти спокойно?
Виктор переводил взгляд с одного на другого: со смиренно сидевшей меня, сложившей руки поверх одеяла, на нервно потиравшего переносицу доктора Крейна, стоявшего на некоторой дистанции от меня, как будто не он несколько секунд пытался насильно затолкать мне в глотку противозачаточное.
— Мисс Фальконе отказывается принять еще один седативный препарат.
— У меня они уже поперек горло стоят эти таблетки. С меня достаточно.
— Недостаточно, — стараясь сохранять самообладание, нервно выдавил Крейн. — Вам нужно принять ещё оно лекарство, и вы это знаете.
Виктор продолжал таращиться на нас.
— При всем моем уважении, док, но вы на неё посмотрите, ей уже ничто не поможет.
— Я не собираюсь выслушивать оценку моего психического состояния от того, кто режет себя после каждой жертвы, — злостно прошипела я.
— Вот именно, я режу себя во имя чужой смерти, а не своей. Это разные вещи.
— Это ни черта не разные вещи.
— О господи, — прошептал очень тихо доктор Крейн, но я все равно его услышала: впервые он упоминал имя господа всуе. Никогда не думала, что такие как он, способны взывать к нему. Не отчаяние ли это?
На завтрак подали окровавленный стейк средней прожарки. Я, окружная за столом двумя психопатами, недовольно скривила губы и волком посмотрела на служанку, закончившую сервировать стол.
— Стейк? На завтрак? Серьёзно?
— Вам сейчас нужно восстанавливать кровь, — со знанием дела в потерянной крови заявил Виктор, закрепляя кристально белую салфетку на горле черной водолазки, как подобает английским аристократам. — Как никак один литр потеряли. — Он указал на меня вилкой и сделал то выражение лица, которое заменяло ему иронично приподнятые отсутствующие брови. — Кушайте-кушайте.
Злобно сжала пластмассовую вилку. Весь стол был сервирован одноразовой пластиковой посудой, за которую доктор Айсли отправила бы нас гореть в геенну огненную. Крейн молчал, с пассивной агрессией занятый завтраком, и периодически поглядывал на меня; в этом взгляде заключалась нарочитое хладнокровие, скрывавшее злость. По понятной причине. На самом деле незаметно я приняла таблетку, не горя желанием беременеть в условиях квази-итальянской войны: не в такой цирк приводить новую жизнь, обременяя ещё одно живое существо на психотравму. И говоря откровенно, я не представляла себя в роли матери, не совсем понимая, что в себе заключают такие рудиментарные понятия, как родители, мама, папа и в целом семья. Мою дражайшую мать, отдавшую меня на попечение нянькам и, если верить слухам, даже отказавшейся кормить меня грудью, вряд ли можно назвать образцом для имитации создания новой ячейки общества. Точно так же с содроганием я думала о том, что, если даже и смогу проникнуться материнскими чувствами к существу, вылезшему из моего чрева, вряд ли найду в себе силы жить без тревоги, каждый день прокручивая сотни вариантов событий, где нахожу мертвое тельце в своей постели вместо отрубленной лошадиной головы. В мафии вообще сложно умереть своей смертью. На грани исключения. Даже пообедать спокойно нельзя. Одного двоюродного дядю так и убили: официант подал ему суп, а за ним свинцовый десерт из трех всаженных в дядин затылок пуль. Если ты умираешь своей смертью, есть шанс, что об этом будут слагать легенды. Как о бабушке Хуаниты, умершей от старости, говорили так, будто она покорила горы Килиманджаро.
Но сама мысль, что сейчас, когда мой живот все ещё болезненно тянуло как при месячных, Крейн тоже испытывал толику моих страданий, изнывая от мыслей, что моё тело ему не подвластно, я испытывала злорадное облегчение.
С другой стороны… Не послужила бы эта беременность превосходным ошейником — крепким, удушающим, на короткой золотой цепочке, прикрепленной к моему браслету на левой руке — под кольцо на безымянном пальце. Пускай и тривиально, но сценарий — залететь, прийти с животом к дяде и указать пальцем на Крейна, — был не так уж плох. «Дядюшка Кармайн, это его рук, а точнее члена дела. Только не тащите его в могилу, лучше в храм под венец». И вот этот конфликт с бесконечной вереницей трупов оканчивается белым дресс-кодом: я в роскошном свадебном платье, созданном самой Донателлой Версачи, и доктор Крейн напротив под дулом пистолета, приставленным к его затылку Виктором Зсасзом, который вместе с гостями радостно кричит: «Горько!»
Невольно из-за моих стиснутых зубов вырвался смешок. Игривый. Мечтательный. А вместе с ним разыгрался и аппетит. Я зацепила пластиковой вилкой небольшой кусочек мяса и отравила его в рот — язык обожгла горячая горько-сладкая подливка из помидоров черри.
— Интернет, наверное, пестрит моими фотографиями и видеозаписями? — спросила я тем непринуждённым тоном, каким пытаются поддержать вежливую беседу за столом, где каждый мечтает поскорее откланяться.
— София занимается чисткой ютуба от вашего перфоманса, — ответил Виктор, занятый тем, что накладывал на тарелку еще мяса, — а вот и она.
София заняла центральное место за столом, где всегда восседал дядюшка. Лицо — бледное, лишённое следов косметики, под глазами пролегали тени бессонной ночи: свидетельства долгой работы за ноутбуком. Она щелкнула пальцами, и тут же перед её носом материализовался из рук служанки пластиковый стаканчик с кофе.
— И какие у нас планы на сегодня? — весело поинтересовалась я, размяв правую кисть руки, — откуда к венам тянулась прозрачная трубка от капельницы, стоявшей рядом со столом. — Может, все вместе посмотрим дораму?
Тишина.
— Не хотите дораму, можем поставить фильм. Как насчёт Ужасающего?
Тишина.
— А что случилось? Почему все такие смурные?
София, флегматично помешивая пластиковой ложечкой сливки в кофе, перевела на меня взгляд, заключавший в себе всю тяжесть, если не мира, то семьи Фальконе. Некоторое время она молчала, слышно было лишь, как ложка скребет по пластиковому дну, а Виктор усиленно чавкает.
— Рада, что ты пребываешь в приподнятом настроении, Витта, — ровным тоном отозвалась сестрица, и её веки чуть опустились, сымитировав злостный прищур. — Всегда считала, что нужно пользоваться моментом, пока он ещё есть, и наслаждаться жизнью.
Теперь молчала я.
— Сегодня ты будешь заниматься тем же, чем и все последующие дни: лечением. Ты, наверное, не в курсе, но официально ты сейчас лежишь в городской больнице, откуда тебя чуть позже должны госпитализировать в Аркхем, где ты проведёшь месяц на интенсивной терапии. Знаешь, стандартная процедура для тех, кто публично режет себе вены. — Она сделала два медленных глотка, не спеша продолжить. Вероятно, чтобы я переварила вместо завтрака эту новость. — Но мы подумали, зачем тебе ехать в Аркхем, когда Аркхем может приехать к тебе.
Виктор прыснул от смеха. Доктор Крейн, заключавший в себе весь Аркхем, остался безучастен к этой реплике, лишь молча нарезал на ровные дольки мясо.
София собрала волосы в низкий хвост и коротко зевнула.
— Так что, Витта, занимайся своим здоровьем.
— А суд?
— Перенесен. Но ты к нему больше никакого отношения не имеешь.
Сразу бы так.
Настроение поднялось, как воздушный шарик в небо. Я адресовала победную улыбку Крейну, едва сдерживая порыв запрыгать на стуле, оттого что добилось наконец своего.
На мои игривые гляделки он ответил неприступным выражением лица, отчего я не удержалась, скинула с правой ноги тапочек и обнаженной стопой провела по его ноге, поднимаясь выше к коленке. Единственное изменение с его стороны — шумный вдох и едва заметный прищур. Откинувшись на спинку стула, для больше удобства, я пошла ва-банк и стремительно переместила ногу к его паху. Крейн сжал бедра, попытавшись остановить мои движения. Его невозмутимое выражение лица ничем не выдавало мою маленькую потеху. Мы сидели напротив друг друга совсем как несколько месяцев назад, когда я, лишенная голоса, даже в самом извращенном сценарии не представляла, куда заведут сеансы психотерапии, давшие мне не только силу голоса.
Тогда милый доктор пребывал в поместье в качестве гостя, даже посмевшего угрожать Кармайну, но сейчас он как никогда был близок к статусу пленника, совсем как я полгода назад в его квартире в Нэрроуз. И от моего голоса, который он же мне и даровал, зависело, чем закончится его день: постелью или могилой.
Я выразительно перевела взгляд на Виктора, поджав губы, как ребенок, которому отказали купить желанную игрушку, а затем слегка приоткрыла рот, будто готовилась сказать что-то важное, и в этот момент Крейн разжал бедра, позволив мне надавить на свой пах.
Предложение все-таки сорвалось с моих уст:
— А я слышала, что для восстановления крови пациентам дают шоколад. На десерт ведь будет шоколадный торт?
Помнится, я слышала еще один слух, что доктор Айсли, получившая в сети прозвище Ядовитый плющ, разработала некий наркотик, основанный на феромонах, способный приворожить к себе любого. Хотела бы я заполучить себе один экземплярчик.
Дни тянулись бесконечно и нудно, как школьный урок перед короткой переменкой. Когда я узнала, что Крейн будет курировать мое лечение, я представляла совместные часы несколько иначе: в них не вписывался Виктор Зсазс, который на полном серьезе не оставлял нас в покое. Большую часть времени меня погружали в медикаментозный сон — сейчас моя кровь состояла из гремучего коктейля транквилизаторов и антипсихотиков: тело, вялое, как у изношенной тряпичной куклы, передвигалось больше по инерции, чем по желанию. В редкие часы бодрствования я ела, перекидывалась дежурными фразами о своем состоянии, а когда эффект от таблеток спадал ближе к вечеру, заставляла смотреть фильмы ужасов. Двух-трех часов как раз хватало, прежде чем следующая доза обманчивого покоя подействует на каждую нервную клетку.
Но даже во время просмотра слэшеров, боди-хорров и прочих скримеров Виктор в буквальном смысле сидел между нами на моей разобранной постели: единственное позволительное взаимодействие — касание пальцев, когда мы тянулись за попкорном в миске, пристроенной на коленях Виктора.
— Наверное, не каждый день выпадает радость оказаться в постели сразу с двумя своими пациентами, — отшутилась я, пытаясь немного разбавить обстановку. Ни страха, ни тревоги я не ощущала.
— Даже меня к такому жизнь не готовила, — подхватил мысль Виктор, вытянув ноги и нажав на кнопку плей.
Весь киносеанс меня обуревали такие противоречащие ощущения, как злость, усталость, сонливость, волнение и чуточку радость. Чаще всего я предпочитала смотреть фильмы и сериалы в одиночестве, чтобы никто не отвлекал меня от полного погружения, и Виктор, полный нетерпения, постоянно задающий спойлерные вопросы, лишь утверждал мою позицию. Изредка он отлучался, чтобы ответить на звонок, принести еще вкусняшек и, как я понимаю, отлить. В один из таких моментов я обернулась к Крейну, когда наши пальцы вновь встретились в миске попкорна.
— Можете не бояться, я выпила особую таблетку, — заявила я между первой и второй горстью сладкого попкорна, вновь переведя отстранённый взгляд на развернувшуюся кровавую резню на экране: нож убийцы мягко вошел в живот жертвы и взлетел ввысь, распарывая до самой грудной клетки.
— Мисс Фальконе, вы серьезно считаете, что меня испугала ваша гипотетическая беременность?
В голосе сквозила разочарованность, отразившаяся в снисходительной недоброй улыбке.
— Со стороны именно так это и выглядело.
— Можете не сомневаться, это было профессиональное беспокойство врача о своей пациентке.
— Несколько ночей назад вы не особо тревожились о том, что у меня могут разойтись швы во время секса. А я между прочим порезала вены, чтобы защитить вас.
Любовно погладила бинты, аккуратно опоясывающие мое запястье: швы все еще не сняты, и без обезболивающего я ощущала это инородное присутствие почти так же остро, как лезвие, вспоровшее кожу.
Тяжелый вздох со стороны Крейна. Поза говорила о его расслабленности — слишком естественной для человека в его положении.
— У вас противоестественное понятие защиты.
— Лучшая защита — это нападение. — Я выкинула вперед руку, совсем как человек паук, но вместо паутины, но одеяло упал попкорн.
— Нападение на саму себя?
Наконец он соизволил окинуть меня взглядом, красноречиво остановившись на забинтованном запястье.
— Именно. Выставив себя жертвой на своих условиях, я переиграла и уничтожила своих противников.
Крейн разочарованно покачал головой.
— Знаете, Виттория, в самом слове «жертва» уже заключен оттенок беспомощности и вины. Когда в таких словах, как преступник и убийца заключена сила. Это законы природы. Вы должны перестать не только выставлять, но и считать себя жертвой, если хотите обрести настоящую власть и силу.
— Вы сейчас проводите мне сеанс психотерапии?
— Именно для этого меня здесь и держат.
— А я думала для того, чтобы закопать вас по дворе, прямо под гортензиями, на тот случай, если выяснится, что фотографии не монтаж. — Веселье неестественным приступом разлилось по телу, как тепло — как если бы я вернулась в уют и тепло после морозной свежести январской прогулки.
Виктор все не возвращался. И Крейн к моей неожиданности подобрался ближе, перейдя на таинственный шепот, заставляющий вслушиваться в каждое слово.
— Знаете, Виттория, нет ничего удивительного в том, что вы избрали подобного рода фильмы в качестве марафона на всю неделю. Такой жанр, как ужасы, по-своему имеет терапевтический эффект.
— Каким же образом? — Заинтригованно выгнула бровь. Даже попкорн бросила обратно в миску, чтобы хруст не мешал внемлить каждому слову.
— Когда мы испытываем страх, наш организм запускает первобытную формулу: беги или сражайся, — промолвил Крейн, окончательно развернувшись ко мне лицом. — Именно эта формула запускает сложную химическую реакцию, способную помочь выжить в угрожающей ситуации: адреналин, эндорфины, дофамин, серотонин, окситоцин и другие гормоны наполняют ваш мозг, — Крейн коснулся моего виска пальцами, как дулом пистолета, оставляющим поцелуй перед роковым нажатием курка; от неожиданности этого действия я рефлекторно попыталась отстраниться, на его пальцы скользнули вниз, вдоль скулы, очерчивая мое лицо, а затем доктор продолжил: — и тело. Не поверите, но парадокс состоит в том, что те же химические агенты поступают в кровь и во время позитивных переживаний, например, когда мы счастливы, взволнованы или удивлены. Все дело в контексте.
Мимолетный взгляд на экран, где жертве тесаком отпиливали голову; во все стороны фонтанировала бутафорская кровь.
— Одно дело, когда существует реальная угроза жизни, но другое, когда человек осознает, что находится в безопасности и получает выгоду от острых ощущений. Зачем еще людям добровольно ходить на хоррор-квесты?
На подобные хоррор-квесты добровольно я позволяла отвозить себя в Архкэм.
— Бояться полезно, — продолжил Крейн, наклонившись к моему лицу так, что я ощущала его теплое дыхание на своих губах. — Если вы окружите себя комфортной средой, лишенной переживаний и эмоций — будь то положительных или негативных, — вы начнете чахнуть, как растение без воды. Страх шел рука об руку с человеком весь его эволюционный путь. Мы — потомки авантюристов, искателей приключений, воинов и убийц — заперли себя в комфортабельные стены, добровольно лишившись адреналина. Большую часть своего исторического существования наши предки сражались с хищниками и врагами.
Неожиданно пальцы доброго доктора под его жестокие слова мягко сомкнулись на моей шее; на этот раз под рукой у меня не было ни лезвия, ни ножа, ни иного оружия, чтобы оказать сопротивления. Мой голос подвел меня, исчезнув, как спугнутая шорохом ветки лань. Но Крейн лишь заставил меня повернуть голову к экрану, чтобы взгляд мой упал на то, как кухонный нож удар за ударом входит в податливое тело очередной соседской девчонки — образ банальный, но излюбленный режиссёрами нулевых.
— И вот мы смотрим фильм про очередного зловещего потрошителя: частота сердечных сокращений увеличивается, — ослабив хватку, Крейн невесомо провел по пульсирующей жилке на шее, точно доктор примеряющийся к вене, чтобы взять кровь, — кровяное давление растет, — рука опустилась ниже к плечу, смазано скользнула, как кисть художника, вдоль груди, там где трепетало сердце, — сердце готово выпрыгнуть из груди, — накрыла мою ладонь, сжав поледеневшие пальцы, — ладони потеют, а кожа покрывается мурашками… — Крейн вновь скользнул по коже вдоль руки, действительно мгновенно покрывшейся мурашками, вверх к локтю, плечу. — Но при этом фронтальная доля головного мозга, которая отвечает за интеллектуальную деятельность, говорит: глупышка, ты в полной безопасности. — Теперь его рука легла на мою голову, на затылок, зарывшись в слегка влажные после душа волосы. — И эта ситуация безопасного риска возносит вас на пик блаженства недостаточного, но близкого к оргазму, — от мысли, что вы контролируете ситуацию.
— Я и так контролирую ситуацию, — шиплю я, сжав бедра — между ними горячо и влажно. Совсем как дыхание Крейна, опаляющее мою щеку.
Самодовольный смешок. Продолжая массировать мой загривок, доктор Крейн притянул меня за волосы чуть ближе.
— Ах да, это не реальность, а просто актерская игра, спецэффекты и режиссура. Эта дистанция между реальной жизнью и вымышленным сюжетом позволяет вам получать удовольствие от страха, оставаясь в комфортной зоне. Но что, если бы вы увидели снафф-фильм, выдаваемый за поставку? Вы бы почувствовали разницу? Вскройся правда, как ваши вены, ваш организм, ваша психика среагировали бы иначе? Вы уверены, что контролируете реакцию на страх? Что способы справляться с переживаниями?
Крейн подхватил несколько разбухших зёрен кукурузы и прижал их к моим губам, я разжала рот и скользнула языком не столько по сладости, сколько по подушечкам чужих пальцев.
— Верно, встреча с вампирами, мертвецами и оборотнями ни способна нанести вам урон в отличие от бесконечного будничного страха утраты близких, риска потери работы, наступления бедности или внезапной тяжелой болезни… Но что, если прямо сейчас, пока вы смотрите, как убийца вытаскивает кишки из своей жертвы, пока громкий звук не дает слышать постороннего шума, преступники расстреливают охрану дома вашего многоуважаемого дяди? Что если они выламывают двери?
Улыбка на лице Крейна неестественно расширилась, будто нанесенная скальпелем безумного хирурга. Доктор бережно убрал крошки с уголков моих губ.
Уже поднимаются по лестнице, перерезая горло прислуге, застреливая Виктор Зсасза прямо в голову, подходят к этой двери и отсчитывает до трех. Раз, — он вытянул три пальца, один согнул, — два, — невольно перевела взгляд на дверь, не в силах сглотнуть, — три, — прошептал Крейн, задев губами ушную раковину; мое оцепеневшее тело — одна сплошная рана, начиненная вместо ножей мурашками.
Ничего не произошло. Никто не ворвался в комнату. Из динамика доносился рев бензопилы и смутные крики. Крейн шумно выдохнул, его горячее, как сирокко, дыхание опалило похолодевшую кожу.
— Смотрите внимательно, Виттория, свой фильм, ведь ужас прямого действия вытесняет отвлеченные и абстрактные переживания. Подготовьте свою психику и нервную систему как следует, чтобы не думать о том, что среди вас может находиться серийный убийца, маньяк, который в любой иной ситуации точно так же, как Потрошитель на экране, мог бы вытаскивать ваши внутренности.
Дверь открылась. Я вздрогнула всем телом. Крейн оперативно отстранился от меня. Не знаю, успел ли Виктор что-то заметить, он залез на кровать и, растолкав нас локтями, протиснулся между нашими телами, как река между двумя берегами.
— Теперь вы видите, как много полезного в том, чего люди страшатся, — нарочито официальным безынтересным тоном заключил Крейн, будто до этого мы вели такую же отвлеченную беседу, едва не доведшую меня одновременно и до оргазма, и до панической атаки. — Людей объединяет совместно пережитый негативный эмоциональный опыт. Страсть к мрачному и страшному помогает лучше понять, что значит быть живым. Сталкивает вас с глубинными страхами и тревогами, чтобы помочь осознать и осмыслить их.
— Вот только достоверности ноль, — цокнул языком, как кнутом, Виктор, кивком головы указывая на экран. — Неправильно тело разделывает. Дилетанты.
Новая упаковка попкорна снова устроилась на его коленях. Осознание того, что пальцы, неоднократно разделывавшие чью-то плоть, трогавшие внутренности жертв, руки, омытые не одним литром крови, прикасались к тому же попкорну, который я отравляла в рот одной кукурузной за другой, не вызывало во мне отвращения. Насколько деформировалось мое понятие нормального, а психика, закалённая ужасами не экранными, перестала реагировать на раздражители. Эти же руки учили меня, как правильно использовать нож и в какие места бить, чтобы противник не умер или напротив мгновенно истек кровью.
Бедра, мисс Фальконе, и паховая зона у мужчины, если не хотите никого убить. И яремная вена, вот здесь на шее — тридцать секунд, и ни одной скорой не успеть вернуть душу туда, где ей не место.
Крейн прав. Фобос работает. Фобос работает.
Грустная правда состояла в том, что сюжет фильма не был мне знаком, как и его название; не я выбирала, что смотреть сегодня, отчего все больше сомнений охватывало мой разум вокруг вопроса, действительно ли мы, наслаждаясь сладким попкорном, смотрели постановочное массовое убийство в запертом доме, а не реальную казнь на потеху садистам. А самое главное — насколько отличалось мое мироощущение от возможности подобной правды. Картина не имела логичного сюжета и больше напоминала бессвязную документалку с любительской съемкой. Единственное, чем я оправдывала отсутствие реакции — тошноту, учащенное сердцебиение и сковывающий ужас — слова Виктора о дилетантски проделанной работе. Возможно, я просто себя успокаивала.
— Я готова продолжить терапию, — голос прозвучал сипло, не так уверенно, как хотелось бы, мне пришлось прочистить горло, чтобы продолжить, и запустить руку в попкорн, дабы унять дрожь. — Терапию, с которой мы начали.
Я попыталась наклонить голову так, чтобы увидеть Крейна из-за силуэта Виктора. В это время рука Джонатана тоже потянулась за попкорном.
— Я ведь все еще не преодолела страх замкнутых пространств и крови.
Вот и все. Билет в один конец заказан. Пути назад нет. Душу обратно не вернуть, когда подпись поставлена. В ответ я не получаю ни слов, ни взгляда, зато чувствую, как закрепляется сделка: ведь Крейн сжимает мои пальцы, укрытые пластиковой миской от посторонних глаз.
тюрьмы особняка Фальконе! Нас поджидало такси. Я нырнула в тепло салона на заднее сиденье, Харли — за мной. Как только дверь закрылась, она стянула с себя маску и подмигнула мне.
— Люди любят все усложнять, да? А на деле самое простое решение — самое верное.
— Ты ведь понимаешь, что у тебя будут проблемы?
— У меня? — ошалело воскликнула Харли, указав на себя растопыренными пальцами. — Дорогуша, ты и представить не можешь, какую неприкосновенность дает статус женщины Джокера. Думаешь, мне есть дело до того, что на меня обозлится еще один мафиози? Пф! — Она громко фыркнула и, запрокинув голову, зловеще захохотала. Однако уже через несколько секунд резко успокоилась и с самым серьезным видом вновь запустила руку в волшебную сумочку, откуда извлекла повседневную одежду: на колени мне упала джинсовая куртка, клетчатые штаны, растянутая красная майка с надписью «Kill Batman».
— Давай-давай, переодевайся, дорогуша, у нас с тобой на сегодня плотный график.
— Боюсь спрашивать, что ты подразумеваешь под плотным графиком.
— А ты не бойся! Твой тренинг для начинающих преступников! И вот первое правило: хочешь получить информацию, даже если это ответ на банальный вопрос — который час, используй правило трех «за»: запугивание, заточка и завтрак!
Скосила взгляд на водителя — тот не отрывался от дороги, немой и безучастный. Запоздало догадалась, что он — один из миньонов, а такси вовсе не такси. Тем временем Харли бесцеремонно скинула халат, надетый на голое тело, если не считать нижнего белья, закинула ноги на переднее сиденье и принялась натягивать джинсовые шорты. При этом она забавно высунула кончик языка и зажмурила один глаз, издавая кряхтящие звуки, будто тащила неподъемный груз.
Пришлось последовать её примеру. Пожала плечами и скинула халат. Обувь Харли достала, перегнувшись через спинку переднего сиденья: четыре разных по цвету и размеру кроссовок. Мне достался розовый и салатовый, последний сильно жал левую ногу, но я вовремя рассудила, что жаловаться — грех. Особенно, когда тебя во второй раз похищает женщина Джокера.
— Откуда ты знала, что Крейна сегодня не будет с нами?
— Возможно, это я маленько создала внештатную ситуацию на пробу, из-за которой твоему доку на часик пришлось покинуть одну психушку ради другой, - таинственно ответила Харли, почти соединив кончики указательного и большого пальцев.
За боковым затемненным стеклом мелькал антураж дневного Готэма, типичный для любого другого американского горда: одни праздно прогуливались, вооруженные стаканчиками Старбакс, другие спешили, не глядя вокруг. Машина нырнула к жилым высоткам, ограждёнными шлагбаумом и частной охранной системой. Харли вновь высунулась вперед, назвалась чужим именем и сказала позвонить в 412 квартиру третьего дома, уверив, что нас ожидают. Через несколько минут нас пропустили.
Во внутреннем дворе молодежь играла на огороженной площадке в баскетбол. Несколько мамочек прогуливались с колясками. Подобное место казалось островком спокойствия в океане хаоса.
— Идешь со мной? — спросила Харли, захлопнув дверь.
Я скрестила руки в защитной реакции.
— К кому?
— Как к кому? К Селине за твоими, точнее теперь за моими деньгами!
— Я, пожалуй, воздухом подышу, и так целую неделю взаперти сидела.
Харли пожала плечами, мол, как хочешь, и вприпрыжку, как ребенок, радующийся наступившему Рождеству, который сулил ей долгожданные подарки, поскакала к парадной дома. По правде говоря, я ожидала несколько иной антураж района, где пряталась знаменитая воровка: точно не монолитную многоэтажку, если мне не изменили способности к подсчётам, в тридцать этажей в окружении детских площадок и тихой размеренной жизни. Присев на бордюр и запрокинув голову до легкого головокружения, я пыталась прикинуть на каком этаже живет Селина. Наверняка на последних, профдеформация вряд ли позволила бы ей выбрать высоту, доступную для воришек. С другой стороны настоящего профи, как саму Кошку, не способна остановить даже высота птичьего полёта.
Последний разговор с Бэтменом поселил в моем сердце небольшой, но тяжелый камушек, царапающий душу страхом правды. Сейчас бы я не решилась посмотреть в глаза Селины и не задать мучающий меня вопрос, с которого она ловко соскочит, как с подоконника обворованной комнаты, вероятно, поставив точку в наших редких взаимодействиях.
Харли выскочила на улицу через полчаса. Я не стала спрашивать, сколько именно она взяла с моего банковского счета, обосновавшегося в квартире у Селины, но спортивную сумку та вынесла увесистую. И сверкая солнцезащитными очками, украшенными стразами, такими же яркими, как её предвкушающая улыбка, взяла меня под локоть.
— Итак… — протянула я, намекая, что самое время поделиться следующим пунктом нашего тренинга для начинающих преступников.
— Деньги мы получили, теперь самое время шоппинга, — объявила Харли и, загибая пальцы, принялась перечислять: — Нам необходимо приобрести оружие, самый минимальный арсенал, ну знаешь, парочку винтовок, гранатометы, взрывчатку, пистолеты, ножи, ножи, ножи, — экспрессивно повторила мой коуч по преступным делам, — усыпляющий газ, новые шмотки, туфли под новые платья, тональник, а то ты выглядишь как жертва дефицита витамина D, расслабляющие пазлы, что-нибудь сладенького и конечно же кофеварку!
Я пыталась собрать в целое, как недавно упомянутые пззлы, каким образом взаимосвязаны все эти вещи, но, взглянув на ухмыляющееся лицо, поняла, что Харли заставит меня применить правила трех «за», чтобы добиться полноценного ответа.
В этот раз машина высадила нас в Истлэнде, репутация этого района не отличалось злободневной преступностью Нэрроуза, что означало, что убивали и грабили здесь не на каждом шагу, а за каждым углом. Как неугомонный волшебный кролик, Харли увлекла меня в ряды блошиного рынка, как в кроличью нору, соединяющую реальный мир с миром чудес: на открытых прилавках здесь можно было найти коллекцию старых кассет группы Queen, хипповские юбки и японские сабо. Заметив блестящее ожерелье, откровенную подделку из пластика, Харли пришла в детский восторг и ловко стащила вещицу с прилавка, пока продавщица скрупулёзно отсчитывала гору центов, вываленных покупателем из старого замасленного пакета.
— Знаешь, какой идеальный способ начать новую жизнь с нового дня? — Развернувшись задом наперед, Харли не переставала шагать; под ловкими движениями ожерелье сомкнулось вокруг ее шеи.
Заинтригованным выражением лица дала понять, что внимательно слушаю.
— С сэндвича с яйцом! Идем! Я знаю отличное местечко!
Подвальное помещение, над которым на флюгере качалась блеклая старая табличка «У Тома», представляло собой унылое зрелище старого английского паба с щербатыми стаканами и ветхими столиками. Играл старомодный инди-рок, в котором с первых нот угадывался Twenty one pilots. Харли заказала нам по два сэндвича и кружку крепкого ирландского пива, но бармен — высокий, рыжий, татуированный и шрамированный, — перекатывая зубочистку между вставных золотых зубов, пробасил:
— Ты никогда не платишь за выпивку, Харли.
— Да брось, Том, — Харли растянулась на барной стойке всем корпусом, опустив подбородок на столешницу и состроив щенячье выражение лица, — не будь такой букой, подумаешь задолжала парочку центов! Обещала же, что потом занесу!
— Эта парочка центов перевалила уже за пятизначное долларовое число, — покачал головой дородный мужчина по имени Том; вытащив зубочистку, он воткнул её в ткань собственного жилета.
— И мы его сейчас погасим! Честно-честно! Гляди, что я принесла! — Харли похлопала по спортивной сумке на плече, широкая чеширская улыбка застыла на её лице, несколько мгновений ничего не происходило, но затем бармен кивком головы указал на подсобку.
Мы прошли сквозь деревянные шторы, запах алкогольных напитков сменился металлическим душком, и Харли потерла руки, как голодный посетитель ресторанчика, дорвавшийся до вкусно пахнущих блюд. А блюда так и изобиловали: на стенах висели автоматы, пистолеты, арбалеты и те самые «ножи, ножи, ножи». Такое количество оружия встретишь разве что в боевиках.
Из кармана шорт Харли извлекла сложенный в несколько слоев виш-лист, который передала Тому, тот, пригладив щетинистый подбородок, кивнул и скрылся в еще одной подсобке. От скуки я прохаживалась мимо витрин и любовно поглаживала огнестрельное оружие. Ружья, винтовки, пистолеты. Гладкое, холодное, твердое. Отличие каждых я знала благодаря урокам Виктора. Малокалиберная винтовка Hatsan серии Syn знакомо легла в руки; ощутив приятную тяжесть, я сквозь прицел осматривала остальной товар, пока не остановилась тонким крестом на Харли, вынимавшей из спортивной сумки толстенные пачки денег.
— Что-нибудь присмотрела на вечеринку?
Я нажала на курок, сработавший впустую, сняла винтовку с плеча, Харли обмахивалась сложенными в веер сотками — в подсобке и правда стояла духота: под потолком висел сломанный кондиционер, издававший предсмертные старческие хрипы.
— Бери все, что душа пожелает. Мы ведь твои деньги тратим на минуточку.
И то верно.
Когда Том вернулся, Харли положила на прилавок приглянувшуюся мне виновтку, несколько ножей, гранаты, усыпляющий и слезоточивый газ. Мужчина заверил, что основной заказ подвезут завтра утром, а затем рассчитал нас. Во все глаза я наблюдала как стопки долларов, одна за другой качают на прилавок, с прилавка в детектор банкнот, а оттуда в сейф — в зеленые высотки.
— Деньги на бочку, деньги на бочку!
На жёрдочке, подвешенной под потолок у кассы, зловеще нахохлившись, подпрыгивал белый попугай — какаду.
— Сколько он стоит? — спросила я.
— Том-младший не продается, — заверил мужчина, на что Харли обиженно надулась, развернулась к попугаю и засвистела птичью трель. Том-младший заинтригованно поднял крылья, заметался на месте и вспорхнул, чтобы перелететь на плечо своего хозяина.
— Сколько слов он знает? — уже поинтересовалась Харли, пряча за пояс шорт купленные ножи. Мне в руки она вложила несколько гранат, как будто те были безобидными фруктами.
— Сколько посчитает нужным, — холодным тоном известил нас Том.
— А сколько ты считаешь нужным получить за него? — Последний нож Харли недвусмысленно воткнула в прилавок и взметнула игриво бровями.
— Сказал же: не продается. — Том красноречиво пригладил рукоятку пистолета, торчащего из-за пояса его спортивных брюк.
— Сказала же: хочу купить его.
Я флегматично переводила взгляд с двух преступников, готовых на полном серьезе вступить в схватку из-за попугая. А все из-за моего праздного вопроса. С другой стороны — какаду классные, почему бы ради них и не устроить перестрелку?
— Сказал же, Харли, попугай не продается.
— Окей, не хочешь продавать, я уважаю твою позицию, отдай его просто так.
— Ты издеваешься?
— Знаешь, что с тобой сделает Джокер, когда узнает, что ты отказал мне в просьбе? — В голосе Харли прорезались угрожающие свинцовые нотки; она прищурила глаза, вокруг которых из-за толстого слоя пудры, образовались морщинки, и встряхнула по привычке головой так, чтобы с двух сторон зазвенели бубенцы, отсутствующие сейчас. — Не знаешь, потому что раньше, чем до тебя доберется мистер Джей, эта дамочка сделает мне омлет по своему фирменному рецепту.
Кивком головы Харли указала на меня. Я едва не поперхнулась воздухом.
— О, дорогой, ты не узнал её?
Харли обвела меня рукой, как рекламный агент, представляющий горячую новинку.
— Известная серийная убийца, недавно сбежавшая из Аркхэма. Любительница вкусно поесть. Знаешь, в чем её фишка? Она знает сотни тысяч рецептов из яиц! Вкуснейшие рецепты! Лично пробовала! Такие рулетики вкусные запекает, просто пальчики оближешь! — простонала в голос Харли, молитвенно сцепив ладошки и запрокинув голову, всем своим видом демонстрируя чистейший экстаз. Однако улыбка быстро стерлась с её лица, как ошибка ластиком, а голос вновь посуровел: — Проблема для тебя состоит в том, что она использует не те яйца, что продаются в магазинах.
Красноречиво Харли опустила взгляд на пах мужчины и выгнула очерченную черным карандашом бровь. С лица того сразу же сошли все краски. Пускай и запоздало, я вошла в игру и шумно облизнула губы и глубоко вдохнула, точно принюхивалась к ингредиентам, маячившим перед моими голодными глазами.
— А ты нам сэндвичи так и не принес, она голодная, — так между прочим заметила Харли, важно подняв указательный палец.
— Да пошла ты, Квинн, — чертыхнулся Том, прицепил на лапку какаду небольшую цепочку, а другой конец передал радостно захлопавшей в ладоши клоунессе.
Том-младший опустился на плечо Харли и вновь провозгласил «Деньги на бочку».
— Зачем нам попугай? — шепнула я, открывая дверь, чтобы пропустить главного суетолога Готэма к шуму блошиного рынка.
— Как зачем, научим его гадким прозвищам для наших мужиков, — хихикнула Харли. — Урок номер два. Хочешь чтобы тебя уважали, заставь их бояться, покажи, что шутки с тобой плохи!
— Правило номер двадцать семь: никогда не оплачивай федеральных налогов, поддерживай только теневую экономику, — продолжала наставлять Харли. Мы брели вдоль торговых рядов гипермаркета. На плече у меня сидел Брюс, так я предложила окрестить попугая в честь небезызвестного Брюса Уйэна, отчего Квинн пришла в большой восторг, а затем всю дорогу пыталась научить его фразочкам вроде: «Я — бэтмен», «Крейн — говнюк», «Джокер — милашка».
— Если честно, хотела бы я быть, такой как ты, — призналась я, толкая тележку вперед, куда Харли закидывала сладкие батончики.
— Такой как я быть невозможно, — важно заметила Харли, подняв указательный палец вверх, и протянула, понизив голос до мышиного писка: — Чтобы хоть капельку приблизиться ко мне, нужно закончить медицинский, стать психиатром, поработать в психушке, — она обернулась ко мне, мечтательно приложила руку к сердцу и прикусила губу: — влюбиться в пациента, потом вытащить его из психушки, — эмоционально жестикулируя, Харли продемонстрировала этот процесс на кукурузных хлопьях, — стать преступницей, потерять свою любовь из-за проклятущего Бэтмена, ускользнуть от этого самого Бэтмена, а затем оказаться в гипермаркете посреди дня с племянницей главы мафиозного клана, пытаясь втолковать ей, что грейпфрутовый сок не сочетается с шоколадным кексами.
Харли отняла из моих рук упаковку упомянутого сока и с отвращением на лице поставила его обратно на полку. А я прикинула насколько сильно отличается мой послужной список от списка Харли Квинн. Если задуматься, в нем были как минимум два важных столпа, на которых держалось безумие — влюбиться в социопата и Аркхэм. Пока я витала в облаках, юркая чужая рука засунула в карманы моей джинсовой куртки горсть конфет. Я устремила к преступнице непонимающий взгляд, на её гуттаперчевую улыбку, из-за которой вырывалось тихое хихиканье.
— Зачем воровать леденцы, когда мы можем себе позволить их купить? — негодовала я. В сумке, перекинутой через плечо клоунессы, таилось столько денег, что мы могли бы позволить себе купить частный самолет и улететь из пасмурного Готэма в солнечную Филадельфию.
— Как зачем? Запоминай и мотай на ус, Витта, ни один уважающий преступный воротила никогда не задается вопросом — зачем. Он просто берет то, что считает нужным. Потому что может себе это позволить. Во имя адреналина, власти и святого веселья.
— Но разве это не странно, что мы платим бандитам за оружие баснословные деньги, но воруем леденцы из супермаркета? — не унималась я.
— Абсолютно нормально! — едва не прорычав от моей глупости, заверила Харли. Она перехватила управление тележкой в свои ловкие ручонки и толкнула меня бедрами вперед. — Мы платим крупные счета, но воруем по мелочи. Давай залезай.
Признаться я никогда не каталась в тележке, меня переполнило детским азартом, подтолкнувшим беспрекословно выполнить приказ, предложение, просьбу — так ли важно? Не с первой попытки мне удалось забраться в тележку, где лежало множество разноцветных упаковок: чипсы, сладкая кукуруза, лимонад. Брюс-младший перепорхнул с моего плеча на прутья. Возле кассы, скрестив руки, нас поджидал охранник, своим видом не внушающий страха потенциальным воришкам. С другой стороны, если бы даже дорогу нам заграждал сам Майк Тайсен, сомневаюсь, что Харли это бы остановило. Она разогналась и на полной скорости понеслась прямиком на мужчину. Его вытянутое от удивления лицо — последнее, что я запомнила, прежде чем он отпрыгнул в сторону, а мы под крики Брюса «Я Бэтмен» протаранили рекламный щит и вырвались на свежий воздух, сквозь автоматически открывшиеся двери.
Невольно из моей груди вырывался радостный вопль, я вытянула руку, подбадривая Харли не сбавлять скорость и прищурила глаза от непривычно слепящего солнца.
цирка акта заседания. Красноречиво прохожу мимо.
— Иди домой, Витта.
Игнорирую. София идет следом.
— Серьезно, Витта, для твоего же психического блага. Виктор отвезет тебя домой.
Продолжаю игнорировать и широким шагом направляюсь к залу, куда все больше стягиваются шахматные фигуры всех мастей: журналисты, телохранители, конвоиры, адвокаты и множество других фигур, точное обозначения которым я не могу дать. Меня распирает смехом, оттого какими взглядами и пересудами, едва похожими на шепот, меня провожают. Занимаю прежнее место. София садится рядом со мной и шипит: «Я предупреждала». Все на своих местах за исключением дядюшки Кармайна и доктора Крейна — шахматной фигуры, которую вывели из игры так же, как и меня. Но разве выведенной из строя фигуре мешает что-то следить за окончанием партии?
К тому же мне доставляло немалое удовольствие видеть, как адвокаты Марони стучат мафиози по плечу и указывают в мою сторону, а тот в свою очередь, прищурив подслеповатые глаза, пытается понять, не подводит ли его зрение.
Представление началось. По похожему сценарию. Чернокожий судья занял центральную трибуну и, предупредив каждую из сторон об ответственности в случае лжесвидетельствования или иных нарушений — красноречивый взгляд в мою сторону, — призвал приступить к прениям.
Если верить настенным часам, процесс длился час: допрашивались Бобель и Мобель — сначала вопросы задавал Харви Дент, а затем адвокат Марони, на этот раз выступал другой мужчина, более степенный и вежливый. Стоило адвокату закончить, как у Дента вновь возникали возражения, не уступающие количеству вопросов. В том числе о том, что Пугало вовсе не Пугало и тому есть веские доказательства. Я вся обратилась во внимание, заинтригованно выгнув бровь. Удиви меня, мистер я борюсь за правду, правду и только правду.
Харви Дент, необычайно занятый своей пламенной разоблачительной речью, не обратил внимание, как судебный пристав покинул свое место и приблизился к судейской трибуне, подле которой выступал прокурор. Ни выражение лица пристава, ни его расслабленная походка не предвещали никакой беды. Я заподозрила нечто неладное, только когда он запустил руку в карман и вытащил небольшую банку, от которой очень аккуратно открутил крышку. В этот момент Дент повернулся к публике, и жидкость, которую пристав плеснул в прокурора, попала не на все лицо, а лишь на половину.
Неистовый вопль заполнил зал. Я инстинктивно подскочила с места, как и десятки репортеров, свидетелей и прочих зрительных лиц.
Лицо. Лицо Харви Дента в буквальном смысле сползало с его черепа. В бесконечной агонии мужчина метался по залу, не переставая истошно кричать, а затем упал на колени и схватился за лицо, но завопил ещё сильнее, одернув руку, коснувшуюся кислоты — разъедать начало и её.
В зале поднялась паника. Кто-то в ужасе выбегал из зала, кто-то — в особенности репортеры — напротив ломанулись к Денту, спеша запечатлеть каждый момент страшной агонии. Трое других приставов скрутили напавшего и повалили его на пол. В зале стоял смрад — тошнотворная смесь разъеденной плоти с явственным химическим душком. Меня тянули назад. Не в силах оторвать взгляда от Дента, от его выпирающих черепных костей из-за тонкого слоя мяса, от его выпученного белесого глаза в пустоте исчезнувшего века, я буквально приросла к месту. Один кадр — толпа скрыла Дента. Второй кадр — двери скрыли толпу. Третий кадр — забор скрыл зал суда.
София тянула меня за руку до самой машины. Очнулась я от хлопка дверцы и заскрипевших по асфальту шинам.
Я повернулась к Софии так, как Дент минутой ранее повернулся к своему убийце.
На лице — штиль. Ни паники. Ни испуга. Только отвращение — сморщенный нос, поджатые губы, сведённые брови — точно ей под нос сунули нечистоты.
Дент не был плохим человеком и не сделал мне лично ничего плохого. Да и городу навряд ли. Но дядя ясно дал понять, что весь город — наш враг. Есть лишь Фальконе и все остальные. Есть царь и его поданные. А Дент, воплощение закона, неподкупности и стойкости своим принципам, послужил ярким примером всему Готэму: мы можем на глазах у всего мира убить окружного прокурора, и нам за это ничего не будет.
Невольно я задалась вопросом, каков сценарий смерти написан для Джонатана Крейна. Что с ним планирует сделать дядя? Дента он убил в зале суда. А Крейна повесит прямо в его кабинете, оставив записку о профессиональном выгорании?
Я отвернулась к боковому стеклу и увидела в его отражении очередное безразличное к чужой смерти лицо.
***
Следующих два блеклых дня слились с предыдущими сонными буднями. Жизнь моя превратилась в пластинку, поставленную на бесконечный повтор. Сон, прием пищи, лечение, пустые разговоры, фоном мелькающие события на прямоугольном экране, заменившем мне реальность. В очередной такой же бессмысленный день, в тихое утро, наполненное шумом работающего в коридоре пылесоса, в комнату вошла медсестра: точно по расписанию, с раздражающей зубодробительной пунктуальностью, сводящей мои нервы судорогами. Стандартная процедура: укол в ягодицу, капельница, две волшебные таблетки, выпитые вместе, — какая разница в желудке все равно все перемешается в седативный коктейль. Как заводная кукла, перевернулась на живот, припустив с себя домашние штаны, тем времен медсестра, заправлявшая шприц, впервые за все дни падала голос. — Видела недавно ваш перфоменс на даркнете, уух, столько кровищи! — патетично воскликнула она, и в голосе, смутно знакомом, зазвенело нездоровое восхищение. — По-моему это прекрасно, как много в человеческом теле крови и как силен человек пережить такое! — Я думала Интернет очистили от моего бенефиса, — безынтересно промычала я в подушку. — Интернет такая вещь: раз что-то попадет и уже не сотрешь. Это же вам не личная карточка в полицейском архиве! Я чуть приподнялась на локтях и повернула голову, в этот момент правую ягодицу ужалила иголка, и от неожиданности я прикусила губу. Это помогло мне промолчать, когда в уколовшей меня женщине я признала Харли, мать его, Квинн. Пускай её лицо и было спрятано за медицинской маской, а на голове под стать белому халату сидела такая же шапочка: судя по переливающемуся латексу, костюмчик явно куплен в секс-шопе. — Нам пора искупать пациентку, — воодушевленно заявила медсестра, хлопнув в ладоши, будто предлагала нам устроить обеденное чаепитие. Виктор, не отрываясь от экрана смартфона, скривился. Сидел он все это время на том же месте, что и всегда: у стены под телевизором. — Да вроде и так нормально. — Ненормально, — категорично отрезала Харли и, когда я перевернулась на спину, неприлично указала на меня пальцем, чуть отпружинив на каблуках, — посмотрите на неё, болотное чудище и то выглядит наряднее, и нести от неё скоро будет также. Душ! Срочно душ! Виктор окинул критическим взглядом болотное чудище в моем исполнении, почесал нос, как будто бы принюхался, а затем пожал плечами. — Ладно, валяйте. Но только смотри, мы зеркало не убрали в ванной, а то вдруг чего учудит. — Дорогой, в неё всажено столько транквилизаторов, что она и руки поднять не сможет, не то что зеркало бить, вон посмотри. Харли демонстративно подхватила мою руку и потрясла ею в воздухе. Кажется, Виктора убедил такой довод. Я позволила поднять себя с постели и приобнять за талию, как если бы я действительно не была способна перебирать ногами; хотя признаюсь, — чувствовала себя необычайно бодро. Так мы и доковыляли до ванной — медленно, под песенку, напеваемую Харли под нос. Стоило двери закрыться — к сожалению, замок изнутри убрали в целях моей безопасности, — как Квинн бесцеремонно стащила с меня футболку, точно серьезно собиралась устроить водную вечеринку. — Что ты делаешь? — глядя на клоунессу во все глаза, спросила я. — Как — что? — Харли размяла шею, покрутив головой: если бы на ней была надета её клоунская шапка, комната наполнилась бы звоном бубенцов. — Вызволяю тебя из лечебницы Аркхэм по выезду. Разве не понятно? — Но… — Я вновь попыталась возразить, но Харли, толкнув меня на корзину для использованного белья, мастерски стащила с меня домашние штаны. — Я нарушаю твою печальную меланхолию? — спросила она, стянув с себя маску — вокруг её рта бледными пятнами размазалась красная помада. — Нет… — Или тебе хочется остаться в компании токсичных мужиков, которые считают, что знают, как для тебя лучше? Харли глубокомысленно взглянула на мои штаны, а затем, резко потеряв интерес к принту из розовых котят, швырнула их через плечо прямо на дно ванны. — Нет, — уже более уверенно ответила я. — Вот и умничка, переодевайся. Из медицинской сумки Харли извлекла, как кролика из шляпы, белый халат, хлопковые штаны, маску и шапочку — точь-в-точь как у самой клоунессы. Стремительность развивающихся событий не позволила мне ни задать вопросы, ни отрефлексировать, что собственно происходит. Как под гипнозом, под натиском незваной гостьи, я быстро переоделась в медицинскую амуницию, взглянула в зеркало, чтобы убедиться, что выгляжу прилежно и достоверно. Квинн поправила на мне шапочку, натянула на мой нос маску и, похлопав по плечам, резво развернула к двери. — Но как мы выберемся? — растерянно проблеяла я. — Точно так же, как и попали сюда, через главный вход, — зловеще захихикав над моим ухом, Харли подтолкнула меня к двери. Сердце мое глухо стучало. А ноги не гнулись, будто в один момент на мне разом сработали все препараты, сделав меня вялой и безвольной. Но уверенная стремительная походка Харли подстегнула меня следовать с ней нога в ногу. Вокруг все занимались своими делами: Виктор по просьбе "медсестры" отправился за чистыми полотенцами, слуги по дому, как призраки, наводили порядок и даже не взглянули на белые тени — в последние дни, ставшие неотделимой частью антуража особняка. Мы спустились по парадной лестнице, окруженные спокойными ванильными тонами изображенных итальянских улочек на стенах, выполненных в неаполитанском стиле, и направились к двери. Харли очень громко попрощалась ни с кем конкретно и одновременно со всеми, дав понять, что окончила свою работу. В легкие мне ударил свежий осенний запах — слегка влажный из-за мокрой после утреннего дождя травы. Пускай антрацитовое небо не обещало солнечного дня, но после недели заточения глаза заслезились даже от тусклого естественного света. Харли продолжала цокать каблуками, как копытами дьявола, по мощёной дорожке, уверенно направляясь к воротам. А вместе с ней и я. Она бросила какую-то кокетливую глупую шутку охраннику, тот ответил ей самодовольной улыбкой, дающей понять, что они уже успели перекинуться парой слов перед её приходом. А затем мы просто вышли из-за ворот. Черт возьми, это сработало. Мы спокойно, беспрепятственно, как само собой разумеющееся, вышли из***
Преступный тренинг для начинающих бандитов продолжился на крыше заброшенного торгово-развлекательного центра, откуда открывался отличный обзор на старую парковку, где стояли угнанные машины; улочки, неосвещенные разбитыми фонарями и окна соседних обшарпанных домов. Харли, занятая тем, что устанавливала ружье, как снайперскую винтовку, на краю крыши, продолжала разглагольствовать: — Правило номер тридцать семь. Тебе не понадобится защита, если нападешь первой. Знаешь ведь старую классику: «Нет тела — нет дела». Я присела рядом, скептически выгнув бровь, наблюдая, как Харли заправляет в ружье различные предметы: настоящие свинцовые пули, холостые, пейнтболльные шарики, обычные шоколадные конфеты и леденцы. — Что ты делаешь? — Я? — Харли перезарядила ружье, установила на краю крыши, а сама легла на живот, приложившись правым глазом к прицелу. — Я называю это русской рулеткой Харли Квинн. Никогда не знаешь, кому какой пулей достанется этим вечером. Но хочу заметить, что с моей рулеткой шансы на выживание высоки! — Но… Я не успела возразить, Харли выстрелила. Ни чьего крика не раздалось. Зато, выглянув из-за укрытия, я заметила желтое пятно краски на кричащей сигнализацией машине. Ружье передали мне в руки. Отказывать бессмысленно. Меня о желании участвовать в тренинге с самого начала никто не спрашивал. Через оптический прицел нашла потенциальную жертву: нервно курящего паренька, озирающегося вокруг; убедившись, что никого поблизости нет, он достал какой-то сверток из кармана и прикрепил его под корпус машины. Очень похоже на закладку или бомбу. Прицелившись в плечо, гарантировав не смертельную рану, выстрелила. Кажется, конфетой. Паренька чуть толкнуло назад, он взглянул на испачканное худи и пуще прежнего принялся вращаться вокруг оси. Мы притаились за укрытием, прыснув от смеха, выждали несколько минут. Харли отобрала ружье и и практически без раздумья пустила следующую пулю — судя по сдавленному крику, больше похожему на испуг, в паренька в этот раз прилетело холостой. Так мы и продолжили стрелять, скрытые в тенях крыши, меняя периодически локацию, то с одной стороны центра, то с другой. После каждого выстрела Харли вознаграждала себя конфетой. Втянувшись, я действовала по той же схеме: стреляла — ела, ела — стреляла, ощутив настоящий азарт. В конце концов настоящая пуля выпала моей преступной наставнице, угодив в ягодицу какого-то бандита, что норовился отнять деньги у подростка, бредущего к жилой шестиэтажке. Он завопил протяжным матом на всю округу, а Харли, подскочив на ноги и подпрыгнув в воздухе, заверещала, что она выиграла, а после схватила меня за руку и понеслась к лестнице. Дни сменялись ночами, а ночи — днями. Я совершенно потеряла течение времени, растворившись в чистом, как спирт, веселье. На следующий день проснулись мы около двух часов дня, рассудив, что утро начинается не когда занимается рассвет, а когда ты открываешь глаза. Разбудила меня изголодавшаяся гиена — она облизывала мое лицо, покусывая за нос, а Харли умилялась со стороны, уверяя, что так Лу проявляет симпатию. Из множества статей я знала, что все хищники, даже одомашненные, начинают поедать своих хозяев с лица. Пока мы делали друг другу на вечер прически и макияж, то и дело по комнате разносилось «Крейн злюка» и «Марони дурак» — фразы, которым я обучила Брюса-младшего. Сам какаду рассекал под потолком, уклоняясь от гиен, пытавшихся не первый час устроить из него закуску. Мои выпрямленные черные волосы сверкали, точно их осыпали новогодним конфетти. Закончив со мной, Харли щедро опрыскала блестками свое лицо вместо волос, вся она заключала в себе весь спектр цветовой палитры: клоунские штаны в черно-красную полоску, корсет, не в тему салатовые подтяжки, а сверху — блестящий, будто снятый с поп-дивы, серебряный жакет. Лицо её было выбелено пудрой, брови подведены неестественно черным карандашом, явно предназначенным для стрелок. Сами же черные стрелки Харли нарисовала с помощью приставленного к лицу ножа — в первые я видела подобную технику, но немедля взяла её на заметку. Мой менее эксцентричный выбор в чужом гардеробе пал на кожаные ботфорты и черно-красное платье, больше похожее на пальто, с огромным количеством скрытых широких карманов, будто предназначенных для патронов и гранат. С украшенной розовыми бантиками гиеной мы вошли в сверкающее фойе клуба — музыка оглушила внезапно, будто нас накрыло исполинской океанической волной. Все мысли разом вытеснило в подсознательное. Оттого, как вокруг все наслаждались жизнью, танцевали, распивали напитки, зажимались в углу, — меня невольно охватило коллективной эйфорией. Одержимая музыкой, как Дьяволом, я начала покачивать головой и бедрами — в последний раз я выбиралась в клуб, когда мы с Селиной под надзором Бэтмена проникли в Айсберг-Лаундж, но окончание того дня сложно назвать счастливым. Но сейчас, когда со мной сама богиня потехи, что может пойти не так? За поясом у Харли торчала рукоятка револьвера, охрана на входе не отобрала его, и позже я заметила, что многие посетители расхаживали с оружием, как с неотъемлемыми аксессуарами: то рукоятка торчит за спиной из-за пояса брюк, то пальцы поигрывают с ножом, подбрасывая тот в воздух, а у кого-то шипованные кольца и вовсе заменяют стилеты. Первые часы прошли в калейдоскопе чужих сверкающих нарядов и разгоряченных тел на танцплощадке. Мы танцевали до упаду, пьяные, счастливые и свободные, не замечая ничего и никого вокруг. В момент высшей эйфории Харли выхватила револьвер и выстрелила прямо в сверкающий диско-шар. Рядом раздались напуганные крики, но они быстро потонули в музыке и смехе. Даже разлетевшиеся осколки пластика не остановили нас, напротив я подставила лицо под падающие мерцающие осколки, жалея, что это не стекло. Умереть в пик эйфории — лучшее вознаграждение за жизнь. С заказанными напитками мы рухнули за vip-столик, который, как я поняла, всегда оставался пустым по приказу хозяина клуба специально для Джокера и его верной спутницы. Даже забавно, что Джокера сегодня заменяла я — вальяжно раскинувшаяся на диванчике. Харли пригубила через блестящую трубочку розового гламурного коктейля и спросила: — Ну как дышится свободой? — Как на американских горках. — Закинув голову на спинку, я отсалютовала своим коктейлем, тоже розовым, но по вкусу горчащим водкой. — Что это за место? Никогда о нем не слышала. — Клуб Черной Маски. Ну знаешь… Я не дала ей договорить: — Очередной социопат, который наверняка успел побывать на психотерапии у моего доктора, чтобы свихнуться еще крепче. Харли одобрительно захохотала и хлопнула себя по коленке, отчего содержимое коктейля слегка пролилась на диванчик между её широко расставленных ног. Забравшись полностью на диванчик, клоунесса подобралась ближе: теперь мы соприкасались коленками. — А как там поживает наш доктор? А что это мы молчим все дни? Мне нужны, как пуля револьверу, свежие сплетни! — Хм, ну я вроде как закрыла гештальт. Мы наконец-то потрахались, — безразлично протянула я, пожав плечами, мол, саму меня этот факт совершенно не впечатлял. Харли, в этот момент отпивавшая коктейля, подавилась, закашлялась и рукой показала, чтобы я постучала ей по спине, что я немедленно и исполнила. — И ты молчишь! И мы даже не отметили твою победу! — Считай, именно этим сейчас и занимаемся. — Я чокнулась с её бокалом. — Мне всего-то для этого пришлось перерезать себе вены и раскрыть свой главный страх. — Ох, милая, — сочувствующе протянула Харли, наклонив голову на бок и потянулась своими разноцветными ноготками, выкрашенными в черный, розовый, красный и синий цвета, ущипнуть меня за щеку, где сверкали наклеенные, имитирующие сверкающие слезы, стразы. — Но теперь мы в расчете, у него шрам от меня, у меня шрам пускай и не технически, но из-за него. — А я всегда говорила, что главное в здоровых отношениях — равноправное безумие! — воскликнула Харли так громко, подняв бокал, будто озвучила тост, чем привлекла к нам внимание: люди за соседними столиками обернулись в нашу сторону. Я спрятала лицо за волосами, не уверенная, что меня не разыскивают. — Но боюсь, чтобы заполучить следующий раз, теперь мне придется добровольно отдаться ему на опыты. — Брр. — Харли картинно передернуло. Я хмыкнула, закусывая лимонными сахарными дольками. — К слову об отношениях. Всегда было интересно, правда ли то, что ты спала с преподами за зачеты? — Это наглая ложь, — торжественно уверила Харли, несколько раз ударив указательным пальцем по воздуху. — Не сомневайся: я спала с ними просто так. Я прыснула от смеха, тихий смешок быстро перешел в звонкий долгий хохот. Клоунесса уперла руки в бока и сдула упавшую светлую прядку с лица. — Что ты смеешься? Я всегда любила умных женщин и мужчин, им интереснее трахать мозг! Знаешь, обществу в лице мужчин доставляет неописуемое удовольствие контролировать сексуальность женщин. Поэтому они и распространяют о нас гнусные слухи. И поэтому это общество нужно просто взорвать. — Харли достала прикрепленную к поясу гранату и, поджав губы, оценивающе взглянула на неё так, будто и вовсе забыла о том, что брала её с собой. — Вот с проблемой как? Нет тела — нет дела. Это намного продуктивнее, чем вразумительные беседы. Правда! — Давай же выпьем за эту истину, оглашенную лучшим психиатром Готэма! Харли вскинула руку: — Официа-а-а-нт, повторить! На круглый столик приземлялись разноцветные шоты, которые мы пили и только потом придумывали фантасмагоричные тосты вроде «За зеленый апокалипсис», «За агрессивную психотерапию», «За свободу», «За гранату, решающую все проблемы». Когда на столе теснилось уже двадцать пустых рюмок, слегка захмелевшая Харли встряхнула головой, наклонилась к привязанной к нашему столику гиене и вдохнула полной грудью, прижавшись носом к жесткой шерстке на макушке. Затем она выпрямилась и попыталась встать на диванчик, но я вовремя перехватила её. — Знаешь, что, Витта, — заплетающимся языком, прогнусавила Квинн. — Не позволяй чужому прошлому определять твое будущее. Ты — это ты. Отдельная самостоятельная единица, целая планета, не имеющая отношение к чужой вселенной! — Ну знаешь, планеты имеют свойство сталкиваться, — более бодрым и ровным голосом промычала я, пуская в новый коктейль, сочетающий апельсиновые нотки с виски, пузыри через трубочку. — Я думала, в планеты врезаются метеориты. — Харли икнула, наклонилась на бок, едва не упав прямиком ко мне на колени. — Но слушай, ты меня прям расстроила, разочаровала, разозлила. Знаешь, как тяжело психиатр переносит попытки суицида своих пациентов? — Стояком? — не выдержав, откровенно заржала я. Но Харли заткнула мой рот ладонью и продолжила умозрительно, несмотря на плохо слушающийся язык: — Нет, серьезно, милая, необязательно резать себя, чтобы сорвать чужие планы, выразить протест или сбежать. В следующий раз просто швырни в адвоката Марони гранату. — В следующий раз не получится, меня уже отстранили от суда. — Я наклонила бокал к запрыгнувшей на наш диванчик гиене, и та, принюхавшись, принялась лакать мой коктейль. — Пф! Как будто тебя это должно волновать! — Харли выразительно закатила глаза и потрепала пьющую гиену по бокам. — Заявись на следующее заседание на своих условиях! И вообще мне пора припудрить носик. — Мне с тобой? Харли отмахнулась и отвязала от нашего столика гиену, только сейчас я заметила, что на моем преступном гуру надеты разные туфли — один каблук чуть выше другого, отчего походка выглядела со стороны шаткой и пьяной. Коротая время в одиночестве, я разглядывала публику: но из-за алкоголя на голодный желудок все лица расплывались в акварельные пятна. За соседним столиком, прямиком за нашим диванчиком кто-то обосновался и вел оживленный разговор, в котором мелькнуло вмиг отрезвившее меня упоминание «Фальконе». Громкая музыка мешала разобрать мужские голоса, пришлось пригнуться и прижаться к спинке дивана ближе, стараясь делать вид, что я просто занята тем, что листаю ленту новостей на смартфоне, лежавшем на диванчике. — Говорю тебе, источник надежный, скоро Фальконе и Марони утопят друг друга в собственной крови. Ты видел этот цирк, именуемый судом? — Откровенный смешок, за которым голос наполнился потешной хрипотцой. — Жалкое зрелище — окурок тлеющей сигареты и то выглядит внушительнее, чем попытки Кармайна держать контроль над городом. — И что ты предлагаешь? — донесся второй голос, звучащий с меньшим энтузиазмом. — Поехать 5 октября на сходку Пингвина в доках, чтобы устроить раздел города? — А почему бы и нет? Лучшая тактика перед войной подписать мирное соглашение, чтобы успеть собрать армию. Представляешь, что начнется в городе, когда падут его хозяева? Каждый захочет прорваться к власти. И преуспеет тот, кто сделает ход первым. — Что именно ты предлагаешь? Пауза затянулась. Я представила, что обладатель первого голоса либо затягивается сигарой, как настоящий мафиози из старых черно-белых фильмов, либо неторопливо осушает стакан виски. Но вполне возможно он просто обдумывал стоит ли делиться с визави своими преступными планами. — Выстрелить контрольной пулей в сокола до того, как он испустит свой последний вздох. Рассуди сам. Оттого, что рядом со мной кто-то неожиданно приземлился, я вздрогнула и подняла взгляд. Вернувшаяся Харли вытянула мизинец и указала в неизвестное направление, куда немедленно последовал мой взгляд. — Преступный тренинг продолжается. Как правильно выбирать жертву. Видишь того паренька, — задорно протянула Харли, — он поглядывает в нашу сторону уже полчаса. Ищи не жертву, ищи жертву, которая думает, что он здесь хищник, и покажи ему его место. — Она похлопала меня по коленям. — Пойдем познакомься, пригласим его присоединиться. — А потом что? Харли засмеялась сквозь плотно сомкнутые зубы, отчего её вид принял хищный, безумный облик: на резцах — следы красной помады, черная неводостойкая подводка подтекла под нижними веками. Она наклонила ко мне голову, пряди её пропахших лаком и сталью волос, коснулись моего лицо. — Взорвем? А гранатой или оргазмом уже решай сама. Я взяла гиену за поводок и последовала за Харли к указанному столику. Все наше стремительное шествие, как на подиуме, мужчина не отрывал от нас взгляда, с каждым нашим шагом на его губах растягивалась плохо скрываемая предвкушающая улыбка. Я обошла диванчик и перепрыгнула через спинку, приземлившись рядом с нашей потенциальной жертвой и улыбнулась так, как акулы улыбаются мелкой рыбешке, прежде чем насытиться свежей кровью. Харли, раскинув руки, как перед прыжком, упала напротив, а на её колени забралась гиена — я так и не научилась отличать, кто из них Бад, а кто Лу, но хищник с удовольствием ел с её рук ломтики тонко нарезанного стейка с чужой тарелки. Не знаю, что на меня нашло, вероятно, все из-за того, что сегодня я всю ночь занимала место Джокера за столиком, но я оттянула рукав своего платья, обнажив бинты, а затем распутала и их, продемонстрировав еще свежие швы. — Хочешь узнать, как я получила этот шрам? Брови мужчины вскинулись, не этого он ожидал услышать. Зато захохотала Харли, растянувшаяся во весь рост на диване от неудержимого смеха. — О, это потрясающая история! — поддержала меня клоунесса. — Если прекрасные дамы желают, чтобы я её выслушал, — попытался подыграть нам незнакомец, отчего я прыснула, но, опустив локоть на стол, чтобы подпереть щеку ладонью, специально выставив на обозрение стежки, продолжила повествовать грустную историю о неразделенно-разделенной любви. Этот молодой, пышущий жаром мужчина с обритыми висками и татуировками-иероглифами на костяшках пальцев слушал внимательно: то, как приподнимались уголки его губ, чуть щурились черные глаза, а тщательно подавляемый смех скрывался за граненными стаканом с виски, говорило о том, что он не верит и половине услышанного. Забавно, насколько правда может выглядеть абсурдной ложью, в то время как ложь — логичной правдой. — И теперь, если семья поймает меня, дорога в Аркхэм мне заказана, — трагично заключила я, дистанция между нами уменьшилась. Харли с другой стороны уже в наглую опустила голову на его плечо и скучающе зевала. — Хочу провести эту ночь ярко, чтобы вспоминать о ней в промёрзлые ночи в четырех стенах. Харли вытянула указательный палец вверх. Мужчина щелкнул пальцам и поманил к нам официанта — рыбка попалась на крючок. Вскоре мы оказались в vip-кабинке, куда сопроводили наш тренировочный материал по имени Майк. Довольный тем, что под руку его вели барышни, еле волочащие языками и ногами, он явно чувствовал себя победителем и не подозревал, что по большей части мы только притворялись пьяненькими, а в коктейль стараниями ловких рук Харли подлила ему наркотик. Когда я закрыла кабинку, наполненную эротическим алым светом, Харли толкнула Майка в бархатное кресло, выполненное в форме безвкусного сердца и, пристроившись на его коленях, покровительственно погладила его по голове. Не знаю, как ей это удалось, но когда мужчина попытался распустить руки, то обнаружил, что они плотно пристегнуты наручниками к креслу. — Итак, следующий урок, — торжественно, совершенно трезвым, ровным голосом объявила Харли, вскочив с чужих коленей. Она юркнула мне за спину и, обняв за плечи, прошептала на ухо, — пытки! Через слабое мужское место — их главную гордость, которую они величают сталью, но стоит только чьему-нибудь колену повзаимодействовать с этим бесхитростным металлом, как грозный бас превращается в ультра-писк! Тебе никогда не казалось это несправедливым? — Харли вынырнула из-за моего плеча, нахмуренная и невероятно строгая. — Где настоящая жизнеспособная метафора со стальной вагиной, способной не только вытолкать из себя целого человека, но и выдержать ежемесячные боли, как будто тебя вскрывают на живую? Я понимающе кивнула. И то верно. — Итак, урок! — Задорный хлопок в ладони. — Сначала нужно приласкать. — Вновь Харли демонстративно опустилась на колени нашего нового друга, лицом к лицу, провела легонько пальцами по его шее, затем зарылась в зачесанные назад волосы. Мужчина под действием подсыпанного наркотика, от малой дозы которого у него то и дело прорывался непроизвольный смех, и ласковых прикосновений клоунессы, что называется окончательно поплыл, блаженно опустив веки. — Не спешим, спешка важна лишь в варке яиц, а не в их ласке. — Харли провела указательным пальцем от шеи вдоль ворота рубашки, по пуговицам, точно те могли освободиться из петель по мановению одного лишь желания, и наконец её ладонь опустилась на пах — погладила вниз-вверх. — Сначала ласкаем, а затем, — голос клоунессы приобрел неистовые нотки, и мой коуч по преступному тренингу яростно сжала то, что подразумевалось под стальными яйцами. От высокого вопля я непроизвольно зажала уши и зажмурилась. Мужчина попытался вырваться из силков, но наручники намертво впились в запястья. Харли плавно поднялась с его колен и жестом руки пригласила меня. — Ты ведь не серьезно? — прыснула я от смеха. — Еще как серьезно! — закивала головой Квинн с самым серьезным выражением лица, на какое была способна. — Сегодня я буду обучать тебя разным видам пыток на нашем друге! А там где теория — следует практика. Присаживайся, присаживайся! Ночка предстоит долгой. Жаль, что я не взяла с собой наборчик. Или может забрать его с собой домой? Пока хаотичные мысли вслух посещали мою криминальную подругу, пока я не совсем уверенно занимала ту же позицию, что и Харли минутой назад, а сама клоунесса радостная обнаружила в маленькой сумочке электрошокер, двери в кабинку открылись. — Харли Квинн, — торжественно провозгласил вошедший к нам мужчина в вельветовом блестящим темно-синем костюме; услышав его голос, клоунесса повременила нажимать на кнопку приставленного к мужской шее электрошокера и часто-часто заморгала, нацепив маской невинное выражение лица. Я в пол-оборота продолжала следить за передвижениями незнакомца, нервно потирающего руки: — Всегда рады видеть в нашем скромном заведении. Как поживает Джокер? — Все еще пребывает в творческом отпуске, — непринужденно ответила Харли, запрокинув голову и обнажив зубы, на которых остался след красной помады. — Но совсем скоро вернется на сцену. — Не сомневаюсь, что это будет фееричное возвращение, достойное бессонных ночей всего департамента полиции. — С неискренней театральностью мужчина приложил руку к сердцу, а затем перевел взгляд на меня. — А кто это милая леди? Лицо кажется мне смутно знакомым… — Моя кузина! — резво заявила Харли и отняла электрошокер от пребывающего в состоянии наркотической эйфории Майка. — Кузина? — смакуя переспросил незнакомец, облизнув нижнюю губу. Мне стало не по себе, и я заерзала на коленях Майка, пытаясь принять более удобную позу: бедра сводило судорогой. — Никогда бы не подумал, что у тебя есть родственники, Харли. — Даже я об этом не думала, — патетично закивала Харли и вновь прижала электрошокер к шее Майка, — но знаешь, они как прыщи, выскакивают в самый неожиданный момент и с ними — либо бороться, либо мириться. А ты чего приперся-то? С деловым предложением или просто поздороваться? Тяжкий трагикомичный вздох. Наш незваный гость крепче сжал сцепленные руки, точно сдерживался применить их в деле, и встретил вопрос Харли неестественной, словно приклеенной улыбкой. А затем красноречиво кивнул на Майка: — Это мой телохранитель. — Упс, серьезно? — хохотнула Харли. — А я тут сестру учу, как правильно флиртовать с мужчинами. В подтверждение своим словам Харли нажала на кнопку, и разряд тока ударил в тонкую нежную кожу шеи. Прямо подо мной Майка забило легкими судорогами. — Может, поучишь её на ком-нибудь другом? — Но он же совсем не против? Погляди на него. — Харли схватила мужчину за прилизанные гелем волосы и несколько раз кивнула его головой. Майк протестующе промычал, но сейчас, в его состоянии, он не смог бы даже открыть осоловевшие глаза. — Джокеру бы понравилась моя идея! Как думаешь, а, Ромик? И без того натянутая струной улыбка виновника прерванного тренинга превратила его лицо в страшную гримасу. — Наслаждайтесь вечером, — пожелал мужчина таким тоном, будто предложил нам испить яду. — Именно этим и занимаемся, — подмигнула Харли. Наконец и без того наша тесная кабина опустела одним персонажем. Я тут же спросила: — Кто это? — Да это всего лишь владелец клуба, — небрежно бросила Харли и подкинула электрошокер мне, чтобы достать из сумочки маленькую заточку. — Роман Саенис — официально святой благотворитель, именем которого украсили не одну готэмскую школу, в наших же кругах известен своим фетишем срезать лица своих врагов. — Оу… — Знаешь, в Готэме достаточно сделать парочку добрых официальных дел, чтобы полиция внезапно ослепла и перестала замечать сотни остальных темных делишек. Да кому я это рассказываю? Ты и сама в курсе. Ты давай, пытай его, чего расслабилась? — Знаешь, это немного обидно, что тебе все время приходится упоминать Джокера, чтобы кого-то запугать, — грустно заметила я, отодвигаясь чуть назад, чтобы шокером примериться к яйцам Майка. — Ты достойна того, чтобы тебя боялись, как Харли Квинн, а не как чью-то подружку. — Ого, ученик начинает говорить речами своего учителя, — умилилась Харли, потрепав меня поломанными и царапающими кожу ноготками. Я нажала на кнопку, и нашу кабинку наполнил новый вопль.***
Влажный, предвещающий дождь ветер из открытого окна такси треплет волосы. На макушке, если хорошенько приглядеться, еще виднеются блестки от смытого лака для волос. Последний раз смотрю во фронтальную камеру вместо зеркала, проверяя макияж и дерзкое выражение лица. Глаза окаймлены красными тенями, как символ принятия крови. Такси подъезжает к главному входу суда, где стайками, изнывая от информационного голода, поджидают журналисты. Блокирую смартфон, убираю в сумочку, и как только машина замирает, протягиваю таксисту Франклина, небрежно бросая, что не нуждаюсь в сдаче. Селина обеспечила не только Харли финансовой независимостью, но и меня финансовой небрежностью. Когда двери открываются, когда я выхожу на выхлопной пепельный воздух, которым забит весь город, объективы камер, точно стервятники, почуявшие кровь, устремляются ко мне. Под вспышки фотокамер и взбудораженные голоса поднимаюсь по ступеням, минуя беспристрастную Фемиду. Ко мне подлетают падальщики, решившиеся откусить первый кусочек. — Мисс Фальконе, разве вы не находитесь на лечении в Аркхеме? — Ходили слухи, что ваша семья поместила вас на принудительное лечение после вашей неудачной попытки суицида. — Вы пытались покончить с собой из-за осознания беспомощности перед продажной судейской системой? — Это был ваш экспрессивный протест? — Это правда, что Кармайн Фальконе угрожает вам психушкой, заставляя давать ложные показания против Марони? — В Интернете распространяется видео, где девушка очень похожая на вас ворует сладости в супермаркете. Что вы можете на это сказать? Я резко разворачиваюсь на каблуках и властно поднимаю руки, призывая к молчанию. Соединяю пальцы в кулак, волшебным мановением заткнув каждый рот. Картинно снимаю очки, отбросив назад идеально выпрямленные волосы. Камер так много, что сложно определиться куда смотреть, поэтому обвожу быстрым дерзким взглядом каждый объектив и обворожительно усмехаюсь. — Слухи о моем пребывании в Аркхеме сильно преувеличены, как вы можете убедиться лично. — За моим словами следует понимающий смешок. Смотрю в лицо молоденькой журналистки, на нем еще сохранились следы наивности, присущие тем, кто только-только окончил вуз и все еще верит, что может изменить систему, добившись правды. — Лучше меня на каждый ваш вопрос ответит сегодняшнее слушание. Будьте уверены, я лично прослежу, чтобы справедливость восторжествовала. Каждый лживый язык рано или поздно потеряет свое красноречие, уступив правде. — Так значит это правда, что вы ограбили магазин вместе с Харли Квинн? Не смотрю на того, кто задал этот вопрос. — Если вам есть что мне предъявить, свяжитесь с моим адвокатом. Одобряющий хохот. Стервятники в восторге. Надеваю очки обратно, давая понять, что краткий бриффинг на этом окончен. В меня продолжают очередью сыпаться вопросы — из-за воцарившегося шума не разобрать ни слова. В коридоре так же многолюдно, аккредитованные журналисты готовятся занять свои позиции. Многие озираются на меня как на мертвеца, восставшего из могилы. Не знаю, что удивляет их больше: что я лежу не в психушке или что смею расхаживать по суду, как по дому, гордо задрав нос. На меня фурией, смерчем, пламенем несется София. Больно хватает за руку и тащит за собой, но не в зал суда, а в женский туалет. Кажется, это её любимое место для приватных встреч. На моем запястье багровеет след. Сама София достает из кармана темно-зеленого жакета смартфон, которым тычет мне в лицо, шипя сквозь зубы: — Как думаешь, Витта, что испытывает пресса, когда узнает, что племянница Кармайна Фальконе ворует в магазине леденцы перед следующим слушанием? На фото благодаря некому зеваки не только запечатлевшему момент, но и выложившему его в Сеть, изображена я в тележке с горой упаковок фаст-фудов, а сзади меня, толкая эту самую тележку, Харли Квинн собственной персоной. Я опустила солнцезащитные очки на кончик носа, словно темные линзы мешали мне разглядеть суть фото. — Восторг? — отвечаю я на вопрос. — Которого я не разделяю, — чеканит каждое слово София, и её острые алые, как мои тени, ногти впиваются в стекло смартфона. — Зато разделенные между всеми деньги всех успокоят, — непринуждённо пожимаю плечами, не разделяя паники сестрицы. — Серьезно, София, наша семья ворует миллионы, а я своровала леденцы. Не тебе меня судить. Судорожно вдохнув и выдохнув, София отворачивается. Выжидает несколько секунд, чтобы не наделать глупостей: ни накричать, ни ударить. — Ты где ошивалась несколько дней? Ты что, не понимаешь, в каком положении находишься? В каком положении вся наша семья! Из-за тебя между прочим! В этот раз она не выдерживает и повышает голос. В свою очередь я оглядываюсь на туалетные кабинки, резонно размышляя, могут ли нас подслушивать. — Тусовалась со своей девушкой. А что нельзя? — Не морочь мне голову. Я беру сестру за запястье и поворачиваю экран её смарт-часов так, чтобы нам обеим было видно время: пять минут до начала второго
