Quiproquo

На кладбище, покрытом тусклым светом позднего утра, царила мрачная тишина. В воздухе висела тяжелая, почти ощутимая напряженность. Охрана, как тени, была расставлена по периметру — их темные костюмы сливались с серым гранитом, лица бесстрастны и лишены эмоций. Ни одного лишнего взгляда, ни одного лишнего слова. В такой обстановке даже шепот казался непозволительным. Мы — семья, чужаки, подельники, близкие — собрались у фамильного склепа. Все были одеты сдержанно, а в глазах читалась холодная строгость. Каждый жест был выверен, каждое слово произносилось без лишней интонации, словно это был не момент прощания, а просто одна из обязательных ритуальных процедур. Я стояла в первом ряду, на своем привычном месте, рядом с Софией, совсем как полгода назад на похоронах родителей и украдкой поглядывала на её профиль вместо очередной ячейки в лоне земли. Её лицо было хладнокровно, почти без эмоций, но на тыльной стороне ладони виднелись розовые полосы от впивавшихся в кожу ногтей. Как и я, она чувствовала взгляды, полные любопытства, ненависти или сочувствия, которые тяжело ложились на наши плечи, как будто вся процессия, от начала храма до завершения на кладбище была посвящена не прощанию с Марио Фальконе, а нашей реакции на эту утрату. Люди, одетые в черное, шептались между собой, пытаясь не выдавать своих слов вслух, но я слышала их. Злые, полные осуждения фразы, острые, как лезвие ножа. «Конфликт зашёл слишком далеко…» «Очередная жертва своей семьи» «Что она здесь делает, разве её не госпитализировали в Аркхэм?!» «Ты в курсе, что Марио тоже лежал в Аркхэме» «Может, стоит задуматься о предложении птички, пока не стало слишком поздно» За каждой этой фразой я слышала другие, тоже принадлежащие обладателям этих голос, запомнившиеся на сходке Пингвина в доках. Все они, пришедшие отдать свой долг соболезнования, могли в любой момент стать теми, кто находился по другую сторону баррикады — те, кто не крестится, подходя к открытому гробу, а плюет в него со злорадством. Возможно, среди них были те, кто искренне считал, что Марио не заслуживал такой смерти, как и те, кто был убежден, что эта трагедия стала неизбежной частью войны. Если задумываться, заслуживал ли более ужасной смерти, быть взорванным посреди театра, сын Марони, как того пожелал дядюшка Кармайн. Чтобы он ни делал, с каждым днем все больше стервятники чувствовали, как кровь, слабость Фальконе. Крейн был прав: хозяин Готэма сам затягивал на своей шее петлю, поддавшись страху потерять власть. Кармайн Фальконе стоял рядом с гробом, его беспристрастное лицо скрывалось за темными очками, отчего я не могла разобрать ни сейчас, ни в любую другую минуту, какие именно одолевают эмоции человека, собственноручно подписавшего приговор сыну своими действиями. Возможно, этот день не был для него временем скорби. А минутой отражения и подготовки. Каждый, кто пришёл сюда, понимал: если этот человек пережил потерю сына, значит, он способен пережить всё. Прошлой ночью из глубокого сна без сновидений меня вырвал истошный вопль. Принадлежавший не мне. Несколько мгновений я не шевелилась, пытаясь понять: кричит ли это мое воображение, кричит ли некий истязаемый в подвале враг, кричит ли… Когда я вышла в коридор, ступая на шум, то обнаружила Виктора, стоявшего в дверях Софии, откуда и шел источника крика. Он спрашивал все ли в порядке и приняла ли мисс Фальконе свой оксазепам, не знаю, что ответила сестрица, спросонья я еще плохо соображала, но когда Виктор закрыл дверь и увидел меня, то задал мне те же вопросы. Что именно в моей жизни пошло не так, если о том, приняла ли я свои таблетки, меня спрашивает наемный убийца-психопат. В доме поселилось горе, но я ощущала себя не подключенным к общей розетке проводом, несинхронным голосом, не попадающим в ноты, не способная на ту же скорбь, злость и горе, что и другие члены семьи. Мы не были близки с Марио никогда: в детстве наше взаимодействие сводилось к тому, что он подразнивал меня, называл пигалицей или вовсе не замечал моего существования. Его и на общесемейных празднествах сложно было застать — слишком занятый извечным хобби богатеньких сынков: женщинами и выпивкой. Дядюшка Кармайн спускал ему все сквозь рукава. Последний раз я видела кузена четыре года назад, а последней новостью, подслушанной у кабинета Кармайна во время разговора с Крейном, было то, что Марио вовсе не в Англию отчалил грызть гранит науки, а тихонько отсиживался в Аркхэме вместо Блекгейта. Каким-то образом в этом больном городе психиатрическая больница стала подобно сахарозаменителю. С утратой каждый в семье справлялся по-своему: София ни с кем не разговаривала, глубоко погруженная в себя, пока на её шее зияли недвусмысленные следы царапин, которые она скрывала сейчас, стоя подле меня, за плотно завязанным стильным шарфом. Она даже как будто перестала есть, и это поведение так отличалось от того, что с ней происходило после гибели в страшном теракте её любовника — буквально ничего. Дядя в первый же день вызвал всех подконтрольных главарей банд, устроив совещание, после которого, сразу же отдался в руки косметологам и их волшебным уколам, прятавшим его истинный возраст. Порой я и сама забывала, что ему и правда уже за шестьдесят, а не сорок пять. Но каждый бросал вызов смерти по-своему. Подходя к могиле, люди склоняли головы, но не в знак настоящей скорби — скорее по привычке, из-за социального долга. Слова соболезнования звучали искусственно, не проникая в сердца, а лишь отскакивая от сырых стен склепа. Все знали, что за этими словами скрывается не более чем формальность. Я стояла на границе между невидимой чертой, разделяющей семейную трагедию и трагедию всего города, не решаясь зайти в склеп — ни разу я не посетила могилы родителей с тех пор, как их предали земле. Ветер, казалось, тоже не мог найти себе места, шевеля сухие листья на земле, по которым я ступала, отдаляясь от общей процессии. Мрак среди могил казался особенно глубоким, а воздух был наполнен едва уловимым запахом старой травы и увядающих цветов. Каменные кресты, покрытые мхом, стояли как молчаливые свидетели времени, устремленные в небо, будто пытаясь излучать свет в этот забытый уголок мира. Я бродила минут пятнадцать, нарезая круги. В воздухе плавал легкий, почти незаметный туман, и все вокруг казалось слегка размытым, как в каком-то старом воспоминании. Здесь, вдали от людских глаз, в уединении, где лишь ветер и тени напоминали о жизни, я заметила две фигуры, стоявшие у печального мраморного ангела, скрывшего под своими потрескавшимися крыльями Софию и Пингвина. Звук пощечины рассек воздух кнутом. Невольно я вздрогнула и притаилась — вовремя, чтобы не зашелестеть сухими ветками под ногами. Кобблпот схватился за щеку, именно по его физиономии пришлась пощечина Софии — мне была знакома тяжесть её руки. Их голоса доносились глухо, как шепот призраков, но их смысл все равно достиг невольной свидетельницы в моем лице. — Это не моя вина. Я здесь ни при чем, София. Побег твоего брата из Аркхэма организовал сам Кармайн, чтобы избавиться наконец от Крейна — он слишком много знает и его аппетиты растут. — Но тебе нужен Крейн, — ядовито процедила София, острым наращённым ногтем впиваясь в живот Пингвина. — Не лги мне. Я чувствую, как от тебя разит враньем, как от твоего дешевого пойла. — Да, но это не значит, что я собираюсь впрягаться за него, идя против Фальконе. — Пингвин поднял руки и в его голосе послышался хриплый смешок. — И знаешь, откровенно говоря, не я разворошил это осиное гнездо. Когда София, будто почувствовав чужое присутствие, обернулась в мою сторону, я притаилась за суховатым деревом и выждала, пока их фигуры, все еще ведущие неслышимый мне разговор, не вернутся к процессии.

***

На золотой ячейке было выгравировано имя «Аделия Фальконе» с двумя датами 1960 и 1994 года, знаменовавшие начало и конец пути. Если мои математические способности меня не подводили, мать Софии умерла в возрасте тридцати четырех лет — эта цифра казалась мне чем-то далеким и вполне достаточным, чтобы распробовать, как все виды алкоголя, саму жизнь. Но что-то мне подсказывало, доберись я до этого возраста, пролетевшие, как дни, года покажутся ничтожно малы. Застывшая, как мраморный ангел, София стояла напротив могилы матери и медленно курила. Я, неловко потирая ладони, остановилась рядом. Сестрица отняла сигарету, на фильтре которой остался красный слепок её губ. Пустой, ничего не выражающий взгляд был устремлен на золотую ячейку. — Иногда я спрашиваю себя, когда придёт моё время, будет ли меня кто-нибудь оплакивать? Например, ты, Витта. Если я умру, ты тоже не заплачешь? — От её дерзкого холодного тона, которым был окаймлен прямой вопрос мне стало не по себе. — Быть может, Бог забрал у нас все слезы в обмен на право проливать кровь. Готова поспорить, они облегчённо выдохнут, когда узнают, что одним Фальконе стало меньше. — Неопределенным жестом София кончиком сигареты указала на увитую сухим плющом стену, на кладбище, непечальных гостей, весь город. — Знаешь, как умерла моя мать? Она повесилась из-за депрессии. Так, по крайней мере, мне всегда говорили. Я нашла её повешенной в спальне. А отец нашёл меня. — Выставив пальцы, она почесала кончик носа, продолжая держать сигарету. — Он так резко подхватил меня, приговаривая, что я не должна была этого видеть. Правда, он никогда не обнимал меня так крепко. — Легкое пожатие плечами — нервное, рванное, как и слова откровения. — Наверное, будь мы нормальной семьей, я бы сказала, что он переживал за мое психическое состояние. Но на самом деле я не помню её тела. Только ногти, выглядевшие так, будто она отбивалась. И царапины на лице отца. Мой взгляд блуждал по множеству ячеек — склеп разрастался с каждым десятилетием, годом. Я цеплялась за имена и даты, давно почивших Фальконе, но не могла заставить себя остановиться на двух табличках, связывавших меня не двоюродной и не троюродной связью. А прямой. Старалась не думать о словах Софии, как и о словах подельников в доках, но невольно перед моими глазами воскресло расцарапанное горло Селины, тело убитой женщины в клубе Пингвина. А София после короткой паузы, после нескольких судорожных затяжек продолжала: — Знаешь, когда мы были детьми, отец платил нам с Марио за все: за хорошие отметки, за прилежное поведение, за то, чтобы мы не ставили локти на стол. По логике за обратное поведение стоило что-то отнимать у нас, но наказания не следовало. Таким образом нам демонстрировали, что Фальконе могут все и достойны большего. Но он так же знал, как заставить тебя делать то, что нужно ему. Чтобы ты говорила и даже думала как положено. У него были свои методы убеждения. Отец всегда был мастером кнута и пряника. Поэтому я всегда завидовала тебе. Твой отец любил тебя просто так, с тобой носились, заботились, и твоя мать прожила долгую жизнь, умерев с супругом, как в сказке, в один день. Я привычно молчала, позволив словам сестры пройти мимо, как и сигаретному дыму. Никогда я не ценила то, что София считала благом: ведь я не чувствовала этой любви. — Когда я выросла во мне вскрылся недостаток, какого не было у тебя: я постоянно задавала вопросы. Можешь себе представить? — с невротическим смешок спросила София, не нуждаясь в моем ответе. — И тогда отец научил меня, что больше как в детстве не будет. Если ты поступаешь не так, то следует наказание. — София судорожно заправила эбеновую прядь волос за ухо. — Я быстро усвоила урок: чтобы быть счастливой, не нужно задавать вопросов. Нужно улыбаться, ходить на встречи, поддерживать имидж и ни о чем не думать. Тогда есть шанс выжить. Но сейчас. Сейчас он размяк. Ты совершаешь ошибки, но он не наказывает тебя. И это порой так бесит. Почему он вспомнил о том, что семьёй нужно дорожить только сейчас? — Сигарета истлела до самого фильтра. Швырнув ту под ногу, София погасила мерцающую искру и выпустила последнее туманное кольцо. — Но потом я поняла. Это не из любви к тебе. Или к нам. Это очередная форма владения. Он бесится, что то, что ему принадлежит, уничтожают. — София кивком головы указала не свежую могилу. — Порой мне кажется, что он мстит за нас так, как мстил бы за украденные деньги. Кто-то вошел. Скрипучие ворота склепа едва могли скрыть звуки города, но здесь, в этом закрытом уголке, время как будто остановилось. Освальд Кобблпот, закурив сигарету, молча подошёл к нам, оставаясь немного в стороне. Его фигура в тени старых могил выглядела угрожающей. — Ох Марио… — тихо произнес Пингвин его голос был сухим, как сама реальность жизни. — Ярко горел и ярко истлел. Хороший был парень. Помню, как его стошнило, когда я учил его стрелять по кошкам, когда ему было четырнадцать лет. — Освальд чуть усмехнулся, его глаза сверкнули в полумраке. — А потом его так же тошнило от водки в пятнадцать, но зато пули стали попадать как надо. София вновь потянулась за сигаретой в открытой пачке, протянутой Пингвином, и кивнула. — Кто-то назвал бы его мягкотелым, но он просто был добрым. Бизнес и политика были не для него. Он всегда был со мной честен. Знал, что я его старшая сестра, и никогда мне не угрожал, как многим другим. Он был как костёр. Иногда ты от него жжёшься, но он тебя греет, когда холодно. — Таким больше подходит учеба в Англии, — злостно усмехнулся Пингвин. Следующим кончиком фильтра предложенная сигарета устремилась в мою сторону. Я скользнула безразличным взглядом по открытой пачке, казавшейся крохотной в ручище Пингвина, по его выжидающему лицу, смотрящему на меня с дерзкой насмешкой. Я качнула головой, но это сподвигло к более напористому предложению. — Да брось, тебе ведь уже не пятнадцать лет, чтобы бояться быть застуканной с сигареткой на похоронах. Что, уже забыла как стреляла их у меня на похоронах своей бабки? Еще и шантажировала, что нажалуешься родителям, если не дам тебе покурить. Этот биографический факт, которому я никогда не придавала значения, раз он стерся из моей памяти, несколько выбил меня из колеи и заставил протянуть руку, чтобы взять сигарету. Когда Пингвин поднес к моему лицу вспыхнувшую искрой зажигалку, когда легкие наполнил горький терпкий дым, я задалась вопросом, насколько это нормально курить с человеком, который убил твоих родителей и планировал свергнуть самого Кармайна Фальконе. Жизнь этой свиньи была полностью в моей власти, одно слово — одно вещественное доказательство, лежащее в кармане черного пальто, и Кармайн лично выстрелит ему в голову, обагрив золотые ячейки с именами наших предков. Наверняка ему выроют яму — безымянную, под стать предателю. Но вместо этого я выпустила длинную струю дыма, а мой взгляд был устремлён на пустую могилу, на ту самую землю, в которую опустили тело кузена. Жизнь Фальконе была не просто историей о криминале, а трагедией, где каждый шаг, каждое решение было на вес золота. — А знаете, дамы, какая разница между преступностью и правительством? — Пингвин выдержал драматическую паузу, переводя пристальный колючий взгляд с меня на Софию и обратно, и, не дождавшись нашего ответа, захохотал, проронив: — Она организованная. Лицо Софии выражало скорее усталость, чем горечь. Шутку Кобблпота, неуместную и глупую, она оставила без внимания. — Простите, это было неуместно. — Пингвин примирительно поднял суховатые руки и прищурил глазенки, ставшие щелками, в окружении его заплывшего шрамированного лица. — Но прекрасным девушкам грусть не к лицу. А знаете, в чем проблема нынешних семей? Все друг к другу безразличны. Раньше как было? Во времена, когда я был мальчишкой, главы мафий заботились о каждом члене клана, как и своем родном сыне. Нам давали возможности, достоинство, а не только деньги. Одна большая семья. За которую не страшно было умереть. А что сейчас? Всем насрать друг на друга. Это правда. Вот и итог. Он кивнул на свежую могилу, и в это момент двери склепа заскрипели. Вошедший Кармайн остановился напротив нас и небрежно бросил, не глядя на Пингвина: — Исчезни. У нас срочный семейный разговор. — Да, конечно. Один момент. — Пингвин прижал сигарету к каменному бортику и задумчиво посмотрел на её огонёк, который, как и его мысли, тускнел на фоне ночи. — Бывает совсем забываю, что я не часть Фальконе. Хотя иногда так кажется, ведь я знаю все ваши дни рождения, аллергии, любимые блюда, клички питомцев и любовников. Когда Пингвин покинул склеп, дядя не спешил перейти к некой очень важной речи: легко было заметить, как напряжение сковывало его плечи, а проступающий из-за затемненных очков каменный взгляд скользит по ячейкам за нашими спинами. — Порой я тоже забываю, как вы обе повзрослели. В подтверждение этим словам София выпустила долгую сизую струю дыма в сторону, чтобы не задеть отца. Дядюшка был тих, почти безразличен, но его тон звучал так, будто он сожалел, что не мы лежим в этих ячейках вместо его наследника. — Я долго рассуждал об этом и пришел к заключению, что тебе, Витта, будет полезно подышать чистым сицилийским воздухом. Тишина, царившая здесь, сейчас, была особенной — она не казалась мертвой, а скорее как нечто убаюкивающее, будто сама природа застыла в ожидании чего-то вечного. После долгих размышлений — сколько он обдумывал мой приговор? Пять минут? Десять? Громкий раскатистый смех Софии заставил меня вздрогнуть. Я обернулась к ней — смеющейся не от смеха, не от радости, а от душащих слез некой несправедливости, заключавшейся в этом решении. Я попыталась возразить: — Но… — Билеты уже куплены. Ты отправишь через неделю. — Но… — Третье «но» будет последним, — предупредил дядюшка Кармайн и отобрал сигарету из рук Софии, яростно потушив несколькими движениями — будто он стирал в кровь под подошвой своих врагов. Моя сигарета застыла в пальцах, обжигая кожу пеплом. — Но у меня будет одна маленькая просьба. Я почувствовала, как зло обжигает меня взгляд дяди — я нарушила предупреждение и собиралась нарушить еще одно негласное правило. — Я хочу провести последний сеанс с доктором Крейном. Ответ Римлянина был очевиден. Поэтому когда прозвучало его нетерпящее возражений «нет», я сделала то, что не ожидали от меня не только члены семьи, но и я сама: я начала скандировать долгое, протяжное и плаксивое, пожалуйста, выронила сигарету и порывисто бросилась к Кармайну, поднырнув под его руку. Запах тяжелого одеколона душил меня вместо рук, не решавшихся опуститься на мои подрагивающие плечи. А я все хваталась за ткань его пальто, крепко прижавшись к груди, задаваясь вопросом, если услышу биение чувства, подтвердит ли оно способность дяди испытывать хоть что-то кроме радости от вида поверженных врагов? Всего один сеанс. Всего один сеанс. Всего один сеанс. Один. Сеанс. Я всегда оставалась в тени, в той самой тени, где мое имя не так часто произносилось. Но хотела я того или нет, я всегда буду частью этой игры до конца. Пока однажды золотая ячейка с моим именем не облагородит семейный склеп. Как бы я не пыталась отстраниться. Смерть Марио — это лишь конец одного акта. Игра продолжается. Для кого-то эта смерть — шанс, для кого-то — предвестие. Но, как бы ни было, Кармайн всё ещё на пьедестале, а это значит, что всё ещё есть место для тех, кто решит продолжить. Этот билет, на Сицилию, в изгнание или в укрытие, был шансом выйти из игры. То, чего я пассивно желала всем своим аморфным сердцем. Жизнь Фальконе — вечная борьба, где никто не может быть уверенным в своём завтрашнем дне. Но я могла поверить в свой.

***

— Я хочу проработать свой страх. Как только я заняла известную нам шахматную позицию: я — на диване, Крейн — напротив в кресле, я пошла с ходом королевы, упиваясь, пускай и на мгновение, растерянным выражением лица доктора Крейна. Прочистив горло, закинув ногу на ногу, он удивленно изогнул бровь и уточнил: — Я думал, вы захотите поговорить о трагедии, случившейся в вашей семье. — Вы должны были отметить в моей медицинской карте, что я нетипично реагирую на смерть родственников. Крейн искривил губы, подавив ухмылку. И сдался, разведя руками: — Какой же страх вы желаете проработать? Крови? Обвала стен? — И в конце добавил, выдержав паузу, чтобы облизнуть губы: — Смерти? — Страх причинить вред другим. Уже во второй раз за минуту доктор Крейн выглядел озадаченным. — Видите ли, — я любовно провела ладонями по скрипучей обивке кожаного дивана, по которому буду скучать как по тому, что здесь происходило и тосковать по тому, что не успело произойти, — недавно я задумалась вот о какой вещи: почему рабу, державшему в руках бритву, никогда не приходило в голову перерезать горло своему хозяину во время бритья? Почему те или иные партизаны, шпионы в стане врага шли сложным путем вместо того, чтобы пустить пулю в лоб или воткнуть тот же столовый нож в горло какого-нибудь диктатора вроде Гитлера? Уверена, таких возможностей было предостаточно. Мои слова повисли в воздухе, как воздушные шарики. Доктор Крейн внимательно изучал меня, будто искал подвох. — И к какому выводу вы пришли? Что им помешало пустить в ход оружие? — Страх, — чувствуя от этого слова на языке сладкую нотку, будто лепесток розы вымочили в крови, ответила я. - Как вы и говорили. Нести ответственность за чужую жизнь, за выбор, который может перевернуть твою жизнь или целый ход истории. Страх причинить вред другим. В общем все то, что обществу внушают сильные мира сего, чтобы мы оставались слабыми. Я осознаю, что во мне тоже есть этот установленный психологический блок, из-за которого я не могу причинить вред другим, чтобы защитить себя. — В какой именно ситуации вы пришли к этому выводу? — В такой, когда на меня наставили пистолет, а я впала в ступор, словив флешбек с расстрелом машины, где я находилась с родителями. Тяжелый вздох доктора Крейна. Фирменный жест с ручкой, стучащей по подлокотнику кресла. — Я уже не та, какой была оказавшись в квартире Пугала: то событие запустило во мне необратимые процессы, — я говорила осторожно, неуверенная, что могу открыто заявлять о Фобосе и Крейне, как о Пугале, в стенах клиники, пускай мы оба и знали правду, — но я не закончила терапию. Я могу выкинуть какой-нибудь фортель с украденными леденцами, заявиться туда, где меня не ждут, но это все не то, когда дело касается реальной опасности. Я все еще нахожусь в процессе. Имаго. Быть может, мной и уже и не владеет форма непримечательной гусеницы, но мне все еще не раскрыть переливающихся свободных крыльев бабочки. Чувство, что я должна что-то совершить, перейти к активному действию, что поставит точку над всеми i, не покидает меня. Понимаете? Крейн совершил неопределенный ленивый жест рукой, которой я могла интерпретировать, как утвердительно, так и отрицательно. — Иными словами, вы хотите быть способной совершать действия, направленные на причинение вреда другим? — Да. — Мне казалось, у вас это превосходно получалось с первого дня нашего знакомства. — Видимо, это правило распространяется только на вас. — Какая честь, — усмехнулся Крейн, безынтересно глядя на кончик ручки, которой выписывал невидимые узоры на подлокотнике кресла. — В таком случае я могу предложить вам гипноз, мисс Фальконе. Но только в том случае, если вы полностью доверяете моим методам. — Я вам доверяю. Слова, подписавшие мне приговор. Я сидела на диване, стараясь сосредоточиться на голосе доктора Крейна. Комната была приглушенно освещена: полумрак, мягкий свет ламп и странная тишина. Вроде бы ничего не предвещало беды, но я чувствовала, как внутренние мышцы напрягаются, будто нечто невидимое, но опасное склонялось надо мной. — Расслабьтесь, мисс Фальконе, — сказал доктор Крейн своим ровным, уверенным голосом. — Вы в безопасности. Всё, что вам нужно сделать, это позволить себе быть здесь и сейчас. Довериться процессу. Это просто сеанс гипноза. Я кивнула, пытаясь сгладить внутреннее напряжение, но оно не исчезало. Возможно, я ожидала чего-то другого, чего-то более явного. Но всё было слишком… тихо. Очень тихо. Я закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на дыхании, и вдохнула медленно, глубоким и размеренным образом. Почти сразу почувствовала, как мои плечи начинают расслабляться. — Хорошо. Просто продолжайте дышать спокойно, отпустите напряжение. Почувствуйте, как ваше тело становится лёгким, как будто вы можете раствориться в воздухе. Мы будем работать с вашим подсознанием. Страх — это иллюзия, которую мы можем контролировать. Помните, он — ваш враг только тогда, когда вы позволяете ему быть им, — говорил доктор Крейн, его голос как мягкая, тёплая волна, которая стремилась убаюкать. Мне хотелось верить, что это так. Я знала, что страх — это нечто, что мешает мне не просто жить, но отстаивать это право на жизнь, и я не могла позволить ему продолжать держать меня в цепях. Но чем больше я слушала его голос, тем больше ощущала, как он будто проникает в меня, медленно распуская моё внутреннее сопротивление. — Представьте, что вы находитесь в месте, где вам ничто не угрожает. Вы в безопасности. Вы контролируете каждое своё движение, каждый свой шаг. Нет никаких преград, которые могут помешать вам действовать, — продолжил доктор Крейн, и я заметила, как его голос становится чуть более спокойным, монотонным. Я попыталась вообразить это — представить себе мир без угроз. Где бы я ощущала себя в безопасности? Это не был особняк дядюшки Фальконе. Или родительское роскошное жилище с его уютными комнатами и запахам свежего кофе, которое любила пить мама, чтобы сбить эффект снотворных средств. — Вдох-выдох. Ещё раз вдох. Ваше тело расслабляется. Вы в безопасности, ничто не угрожает вам. Помните, цель сеанса — освободиться от тех внутренних преград, которые сдерживают вас, когда это необходимо. Я сосредоточилась на его голосе. Джонатан говорил медленно, уверенно, повторяя одни и те же фразы, вводя меня в транс. Я пыталась визуализировать, что нахожусь в доме бабушки — там, где всё было знакомо, уютно, где мне ничего не угрожало. И никогда не происходило ничего плохого. Но всё равно меня терзало беспокойство. В воздухе появилась едва уловимая тревога, словно стелящийся по реке туман. Что-то изменилось. Сначала едва заметно, но потом — всё сильнее. Воздух стал невыносимо тяжёлым, почти густым. Я почувствовала, как оно медленно проникает в мои лёгкие, будто бы невидимая рука сжимала их. Мне стало трудно дышать. Я открыла глаза, но ничего не изменилось. Комната оставалась такой же, но мне стало некомфортно. Я вернулась к дыханию, стараясь успокоиться. Крейн исчез из моего поле зрения, но его голос, приглушенный, разносился как будто с каждого угла кабинета. — Виттория, — мягко произнес он, его голос будто окутывал меня, как густой туман. — Давайте будем честными. Страх не исчезает сам по себе. Его нужно встретить лицом к лицу. Он всегда будет с вами, пока вы не научитесь принимать его. Когда он будет рядом, вы сможете использовать его силу, а не бояться. Туман, который заполнил комнату, стал более ощутимым. Он как будто сжался вокруг меня, плотный и холодный. И тогда я ощутила его. Это не был просто воздух, это был Фобос — тонкая вуаль страха, которая проникала внутрь, наполняя мои лёгкие. Я попыталась вдохнуть глубже, но едкий, почти горький запах становился всё сильнее. Он был в каждом вдохе, в каждом движении воздуха. — Теперь, Виттория, мы погружаемся в ваш страх. Помните, нет ничего страшного, это всего лишь эмоции, — продолжал доктор, его голос становился всё более монотонным, как мелодия, которую невозможно остановить. — Представьте себе, что вы в опасности. Вокруг вас темно, туман, и вы не видите, кто или что может вас атаковать. Вместо того чтобы почувствовать спокойствие, я почувствовала резкий прилив страха, который будто пробудился из глубины. Сердце стало биться быстрее. Домик бабушки сменился моей детской спальней, в которой я, забравшись с ногами в постель, зажимала уши ладонями, пытаясь заглушить шорохи из-под кровати, но подкроватный монстр продолжал скрести доски. Я снова была маленькой девочкой, в одиночестве, в полном мраке, без защиты. Мой взгляд, скользивший по комнате, не мог сосредоточиться, будто кто-то или что-то следило за мной, но видела я лишь пятна тени, которые подкрадывались всё ближе, готовые схватить меня. Беспомощная, напуганная, я молчала, не смея позвать на помощь, понимая, что люди отца, бесстрашные головорезы с пистолетами, бессильны перед этим чудовищем. Этот далекий, почти забытый момент, возник в моей голове с новой силой. Я чувствовала, как теряю контроль. — Виттория, помните, — его голос был почти шепотом, — ваши страхи не более чем иллюзия. Они не могут причинить вам вреда. Вы способны контролировать ситуацию. Но контролировать ситуацию я не могла. Что-то щелкнуло в голове, и мои внутренние барьеры рухнули. Шорох образовал невыносимый бесконечный шум, переросший в гул, который перекрыл вырвавшийся из моей глотки вопль. Дверь детской с силой распахнулась, ударив по стене, а матрас подо мной развалился на несколько частей, как старые треснувшие под ногами доски, и я рухнула в подкроватный мир, куда меня утащили цепкие липкие когти страха. Я оказалась в самом центре кошмара, не могла двигаться, не могла защититься, не могла позвать на помощь. Беспомощная, я оказалась под мостом, где в плену собственных ужасов корчились Бэтмен и Селина, а сама я поднималась с корточек, держа в дрожащей, мокрой руке чей-то оброненный грязный нож. Передо мной стояла темная фигура, неясные очертания которой заставили меня замереть в ужасе. Это был тот самый страх — бесформенный, но мощный. Невозможность опознать врага. Приглушенный свет мостовых фонарей падал сквозь дождь на размытый силуэт. Пока он медленно приближался ко мне, я видела в нем то низкорослого хромающего толстяка, то высокую статную фигуру с затемненными очками, то лысеющего облезлого щуплого мужчину средних лет. В какой-то момент они слились во едино и нависли надо мной, в темноте, — беззащитной, маленькой, никем не защищённой. Ставшей вновь ребенком, неспособным ударить большого сильного взрослого ножом. — Помните, Виттория, — прозвучал будто из полицейского рупора голос Крейн, ставший более глубоким, почти властным, — страх — это инструмент. Не убегайте от него. Когда вы поймёте, что находитесь в полной власти своего страха, он перестанет вами управлять. Я почувствовала, как что-то внутри меня ломается. Мой взгляд затуманился, и в голове всплыли картинки: как лезвие ножа входит в плотное брюхо Пингвина, как лезвие ножа вскрывает глотку дядюшки Кармайна, как лезвие ножа протыкает грудную клетку Марони, у меня заслезились глаза, а желудок скрутило острой болью. Я снова пыталась что-то сделать, но не могла. Рука онемела, нож высказывал от мокрых из-за дождя пальцев. Я пыталась двигаться, но мои ноги стали тяжёлыми, словно они утонули в вязкой грязи, забитой использованными шприцами и презервативами. Паника охватила меня. Я не могла дышать. Крейн продолжал: — Позволь страху войти, Витта. Почувствуй, как его энергия пронизывает тебя. Признай его. Это не конец, это начало. Страх — он лишь показывает, где ты должна стать сильнее. Я ощущала, как меня охватывает паралич. Силы покидали меня. Страх был как чёрная туча, накрывавшая всё, что я знала. Фигура передо мной все росла, все возвышалась, готовая поглотить в своей тени — безоружная, но такая опасная. Она протягивала руку, в которой я не знаю, что было: пачка сигарет, билет до Сицилии, удавка. Я пыталась дышать, но мне не хватало воздуха. Сердце бешено колотилось в груди. Я слышала, как мой собственный страх звучит в моей голове, как тысяча голосов, кричащих о том, что я не смогу. Я умру. — Всё, что ты чувствуешь, — это лишь твой страх, моя дорогая. Он не может навредить тебе. Он здесь, потому что ты позволили ему быть. Страх — это враг. Он часть тебя. Позволь ему воплотиться, и тогда ты станешь свободной. Страх всё больше охватывает меня. Он становился частью меня, частью моего сознания. Я не могла больше отделить страх от себя. Фигура передо мной становились всё яснее, и тогда я сжала рукоятку и вслепую ударила, почувствовав, будто не лезвие, а мои собственные пальцы погружаются в мягкую податливую плоть, раздвигая кожу, мышцы, мясо, внутренности, до тех пор, пока сквозь мерцающий дождь я не увидела, что фигурой была я сама. Но в этом образе я не была до конца собой. Это было моё отвращение к себе, мое бессилие, мои страхи, которые всё это время лежали скрытыми. — Страх не должен ломать, — уверял Крейн, его голос был уже совсем не монотонным, а холодным и резким. — Он должен освобождать. В голове загудело, словно я находилась в полной тишине, а вдруг какая-то незримая угроза сжала мою грудную клетку, затрудняя дыхание. Я попыталась вытащить нож из самой себя, но тот застрял, и чтобы сделать это, мне пришлось опустить лезвие вниз, вспоров свою грудную клетку до самого живота: волной хлынула кровь, попав в мои глаза, нос, рот и даже уши. Кровь, едкая и горькая, наполняла меня вместо тумана. Я пыталась кричать, но не могла, полностью потеряв связь с реальностью. Доктор Крейн продолжал говорить, но его слова теряли всякий смысл. Он был рядом, его голос где-то вдалеке, но мне не удавалось сосредоточиться на этом. В этом мире галлюцинаций я не могла понять, что реально, а что нет. Фигуры снова приближались ко мне. Я чувствовала, как моя душа, словно мраморная скульптура, трещит под давлением страха. Это было нечто большее, чем просто чувство опасности. Это было поглощение. Я чувствовала себя беззащитной, как если бы потеряла свою способность противостоять тому, что происходит. В голове звучали отчаянные мысли: «Ты не можешь защитить себя. Ты не можешь быть сильной. Ты — слабая, беспомощная. Ты не настоящая Фальконе». Моя тревога стала всепоглощающе сильной. Но вдруг что-то изменилось. Среди размытых фигур я увидела иную, не похожую на других: невысокого роста, с очертания мешка на голове, от неё исходил искаженный голос Пугало, четкий и ясный, прорвавшийся до моего сознания: — Витта, всё под контролем. Этот страх — иллюзия. Он не может причинить тебе вреда. Ты контролируешь ситуацию. Он… он был в моей голове. И этот страх был его оружием. Я не могла понять, где начинаются мои мысли, а где заканчивается Фобос. И вдруг всё прекратилось. Сильно, как будто кто-то внезапно выдернул меня из глубокого транса. Я вздохнула. С трудом, с усилием я открыла глаза. Постепенно густая кровавая пелена рассеивалась, подобно утреннему осеннему туману. Гул, шум дождя и бесконечно обвиняющие голоса отступали — теперь я слышала, как яростно колотится мое сердце, а тяжелое дыхание хрипами вырывается из разинутого как у новорожденного рта. — Дышите, мисс Фальконе, дышите, вот так, — спокойный размеренный голос доктор Крейна проникал тихим ветром не только через слух, но впитывался через каждую пору, просачивался между ресницами, впивался нежными иглами. Не сразу я осознала, что голос его доносится позади меня, а его дыхание щекочет мою щеку, его руки сжимают мои руки, весь он охватил меня, как змея свою жертву, опоясав крепкими объятиями. Я расслабила пальцы, убрав ногти от его разодранных ладоней, все еще крепко держащих меня за талию. Буквально я сидела на его коленях, не имея понятия, как оказалось в таком положении. Мой разум все еще туго соображал, чтобы сложить два и два. А голос Крейн продолжал нашептывать мне на ухо, возвращая из междумирья, где реальность и кошмары не отделить одно от другого. — Вы видите картины на стенах? Расфокусированный взгляд скользнул по стене напротив, — действительно, на ней висела репродукция "Постоянства памяти" Сальвадора Дали, исполненная в черно-белых тонах. Кивнула. — Предметы на столе? Слегка наклонила голову набок, мазнула взглядом по его столу, на котором происходило многое за месяцы нашей терапии. Да, конечно, во все еще расплывчатый фокус попали ручки, медицинские карты, пресс-папье и белая кружка с нечитаемой на таком расстоянии надписью. Дыхание выравнивалось. Я откинула голову чуть назад, на плечо Джонатана и опустила подбородок в знак подтверждения. — Очень хорошо. Видите, вам не нужно отвергать страх, вы не преодолеете его, пока не впустите его глубже. Сюда. — Крейн огладил мою голову, коснувшись ледяными подушечками пальцев виска. — Сюда. — Резко опустился к груди, слегка сжав, а затем, пока он все еще крепко держал меня под талию, скользнул к паховой области, от чего я невольно вытянулась, прижавшись к его спине крепче. — И даже сюда. Я попыталась что-то сказать, но мое горло все еще было сжато страхом, отчего вырвался сиплый нечленораздельный жалкий звук. Стены кабинета снова стали чёткими, освещёнными, но запах был всё ещё здесь — лёгкий, едкий, проникающий в лёгкие. Мои руки все еще дрожали, а в голове стоял туман, в котором смешивались реальность и галлюцинации — Что вы чувствуете? Не спешите. Говорите потихоньку, как можете. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, очень медленно, с расстановкой, делая паузу между словами, я тихо заговорила: — Чувствую ваше дыхание на моей шее. Чувствую ваши руки, сжимающие мою талию. Чувствую как дужки ваши очков впиваются в мою кожу на щеке. А еще я чувствую, как ваш стояк недвусмысленно упирается мне в ягодицы. — Вы слишком сконцентрированы на мне, мисс Фальконе. Больше вы ничего не чувствуете? Приглушенный свет? Запах кофе на моем столе? Ощущения дискомфорта, страха? Не в силах ответить я покачала головой, опустила взгляд — к алым разодранным отметинам на бледной ладони Джонатана, оставленных моими ногтями. Интересно, если заглянуть под ногти, обнаружу ли там частички крови, чтобы вдохнуть их как кокаин? — Вам спокойно в моих объятьях? — с легким непрофессиональным смешком уточнил доктор Крейн. Я пыталась понять, есть ли в этом вопросе подвох и неопределенно мотнула головой, неуверенная, насколько буду казаться вменяемой, если отвечу, чтобы объятья маньяка действует на меня с эффектом транквилизатора. Не дождавшись моего ответа, Крейн убрал руку с моей талии, чем вызвал недовольный вздох со стороны моей персоны, затем взял мои руки в свои мягкие крепкие ладони и заставил их скрестить так, чтобы я сымитировала объятья. — Объятья бабочки, — пояснил Крейн на мой невысказанный вопрос, уловив его словно легкий дымок на ветру. — Крепко-крепко обнимайте себя, представив мои руки, укрывающие вас крыльями бабочки. Это поможет успокоиться. Делайте так каждый раз, когда будете чувствовать страх, тревогу, сомнение, злость, желание причинить себе вред или, — легкий циничный смешок, — другому. И я обнимала себя, крепко-накрепко, делая глубокие медитативные вдохи и выдохи. Считала до десяти. Двадцати. Тридцати. — Вот так, мисс Фальконе, вы в безопасности. — Это не так, пока я в Готэме. — Но через несколько дней вы будете уже на Сицилии. Живы и здоровы. — А вы нет. После этих односложных, но значащих так много слов раздался очередной откровенный смешок. Больно весело ему было в наш последний сеанс. Крейн флегматично стучал указательным пальцем по моей ладони, все еще держа в своих объятьях, благодаря которым я чувствовала, как крепко ему нравится держать меня в уязвимом зависимом положении. — Вас скоро убьют. Будто он не понял моего намека. И услышала самую странную вещь, какую можно заявить после слов о том, что тебя скоро грохнет мафия: — Зачем вы мне это говорите? Действительно, зачем? Чтобы Крейн бежал домой паковать чемоданы, чтобы вместе со мной упорхнуть на Сицилию, где его грохнут не под пасмурным небом, а под знойным южным солнцем? Его спокойная реакция откровенно ошарашила меня и сбила столку. Я заерзала в его объятьях и попыталась встать, но у Крейна, кажется, были на меня другие планы: он резко развел колени и надавил мне на плечи, отчего я оказалась в узком пространстве на обивке между его коленями. Все так же управляя моими руками, он подвел их к подолу платья, которое я, уловив намек, подцепила и потянула вверх, обнажая бедра, скрытые под подвязками чулок. — Мне всегда казалось, что вы носите под платьем что-нибудь вроде фамильного кинжала, — усмехнулся Крейн, обведя кружевную границу, отделявшую мою покрывшуюся мурашками кожу от мягкого капрона. — Кажется, вы забыли, что у меня отобрали все холодное оружие, — ответила в тон ему, следя за движением его пальцев, постепенно подбиравшихся к моему нижнему белью. Время на настенных часах отсчитывало, что до окончания приёма осталось двадцать минут. Сегодня, последний сеанс, насчитывал нестандартных полтора часа, и я пожелала, что неразумно потратила их на сеанс гипноза. Пожалела неистово и пылко, когда пальцы Крейна прошлись по стыку между внутренним бедром и пахом, отодвигая тонкую преграду нижнего белья в сторону. — Мне кажется, вы все ещё недостаточно пришли в себя после гипноза, — пылко прошептал Джонатан, обдавая меня теплым дыханием, пока два его пальца — указательный и средний — подцепили перемычку, оттягивая так, что я ощутила костяшки его пальцев напряженным от возбуждения клитором. — Нам нужно лучше проработать ваши самоощущения с реальным миром. Когда я попыталась прижаться крепче к его руке, Крейн порывисто схватил меня горло, накренил на бок и заставил принять лежачее положение. Обездвиженная, не пришедшая в себя после галлюцинаций, явно вызванных газом, я лежала открытая перед доктором Крейном, как нечаянно выпавшая из рук книга: одна моя нога свисала на пол, когда другая оказалась запрокинута на спинку дивана, где на щиколотке болталось моё нежно-розовое белье, совершено не подходившее платью цвета крови. Крейн не спешил, застыв взглядом между моих ног — было в этом взгляде нечто нездоровое, изучающее, на грани одержимости. Вызвавшее в подсознании инстинктивный страх, что руки, удерживающие меня за бедра, могут навредить мне. Причем серьезно. Если задуматься, мы никогда толком не видели друг друга обнаженными — постоянно в одежде, либо частично обнаженные, в местах, не предполагавших комфортную интимность. Даже сейчас. Я чуть запрокинула голову, взглянув на дверь, за которой дежурил Виктор, готовый при малейшем моем крике исполнить затянувшейся в полете пули приказ дядюшки Кармайна. Как хорошо, что у этого кабинета была отменная, уже проверенная звукоизоляция. Заглушившая мой крик неожиданности, когда я резким контрастом ощутила, как Крейн пальцами одной руки раздвигает мои половые губы отточенным медицинским жестом, лишенным эротизма; свободной рукой снимает очки, вслепую убирает их в карман пиджака, зачесывает назад волосы и, оторвав взгляд от моей промежности, пронзительно смотрит мне в глаза, прежде чем наклониться и длинным размашистым движением провести языком по половым губам. Непроизвольно моё тело попыталось отпрянуть, когда все мое внутреннее животное естество напротив потянулось к центру вселенной, которым был этот тёплый, влажный, гибкий язык. Крепко удерживая меня за бедра, Крейн продолжил водить им от самого входа к клитору, по нескольку раз, пока я не вцепилась в его волосы, толкнув его жадный рот к изнывающему клитору. Он впился в него почти болезненно. То играя языком, то всасывая. Меня колотило. Распирало от желания, чтобы чувство пустоты исчезло с появлением его во мне, каждый частички его сущности, будь то язык, пальцы, член, газ или что угодно. Но как назло Крейн держал меня открытой только для своего языка. Я попыталась изогнуть ногу так, чтобы ударить пяткой по его спине, заставив сделать хоть что-нибудь, потому что лишенная способности говорить, я только выла и стонала, когда его язык особенно сильно давил на головку клитора. Наконец он позволил ощутить мне наполненность, но не так, как того ожидала я: не пальцами и не членом. Он вошёл в меня языком, напряжённым и твердым, и я сама поддалась вперед, насаживаясь на его лицо. Во мне будто завязался хитросплетенный узел, который Джонатан пытался развязать своим языком. И ему удалось это сделать: скованное цепями удовольствие рассыпалось вместе с моим криком. Как бы я не пыталась сжать бедра, чтобы усилить оргазм, Крейн крепко держал мои ноги разведенными и продолжал шевелить языком все то время, пока я хныкала и извивалась, охваченная острым, как паническая атака, удовольствием. Прохладные пальцы коснулись моей скулы, скользнули к щеке, большой палец надавил на подбородок, я едва могла сфокусировать взгляд, подрагивая, когда Крейн выдохнул мне в губы, категорично и грубо: — Открой рот, Витта. Его глаза, тёмные как воды океана, охватившего шторм. Дыхание опаляло лицо. Я послушно приоткрыла губы, и Джонатан приник к моему лицу. Поцелуй вышел глубоким, мокрым и агрессивным. Парализующим. Я лениво ответила, слабо коснувшись языком его языка, и меня будто прошил ток. Его вкус, смешанный с моим вкусом, ударил в голову крепче молота Харли. Его запах раскалял в венах кровь. Крейн тяжело дышал. Кусал мою припухшую нижнюю губу. А затем резко отстранился. Одурманенная я не сразу поняла, что от меня требуется, когда Джонатан, бережно(или все-таки грубо) взяв меня под голову, за волосы, заставил принять сидячее положение. Из-за полу опущенных ресниц я наблюдала, как он рвано и нетерпеливо развязывает и сдергивает галстук, встает передо мной на колени и вручает его мне со словами, полными безумия и похоти: — Последняя проверка сегодняшнего сеанса: давайте убедимся, мисс Фальконе, насколько вы справились со своим психологическим блоком причинять вред другим. Ошарашенно я глядела на красную, как дорожку крови, ткань в своих руках, не понимая, что от меня хочет Крейн. А он тем временем развернулся ко мне спиной, устроившись между моих разведенных ног, завел руки назад, чтобы взять мои запястья и закинуть развязанный галстук на шею, но не завязывая как подобает, а затягивая как петлю — излюбленный, старинный способ сицилийской мафии расправляться со своими врагами. Я так опешила, что несколько мгновений ничего не предпринимала, пока не услышала, звон бляшки ремня, как урчит зиппер молнии, затем кровь хлынула к моим щекам от осознания, что именно хочет Крейн, и если это и напугало меня, то лишь на первые несколько секунд — до того, как я со всей имеющейся у меня силой затянула галстук на его шеи. Первым же звуком, вырвавшимся из-за стиснутых зубов Крейна, было шипение. Я закинула на его плечи ноги, крепче прижав к себе, создав своего рода колыбель, чтобы он мог удобнее откинуться на моих бедрах, и продолжила тянуть, с упоением наблюдая, как меняется цвет его лица: как бледные щеки приобретают сначала легкий румянец, а затем покрываются красными удушливыми пятнами; как зрачок сужается до точки, пропадая в арктически льдистой синеве; как ледяные капли пота стекают по вискам, исчезая в моих стянутых капронам бедрах. И как быстро, неистово, движется правая рука по крепко стоящему члену. Свободной Джонатан инстинктивно потянулся к сжимающей удавке, но импульсивно сжал пальцы, сдерживая порыв освободиться. Меня самой окатило новой волной возбуждения и я жалобно захныкала, внутренне сжимая мышцы. Ухватившись за мою ногу, как за спасительный маяк, Крейн закатил глаза, я сжала ноги крепче и ступнями скользнула к его члену, он поощрил это движение и зажал между моими ступнями выплескивающий сперму ствол. Я ослабила давление, и Джонатан с хриплым придыханием заглотил воздух. Я не выпускала его из импровизированных объятий, потирая одну ногу о другую, размазывая его семя. Джонатан, окончательно распутав галстук, уткнулся щекой в мое бедро и жадно вдохнул мой запах.

***

Я подключила флешкарту к ноутбуку и клацнула по файлу — ящику Пандоры, скрывавшему чуму Готэма. Пребывая в пещере Бэтмена я просто физически не успела изучить всю информацию, бегло пробежав по строчкам и видеозаписям. Но сейчас мне казалось, что я готова к правде, когда я нахожусь в одной недели от отбытия на Сицилию. Расследование заключало следующие выводы. Дядюшка Кармайн собирался поставить Освальда Кобблпота, человека из простого люда, в мэры, чтобы протащить законопроект, предусматривающий строительство платных в Готэме дорог, якобы служивших для того, чтобы облегчить ситуацию с пробками, но на деле дававших неограниченный контроль Римлянину. И все это ради удобной перевозки наркотиков по городу. Следуя из выводов Темного рыцаря, этот план не пришелся по вкусу моему отцу, он выступал против Кобблпота, считая его недостойной чернью, которая рано или поздно воткнет нож в спину Фальконе, в чем он оказался прав, но дядя был не приклонен. Тогда мой отец раскрыл секрет Софии о её романе с сыном Марони. Кармайн обвинил Сальваторе Марони в том, что его сынок плохо держит в узде свой член, едва не выставив весь роман изнасилование. Конфликт удалось уладить, но Марони подлил масло в огонь, став вести дела с моим отцом, чтобы подгадить Кармайну и его планам. Софии сделали оборот и предпочли сделать вид, что ничего не случилось. А через несколько месяцев моих родителей убили. Расстреляли их люди, получившие деньги от Пингвина. Вот только свидетели, открывшие эту информацию благодетелю в костюме летучей мыши, вскоре исчезли с лица земли. Следом случилось мое похищение. Чудесное возвращение. Расследование вокруг нового наркотического вещества, которое курировала моя семья. Знакомое мне проникновение в Айсберг Лаундж, с последующими убийствами, где четко сказано, что улики Марони были подброшены, и дядя прекрасно знал, что похитил меня не Марони. Затем расследование Бэтмена сместилось на сам голубой цветок, который вывел его на настоящего Пугало. С похолодевшим сердцем я наблюдала, как Темный рыцарь обнаружил одну из точек Фальконе, куда поставляли в качестве первой базы голубой цветок, и как там оказался тот, кого я видела в квартире в Нэрроуз в холщовой маске, названный мной Пугалом. Настоящий. Точно тем же жестом, из-под его рукава повалил сизый дым, и зазвучал знакомый приглушенный из-за маски голос: «О, тебе плохо? Присядь, попей. Ты слишком серьёзно к себе относишься. Хочешь знать моё мнение? Живи с огоньком!» Затем допрос очередного головореза, который сдал сходку Пингвина. Само собрание, которое я видела так же явственно, но с другого угла. Бэтмен не добрался до истинной личности Пугала, хоть и знал, что мои показания сплошная ложь. Ни что из этого не подтверждало, кто именно был главным архитектором всех бед: Кармайн, Пингвин, Марони или иное неизвестное лицо. Единственное, что я знала точно — каждый из них виновен по-своему, каждый из них превращает жизни других в Ад, считая расходными шахматными фигурами. И если я не могла побить чужой ход, возможно, моим единственным шансом было вовремя выйти из игры и улететь на Сицилию, выбравшись из течения кровавой реки. Не важно, кто из них первый пустил в неё кровь, не важно, кто из неё выберется. Важно — что я не хочу быть частью всего этого.