Quiproquo

Однажды, когда я болела всей душой, как и многие студенты, русской классикой, мне особенно запомнилась одна фраза: «Жизнь ей улыбалась; но бывают улыбки хуже слёз». Только такими улыбками — неискренними и вымученными, лицемерными и оскаленными — меня одаривала жизнь. Сколько бы я не пыталась распутать клубок, тот запутывался пущего прежнего, взывая в низменным желанием разорвать, бросить, забыть. С каждым днем, приближающим меня к отъезду на Сицилию, все больше во мне боролось два желания: продолжать плыть по стремительному течению, этому опасному, ледяному потоку, или наконец перевернуться и начать грести, отстаивая право на жизнь. Но что я могла сделать, когда даже не смогла противостоять поездке к мистеру Уэйну, куда меня потащила с собой на скромную светскую встречу София. И теперь я вынуждена, неспешно гарцуя на коне по длинной аллее, смотреть в спины Брюса Уэйна и Софии, не желая участвовать в их бессмысленной вежливой беседе. Еще из давних рассказов дядюшки Кармайна, я помнила, что почившие родители Брюса были друзьями Фальконе. Достаточно близкими, чтобы Уэйн-старший оперировал дядюшку на собственном обеденном столе. И пускай нынешний глава Уэйн Интерпрайз не поддерживал с нами прежних теплых отношений, иногда, что называется, мы наносили друг другу визиты вежливости. Сегодня эта роль досталась нам с Софией. Осень окончательно вступила в свои права пожелтевшей листвой и сырым ветром. Мы все глубже отходили от особняка, скрываясь в сенях высоких дубов. Тишина, прерываемая лишь лёгким шумом шагов лошади по влажной земле, окутывала территорию особняка. Вечно зелёные деревья стройными рядами вдоль дороги, их переплетённые ветви, образовывали древесные арки. Легкий ветерок колыхал листья, наполняя воздух свежестью, а сама природа, как будто, старалась скрыть всё, что происходило в стенах особняка. Полная противоположность нашей открытой, больше асфальтированной площадке с фонтанами и подъездными дорожками. Небо, усыпанное облаками, было нежным, почти прозрачным, а вдалеке, за границей обширных владений, начинался лес. Лес, казалось, был частью этого места — глубокий и таинственный, со скользкими камнями, старыми пнями и вековыми деревьями, которые хранили в своих корнях старинные тайны. Он обвивал землю, как гигантская крепость, и, несмотря на свою дремучесть, предлагал ощущение безопасности, словно этот мир был защищён от внешних бед Готэма. Невольно передо мной раскинулась картина, как некогда, двумя веками назад, хозяева этого особняка закапывали в стылой земле леса трупы своих неприятелей. Именно об этом я и решила спросить, а потому пришпорила лошадь, что аккуратно переступая через камни, вскоре догнала пару, двигающуюся впереди. Брюс, словно почувствовав мое присутствие, немного повернул голову, но его взгляд был таким же отстранённым, как и раньше. София, заметив мое приближение, умолкла, но часть её монолога о важности того, чтобы Фальконе присоединились к благотворительному фонду Уйэнов, достигла моего слуха. — Интересно, если устроить раскопки, сколько костей без вести провавших за сто пятьдесят лет политиков и предпринимателей здесь найдется? На мой вопрос, сказанный слишком веселым тоном, София выразительно закатила глаза. А вот мистера Уэйна моя глупая шутка, кажется, позабавила, он встретил её простецкой улыбкой и довольно прямолинейным ответом: — Боюсь, этому особняку не больше восьмидесяти лет. Вряд ли он насчитает больше десяти трупов. София вынужденно рассмеялась. Я натянула поводья, стараясь сохранять одну скорость со своими попутчиками. — Вам повезло с наследием, мистер Уэйн, — вполне искренне промолвила я. — Особняк, компания. Причем с чистой историей. Вам только не хватает медицинского образования и можно подумать, что вы призрак вашего отца. — Не думаю, что дети обязаны идти по пути своих родителей, — уклончиво ответил мистер Уэйн, и я слегка нахмурилась, пытаясь уловить скрытый намек. Невольно мой взгляд замер на нижней части лица: очертания этих тонких губ и тяжелого подбородка казались слишком знакомыми. — Вы говорите это на собственном опыте? Но мистер Уэйн вместо ответа пришпорил коня и непринужденно заявил, что кто последним вернется в особняк, тому на обед достанется овсянка Альфреда. Такое ребячество плохо вязалось с навязанным образом альфа-самца, что витал годами вокруг загадочной затворнической фигуры одного из богатейших людей Готэма. В столовой нас ожидал чисто английский обед: ростбиф, запеченные овощи, а на десерт — Йокширский пудинг. Ни одна сила духа не устоит перед его ароматами. Сняв перчатки, прямо в красном жакете, идеально подобранном под белые спортивные джинсы и лакированные ботфорты, я заняла центральное место напротив мистер Уэйна — поближе к вафлям, на которые сразу же положила глаз. В центре стола — аккуратно расставленные блюда, высокие бокалы с вином, предназначенным склеить наш разговор. Особняк был элегантным и старинным. Стены обшитой деревом столовой были увешаны фамильными портретами. Просторные залы, высокие окна, через которые проникал свет, озаряя картины на стенах, и огромные каменные колонны, поддерживающие небесную твердь — всё в этом месте говорило о статусе и силе владельца. Но, несмотря на роскошь, в воздухе витала какая-то особенная тишина, словно дом скрывал в себе множество невысказанных тайн, которые не решались проговорить вслух. Невольно я отметила не только физическую привлекательность нашего гостеприимного хозяина — высокие скулы, тёмные глаза, серьёзный и молчаливый взгляд, — но и какую-то неизъяснимую меланхоличность, которая не могла быть скрыта даже за таким строго выверенным образом. Его лицо словно было закрыто маской, за которой скрывалась непрекращающаяся борьба. Он был отстранён, даже если пытался казаться вовлечённым в разговор с Софией о последней современной постановке Анны Карениной в Готэмском Театре. Я заметила, как он осторожно оглядывает меня, и как будто сам пытается найти нужные слова для общения, это сходство отражало мои собственные чувства: как если бы мистеру Уэйну было не менее неловко, чем мне самой находиться здесь. Я перевела взгляд на вычищенные до блеска столовые приборы: мои густо подведенные глаза отражались прямиком на боковом ребре серебряного ножа, а его острие покалывало указательный палец, как настоящий бойцовский нож, способный войти в плоть, разрезав мягкие ткани. — Потрясающе, — вслух восхитилась я, продолжая разглядывать нож. — Что — прости? — опешила София, обратив ко мне внимание. — Ножи здесь потрясающие, — более полно выразила мысль, продолжая кончиком указательного пальца давить на лезвие — в опасной близости от пореза. — Хочу его. — Если он тебе так понравился, он твой. Дарю. — Брюс отсалютовал мне бокалом вина. Я подняла удивленный взгляд. София молча попивала из своего бокала, чтобы оставить комментарии по поводу такого презента при себе. — Правда? — уточнила я воодушевленным голосом. — Правда, в доме много ножей, все в порядке. — Оу, спасибо, — удивленно поблагодарила я. И будто боясь, что хозяин дома может передумать, убрала нож в карман жакета. Отправляя в рот кусочек разрезанного ростбифа, я спросила: — Интересно, за этим столом ваш отец зашивал моего дядю после гангстерских разборок? Подавившись вином, София прижала пальцы к губам, она что-то хотела сказать, вероятно, попросить за меня прощение, но мистер Уэйн, слегка нахмурившись, ответил, что не уверен, а затем подозвал к нам дворецкого, у которого уточнил мой вопрос. — Не думаю, мистер Уэйн, — с чисто английским акцентом ответил дворецкий, согнув руку в локте. — Я точно помню, что мы заменили мебель в этой комнате десять лет назад. Я лично выбирал её на аукционе местного антиквариата. Но тот стол, должно быть, стоит в оранжерее. Важно кивнув своему дворецкому, Брюс вновь обратил ко мне взгляд и слегка пожал плечами, мол, вот как-то так обстоят дела, мисс Фальконе. — Жалко, люблю памятные вещи, которые связывают семьи. — И чуть помолчав, добавила: — Совсем как вещественные доказательства подельников. София, всегда уверенная в себе, продолжала выразительно молчать, оставив пространство для нашего обоюдного неловкого молчания, которое говорило красноречивее слов, насколько каждая из наших персон понятия не имела, как поддержать разговор. — Витта учится на юриста, — наконец решилась заступиться за мою реплику София своим самым сладким, елейным голоском. — Профдеформация из-за учебы, как вы понимаете. — Конечно, понимаю. — Которую мне придется бросить из-за отъезда на Сицилию, — вмешалась я. — Вы уезжаете? — В этот раз в голосе Брюса заскользило беспокойство. — Доктор Витты считает, что теплый сицилийский воздух благотворно скажется на её лечении бессонницы, — вновь ответила за меня сестрица, элегантно нарезая ломтик за ломтиком ростбиф. — Я тоже мало сплю. Порой забываю, когда в последний раз спал больше четырех часов. На прошлой неделе или в прошлом месяце, — кивнул на это замечание мистер Уэйн. София парировала этот неожиданный биографический факт банальностью о том, что у мистера Уэйна очень много работы, отчего я про себя усмехнулась, не подразумевается ли работа как эвфемизм к бесконечным гулянкам. — Вам сейчас обеим наверняка очень тяжело. Столько похорон за полгода. Примите мои соболезнования и извинения за то, что не смог посетить официальные похороны Марио. — Все в порядке, спасибо, — вежливо ответила я, заметив, что София, решив промолчать, сделала два судорожных глотках. Пила она сегодня больше, чем ела. Оставшееся время она теребила золотую звезду, качающуюся под левой мочкой, и угощала хозяина дома повествованием о возможности открытия совместного фонда Через полчаса я отпросилась из-за стола, сославшись, что мне нужно в уборную. Но вместо этого несколько минут просто слонялась по коридорам второго этажа, слушая, как тихо и зловеще скрипят половицы. Совсем как в детстве, убежищем от досужих лицемерных разговоров мне послужила библиотека. Но на этот раз чужая. Сложно объяснить, каким образом я нашла её, вероятно, меня вел особый запах типографической краски, старинных пожухлых листов и источающих особый аромат корешков. В библиотеке стоял приглушенный непрактичный свет. Исполинские книжные полки древесными небоскребами достигали высоких потолков, добраться до верхних полок возможно было только с помощью специальной лестнице, прислонившейся к боку стеллажа. Я любовно провела по корешкам старинных томов, считывая знакомые и незнакомые фамилии. Наугад достала томик Оскара Уайльда — на развороте значилась дата печати 1921 год. Будь моя воля — я бы предпочла именно такое семейное наследие вместо кровавых историй о межклановых войнах. — Кажется, вам не по нраву английская кухня, если вы так быстро сбежали из-за стола. Я не обернулась на голос мистера Уэйна и продолжила листать сборник рассказа — где-то здесь должна быть моя любимая повесть о Кентервильском приведении, доведшем в детстве меня до слез. — Я всегда любила книги, — туманно ответила я, бегло пробегаясь по смутно знакомым строчкам. — Только благодаря им я могла отгородиться от реальности. Все эти сотни вымышленных миров казались мне более реальными и привлекательными, чем Готэм. Но эскапизм не может длиться вечно: в конце концов реальность вырвала меня за шкирку из удобного мира. Когда я захлопнула книгу, от страниц поднялось небольшое облако пыли. Мой взгляд скользнул по высокой фигуре, облачённой в строгий костюм, — мистер Уэйн понимающе кивнул, глядя на нерастопленный камин, и жестом руки пригласил меня на софу, стоявшую посередине библиотеки. — По правде говоря я устроил эту встречу, чтобы поговорить лично с вами, мисс Фальконе. Удивленно выгнула бровь и наконец-то позволила произойти зрительному контакту — мне казалось, что я не единожды смотрела в эти темно-зеленые глаза, пускай мы и виделись с его обладателем от силы два-три раза за всю мою осознанную жизнь. — Ходят слухи о том, что в Готэме назревает межклановая война между преступными синдикатами. Я пожала плечами. — Не первая и не последняя, мистер Уэйн. Они происходят чаще, чем шторма в нашем регионе. И даже если и так, шторм всегда обходит стороной ваш дом. В комнату вошел Альфред. Дворецкий опустил на столик возле нашей софы поднос: легкие окутал сладкий запах круассанов, к которым я потянулась не только из вежливости. Клубничная начинка таяла на языке, как снег, вызвав недавние ассоциации с другими сладостями в подземелье Бэтмена. — Но он может обойти и вас, — после долгой паузы заключила мистер Уэйн. Я нахмурилась, не понимая, к чему ведется этот разговор. И по кусочку откусывая от сладости, внимательно следила за малоподвижной мимикой мужчины, пытаясь угадать его эмоции. Никогда раньше мне доводилось разговаривать с владельцем одной из богатейших корпораций тет-а-тет, из множества слухов он казался мне тривиальным плейбоем, которому нет дела до мирской суеты. Запертый на вершине Уэйн Интерпрайз гений, миллиардер и филантроп, который изредка спускается к простым смертным, всегда покрытый флером тайны. Но неприсущая прожигателю жизни пустота во взгляде выбивала меня из колеи. Я помнила о громогласной трагедии четы Уэйнов, может, оттого, не только мне казалось, что было между нами нечто общее — та же скрытая, но отчётливо ощутимая боль, эта утрата, которая, похоже, всё ещё тянула за собою его шаги, и от которой он пытался уйти, замкнувшись в своём собственном мире. — Витта, ты не обязана быть Фальконе. Я даже прекратила жевать. Не только из-за неожиданного фамильярного обращения, но и самого смысла слов. Тем временем, щелкнув суставами пальцев, точно преодолевая нервозность, мистер Уэйн продолжил: — Ты еще не сделала ничего плохого, твое лжесвидетельствование — вынужденная мера, все это понимают. Часто нам говорят, что мы должны стоять горой за свою семью, насколько бы неправы были её члены. Потому что нет никого роднее наших родителей, братьев и сестер, наших детей. Но я не считаю это верной позиции. Все люди ошибаются, люди подвластны низменным чувствам и желаниям, и наши родные не защищены от этой проказы. Возможно, величайшее милосердие — быть в силах, когда твой близкий человек не прав, сказать ему об этом, попытаться остановить его. Потому что никто не обязан убивать свою совесть ради семейных уз. Твоя семья не определяет тебя. Ты можешь стать, кем угодно. У тебя еще есть шанс, достаточно просто попросить о помощи. В этом городе еще остались люди, видящие свет даже сквозь свинцовые тучи Готэма. Растерянная этим неожиданным монологом, я не шевелилась, сжав между тремя пальцами круассан так крепко, что его начинка уже испачкала мои пальцы. — Ого, — все, что вырвалось из моего горло удивленным вздохом. Я потупила взгляд, прочистила горло, вспомнила про чай и потянулась к фарфоровой кружке, чтобы сделать несколько глотков: бергамотовый чай обжёг язык и небо, но боль оказалась приятной. Отрезвляющей. — Это очень проникновенная речь, мистер Уэйн, я ценю вашу заботу, но… Мой взгляд растерянно заскользил по книжным полкам, будто там, в качестве подсказки, висели макеты суфлёров с правильными слова, но нашла я среди стеллажей из темного дуба только вышедшую из тени фигуру. По началу мне показалось, что у меня галлюцинации, что я схожу с ума, но Рейчел Доуз, помощница окружного прокурора, однажды допрашившая меня вместе со своим начальником, подхватила стул за резную спинку и пододвинула к его столу. Быстро села на него, закинула ногу на ногу, и наклонившись, сцепила пальцы в замок. — Простите, мисс Фальконе, что вылавливаю вас так, через мистера Уэйна, но нам нужно с вами очень серьезно поговорить. Медленно перевела взгляда на хозяина дома: Брюс Уэйн откинул руку на спинку дивана, почему-то у меня возникла мысль, что если я попытаюсь сбежать, он схватит меня за шкирку. А кричать в таких плотных кирпичных стенах бесполезно — крик мой потеряется эхом среди десятки стен. С громким стуком опустила чашку на поднос, бросила круассан на блюдечко и подняла взгляд, полный наигранного презрения и дерзости, чтобы смутить прокуроршу, но мисс Доуз осталась непреступна и спокойна. — Прокуратура Готэма совместно с окружным отделением ФБР готова включить вас в программу защиты свидетелей, вам нужно лишь рассказать нам всю правду, дать показания… — Против моей семьи? — злостно усмехнувшись, перебила я. Рейчел опустила веки, наклонилась ниже, прижав сцепленные пальцы к губам и сделав несколько интенсивных вдохов и выдохов, знакомых мне по попытке держать себя в руках, продолжила: — Ваша семья на глазах сотни людей, на глазах миллионов телезрителей облила кислотой окружного прокурора. — Его облил судебный пристав, — фыркнула я. — Мы обе прекрасно понимаем, кто его нанял. — Я вот ничего не понимаю кроме того, что сейчас происходит давление на свидетеля. — Вы больше официально не свидетель, вы не проходите по делу, мы ведем с вами частный разговор, Витта. — Только если между нами стоит чай и парочка круассанов, это не означает, что мы ведем дружескую беседу, мисс Доуз. — Хорошо, — очень терпеливо кивнула женщина. — Как думаете, Витта, что ждет вас впереди? — В каком плане? — В таком, что идет война. Прольется много крови, как членов семей Фальконе и Марони, так и ни в чем неповинных людей. Сын за сына. Фальконе и Марони пожирают друг друга. Вчера, в ресторане «Джаконтно» произошел теракт, преследовавший цель убить дружественную Марони семью, погибли не только они, но и другие посетители, включая детей. Знаете, что происходит с мафиозными кланами? Они приходят и уходят, власть — эфемерна, никому еще не удавалось удержать её в одних руках. — Кроме моей семьи, — не удержалась я от колкого напоминания. — Её отправляют на Сицилию, — очень тихо добавил мистер Уэйн, на что Рейчел всплеснула руками. — Я готова поставить собственную голову на отсечение, что это билет в один конец. Ваш дядя спятил, — больше не подбирая корректных слов, прорычала сквозь зубы Рейчел. — Он считает, что закон ему не писан. Он готов утопить в крови весь Готэм только бы сохранить свой статус. Жадность его полностью ослепила. Я прошу все решить по закону, Витта. Никакой крови. Ваш дядя и причастные ко всем преступлениям люди сядут — поверьте, это лучше, чем получить свинец в голову от противника. Вы пройдете по делу как свидетельница, вам дадут новое имя, помогут начать новую жизнь. Скажите, кто Пугало. Кого на самом деле нанял Кармайн. Просто помогите нам. Вы хороший человек. — Помочь? — смакуя переспросила, точно распробовала заморское блюдо на вкус. — Что вы подразумеваете под помощью? Вы нацепите на меня микрофон, пошлете к дяде, а я должна буду вывести его на откровенный разговор? А потом вы, ваше ФБР эффектно врываются в наш дом, швыряют всех лицом на пол, а меня выводят через черный ход и отправляют в Европу под вымышленным именем? — Рейчел попыталась возразить, но я покачала пальцем и издала отрицательный звук. — Нет-нет, или быть может, вы хотите, чтобы я вывела вас на некую тайную преступную встречу с Пугалом? Или банально рассказала об офшорных счетах, семейных грязных тайнах? Серьезно, что именно вы подразумеваете под помощью? Вы даже себе помочь не можете, — я нервно рассмеялась, слыша в голосе перезвон слез. — Кто-то помог Харви Денту, когда в него плеснули кислотой? Всем убитым копам, которые когда-либо рыли под моего дядю? Всем крысам, которые на него стучали, а потом их тела находили в канаве? Воцарившееся между нами молчание оглушало. С улицы, из-за чуть приоткрытого окна, доносился шум поливомоечных машин и шелест падающей листвы, гонимой ветром. Песнь природы как будто погрузила меня в медитативное состояние. Я хотела встать — разговор был окончен, и оставаться в особняке Уэйна не имело смысла, но как я и ожидала, мистер Уэйн перехватил меня, но не за шкирку, а запястье. — Я понимаю твою позицию, Витта. Во многом. И разделяю твое недоверие к правоохранительным органам. Но не вся полиция продажна. Порой нам приходится брать все в свои руки, находить неожиданных союзников, но сохранять грань между преступным и законным. У тебя был не самый положительный пример перед глазами. У тебя есть выбор. Пойми, преступность процветает, когда общество исповедует терпимость. Дети не должны отвечать за грехи родителей. Дети не должны отвечать за грехи родителей. Последняя фраза оплетающей в кольцо змеей сдавила трахею. Стылым ледяным ветром обожгла пощечиной лицо. Невидимым под сугробом льдом выбила почву из-под ног. Сколько бы я не смотрела в одну точку, плотно сжатая рука на моем запястье не заземляла меня, я не могла внутренне перестать дрожать. Резкий взгляд на Брюса Уэйна, попытка сфокусироваться, наложить один образ на другой, черную маску на флегматично-апатичное лицо уставшего богача, затем взгляд скользит к бергамотовому чаю, к клубничным круассаном, и поперек горла встает сладкий ком тошноты. Вырвав руку, я резко вскочила и минуя книжные шкафы бросилась к выходу. Миновав длинный коридор, лестницу, ведущую в холл, откуда я проскочила через гостиную к столовой, я схватила сумочку и под удивленный взгляд Софии, попивающий свой излюбленный кофе — две ложки сахара, одна со сливками — раздраженно бросила, что хочу домой. Сестрица ожидаемо засуетилась и посеменила за мной, пытаясь вызнать что случилось, что за резкая смена настроения. — Что не так — ты серьезно? — простонала я, развернувшись — оттого как неожиданно я остановилась, София едва не столкнулась со мной. Мы стояли в холле у парадной лестницы, а в воздухе, наэлектризованном, витал дух назревающего скандала. — Действительно, что не так, София? Я живу не своей жизнью с самых первых дней и вынуждена быть не личностью, а просто очередным кружочком в генеалогическом древе нашей семьи, занимая определенную шахматную клетку! И знаешь, не важно, пешка ты или ферзь, игра все равно зависит только от короля, а остальных пускают в расход! Разве ты не понимаешь, каково это не жить своей жизнью? София попыталась прервать меня, но я заткнула её так же, как несколько минутами ранее Рейчел Доуз, но в этот раз использовала повышенный тон, окончательно перешедший Рубикон крика. — Дай, угадаю, ты хочешь, чтобы я заткнулась? Вы ведь все скучаете по тем временам, когда Витта Фальконе удобно молчала? Чтобы я никому не могла рассказать правду о семье, кто, кому, за что платит, — загибая пальцы, кричала я во всю глотку. — Ничего не видеть, не слышать, не говорить, пока тебе не прикажут. А если плохо выполняешь свою роль, не говоришь то, что нужно, скатертью дорога на Сицилию, в Аркхэм, петлю, прямиком в Ад с глаз долой, ведь еще так много под рукой расходного материала! Меня, травили, София, удерживали взаперти, заставляли пережить Ад, — выразительно подчеркнула я, оскалив зубы перед невозмутимым лицом сестрицы, смотревшей на меня свысока, — но никого не волнует правда! Может, нужно весь город отравить, чтобы вы наконец-то хоть что-то увидели? Может, мне не нужно говорить о моих чувствах? Никому не признаваться в любви, чтобы меня не отвергали? О, я знаю, кто был прав, этот город может спасти только взрыв! Да, точно, нужно взорвать город, ведь как с проблемой: нет тела — нет дела, нет города — нет проблем! Нас всех просто нужно стереть мать его с лица земли! Последние слова сорвались сиплым глухим криком — я сорвала голос, исчерпав лимит всех слов за день. Потрясенная София с нечитаемым выражением лица смотрела в мои глаза. Не сразу, скользнув взглядом по лестнице, я увидела, что свидетелем моей истерики, выступал сам хозяин дома. Брюс Уэйн стоял на предпоследней ступеньке, спрятав руки в карманах брюк, и отрешенно смотрел куда-то поверх наших фигур. Наверняка на втором этаже, скрываясь в тенях, нас так же слушала и Рейчел Доуз. Откровенно говоря, все это я хотела выпалить еще Доуз, слова прокурорши вывели меня из себя, задели за больное, вытрясли из моей души все спокойствие, заложенные транквилизаторами, но все вместо того, чтобы согласиться сотрудничать с другой командой, которая в этой лиге занимала морально верную сторону, я опосредственным способом дала пищу для размышлений без прямых доказательств. София как с пустого места перевела от меня отрешенный взгляд к лестнице и проговорила холодным расчетливым тоном, будто не на неё сейчас кричали во всю глотку: — Прошу прощения, мистер Уэйн, за это представление. Вы ведь понимаете, издержки психического заболевания. — Ой да брось в этом городе все сумасшедшие, — охрипшим голос сыронизировала я. — Думаешь у него нет психических нарушений? У парня, на глазах которого в детстве грохнули родителей? Даже ты сидишь на таблетках и вопишь во сне, думаешь, я не в курсе? София заправила за ухо эбеновую прядь волос — элегантным, отточенным жестом. — Знаете, мистер Уэйн, когда Бог, создавая человека, отсыпал каждому по тактичности, она закончилась на Витте. Руку обожгло желанием ударить по лицу сестрицы за то, что она продолжала игнорировать меня и выражаться обо мне как о настоящей умалишённой, приравненной к мебели в этом пространстве. Брюс спустился к нам, понимающе кивнул, дав понять, что извинения приняты. Он подал сестрице пальто, и София, откровенно нервничая, но пытаясь сохранить лицо, шарила руками в поисках ускользающих проемов рукавов. Я не желала смотреть ему в глаз, устав от двуличия всех присутствующих. От двуличия всего города. Единственный способ выразить свое отчаянное бессилие — хлопнуть со всей силой сначала дверью особняка, а затем и дверцей машины. Из-за бокового окна наблюдая, как Виктор, докуривая сигарету, молча жестом руки спрашивает Софию, что случилось. — Ничего, — сквозь зубы шипит сестрица и зеркалит мой протест, хлопая дверью с другой стороны. Густые, как из мистических злых сказок леса, сменяются через пятнадцать минут постылой городской серостью. Во рту стоит треклятый вкус клубничных круассанов и бергамотового чая. В голове жужжит навязчивая мысль выброситься из машины и помчаться обратно к особняку, за помощью — возможно, единственного человека, способного остановить это безумие. Но вместо этого я бьюсь виском о холодящее стекло. Никто не обращает на меня внимание. Змеиным шепотом вырываются слова проклятия, я шепчу нечленораздельно, понятно только моему сердцу. «Хочу, чтобы моя семья исчезла» «Хочу, чтобы моя семья исчезла» «Хочу, чтобы моя семья исчезла» Как бы я не пыталась, не могу остановить поток мыслей. Эти мысли затихают, только когда я причиняю себе боль, пока от страха кусаю ногти. Боль позволяет забыть о страхе, хоть и на секунду. Это единственный способ сбежать от воспоминаний и реальности. Оторвать заусеницы, пустив кровь. Поломать ногти до корня. Вырвать ресницы. Расчесать царапины не до розовых полос, а до алых царапин, чтобы прибавить еще одним шрамом, спрятанным под мягким напульсником. Этот шрам — то, что осталось от болезненных воспоминаний. Люди говорят, что шрамы уродливы, но по сравнению с той болью, через которую прошла я, эти шрамы ни что. Хочу-чтобы-исчезла Исчезла-исчезла-исчезла-исчезла- — Что ты там бормочешь? — на том же змеином языке шипит сестрица. Никогда не видела её такой агрессивной, все маски сорваны, точка не возврата пройдена. Она хватает меня за запястье и дергает на себя. — Я хочу выйти. — В смысле ты хочешь выйти? — Смешок Софии усталый. Близкий к тихому скандалу, какой разворачивается между родственниками, вынужденными терпеть общество друг друга в машине. Я нетерпеливо тяну ручку заблокированной двери на себя. Дёргаю — один, второй, третий раз. В глаза ей не смотрю, но София сжимает мой подбородок и поворачивает к себе, зрительный контакт воссоединен. Глаза у неё зеленые. Ведьмины. Совсем как у меня. — Тебе не кажется, Витта, что ты преувеличиваешь? Свою трагедию? Что с тобой вообще случилось, а? — рычит она мне в лицо, и мои легкие наполняются не только запахом её парфюма, но и съеденного ризотто. — Тебя похитили и разок отравили газом? А ты не забыла, что и меня отравили Фобосом? Знаешь, сколько раз меня похищали в детстве? Знаешь, что такое, в десять лет сосать какому-то старикашке, которому кажется очень забавным снять это на видео, чтобы унизить Римлянина? Что такое каждый день не принадлежать себе, а быть частью чего-то масштабного и бояться не соответствовать этому? У тебя в отличие от меня было чертовски спокойное и беззаботное детство, тебя никто не трогал. Тебе никто не ставил в сравнение младших братьев, которым перейдет великие наследие, потому что именно так и должно быть: Римом должны править мужчины, а тебе, дорогуша, надлежит любить и поддерживать семью! Даже если это любовь проявляется через послушное молчание! — Лицо Софии искажено: разинутый рот, как пасть дракона, изрыгает проклятые откровения, на лбу складываются глубокие морщины, глаза блестят, но не от слез, а искр. Она швыряет мою руку, словно грязный мусор, и начинает со смехом молотить кулаком по боковому окну — вместо моего лица, по которому, готова поспорить, она страстно желала отвесить пощечин. — О, ты все равно считаешь себя самой несчастной в мире, правда? — Нервная вспышка хохота. — Бедная похищенная сиротка. А что у других близкие не умирают? Все живут вечно по-твоему? Тебе так плохо было в плену? Тебя пытали, избивали, насиловали? Ты делала там то же, что и всегда: ничего. Не хочешь подумать о том, кому действительно плохо? Может, отвезти тебя в Блекгейт? В Аркхэм? Хоспис? Не хочешь? Чего молчишь? Машина замедляет ход у светофора. София ждёт ответа. Я представляю пули, летящие в лобовое стекло, сквозь время, выпущенные полгода назад. — Я хочу пройтись пешком. Останови машину. Наклоняюсь вперед, хлопаю Виктора по плечу. Сжимаю пальцы, отчаянно цепляясь за кожанку. Не успевает София рыкнуть, чтобы я села обратно, как её перебивают: — Да пускай пройдется напоследок, ничего не случится, кому она нужна. — Обидные слова от Виктора звучат как поддержка. Машина останавливается возле автобусной остановки — место, незнакомое таким как я. Рядом стоит девушка: рванное каре, рюкзак, болтающийся на правом плече, большие стерео-наушники. Мы смотрим друг другу прямо в глаза — совершенные незнакомцы, знакомые друг другу в один миг, прошлое, настоящее и будущее, которого нет — и я огибаю её. Иду спешным шагом, будто опаздываю на пару. Фальконе никогда не опаздывают. Пытаюсь подстроиться под городской ритм, слиться в его красках, притвориться своей. Город чует патогенный организм. Его граждане оборачиваются, глазеют на меня. Чувствую себя неуютно, остро нуждаюсь в ангеле или дьяволе хранителе за плечом. Захожу в проулок, на ощупь нахожу зыбкий кирпич, который с легкостью вытаскиваю из стены дома и закладываю внутрь флешкарту, где таятся грехи семьи — я хороню их, не сжигая, но создавая безымянную могилу, как дупло, в которые шепчут секреты. Послезавтра меня увезут из страны, куда мой прадедушка прилетел покорять свободу и мечты, обратно на историческую родину, чтобы найти или свой покой, или свою могилу. Мне все равно. По навигатору телефона дохожу до городской больницы — туда, куда и предлагала отвезти меня сестрица, чтобы взглянуть на тех, кому действительно плохо. Веду себя естественно, как если бы пришла навестить бабушку, лежащую в отделении интенсивной терапии с острым сердечным приступом. Но называю совсем иное имя, сую в руку девушке на ресепшне свои бриллиантовые сережки, открывшие мне дверь в мир третьего этажа 310 палаты. Охраны нет. Тихо. Только сердцебиение, переведенное на языке кардиомонитора. Явственный запах хлорки и медикаментов соревнуются от кого воняет сильнее. Койка закрыта ширмой. Я стою, не решаюсь войти, пытаюсь придумать хоть одну причину находиться здесь, но знаю сотню, чтобы уйти. — Кто здесь? — хриплый надломленный голос. Голос человека, перешедшего Фальконе дорогу. Отодвигаю ширму и переступаю черту. Харви Дент смотрит на меня двумя лицами. Одно принадлежит прокурору — знакомое, бледное, с редкими веснушки и серо-зелёным глазом, другое — воплощение Готэма, лицо истинного готэмчинина, которого город поглотил, переживал и выплюнул. Не ради утоления голода, а потехи ради. Кожа на правой стороне полностью слезла, обнажив бледно-розовое мясо, плотно облегающее череп; местами виднелись белесые проступающие кости под глазом, сам глаз торчал как у анатомического скелета, провалившись в пустоту, где отсутствовала кожа. — Фальконе, — с отвращением констатирует Харви Дента, его целая часть лица искажается, становится не менее безобразной второй половины. — Пришла добить меня? Я делаю то, что у меня получается лучше всего: молчу. — Посмотри, посмотри на меня внимательно, Фальконе. Это не мое лицо. Это лицо Готэма. Лицо, созданное тобой, твоей семьей. Все вы истинная кислота, разлагающая наш город. Вы не имеете права на жизнь. Последнее он рявкнул, слегка поддавшись вперед. Но слабость и боль служили ему кандалами. Я попятилась, едва не навернувшись о ширму. Схватилась за дополнительный штатив капельницы и, развернувшись, бросилась прочь.

***

Когда я вернулась в родовое гнездо, меня встретили уже привычные важные ребята с автоматами на перевес и нетипичные для последнего месяца звуки: довольный и необычайно задорный голос дядюшки Кармайна, который то ли напевал некую песенку, то ли провозглашал тост, а быть может, совмещал и то, и другое. Любопытство, что же именно так развеселило в последние месяцы вечно недовольного озлобленного Римлянина, оказалось сильнее усталости после часовой прогулки из окружной готэмской больницы, и я направилась в столовую, где меня встретила не менее дивная картина, поначалу показавшаяся мне безобидной: дядя расхаживал вокруг стола с граненным стаканом, откуда виски плескалось то на пол, то на стол, из-за резких, неустойчивых, явно пьяных движений; за столом сидела флегматично реагирующая на все София, чей взгляд застыл как будто бы на пустоте; Виктор, как и еще трое дядиных головорезов, стоял чуть в стороне, все четверо они оцепляли стол, за которым сидело два гостя. В первом я сразу же признала адвоката, что беспощадно выстреливал в меня вопросами на судебном заседании; сейчас он не был так весел, его бледное лицо лоснилось от пота, а глаза хаотично бегали от дяди к другому мужчине, в котором я не сразу признала воистину главного гостя. Сальваторе Марони, привалившись на спинку стула, сидел так, будто вот-вот готов был скатиться под стол, лицо его тоже, бледное и лоснящееся, не отличалось дядиным весельем; его редкие волосы были взлохмачены, а грудная клетка, на которую была нахлобучена белая столовая салфетка, испачканная красными разводами, тяжело вздымалась. — А вот и Витта, ты как раз во время к нашему чудесному семейному ужину! Поздоровайся с гостями! Присаживайся! Угощайся, мы начали не так давно и оставили тебе ризотто! — Любезный как никогда, дядя галантно отодвинул стул, приглашая, чтобы я заняла место напротив Марони и рядом с вражеским адвокатом. Не понимая, что происходит, но решив не перечить дяде в страшно веселом настроении, я заняла место и застыла взглядом на вымученно ухмыльнувшемся мне Марони. — Рад наконец-то с вами нормально встретиться, мисс Фальконе, — хриплым измученным голосом поприветствовал меня Марони. — Ходят долгие упорные слухи, что вам не пришлись по вкусу условия моего гостеприимства, о котором мне до сих пор ничего неизвестно. Я не знала, что ответить на эту реплику. Взглянула на дядю, державшего меня за плечо, как племянницу, узницу, свидетельницу, затем на безучастную ко всему Софию. Она поднялась с бокалом мартини, как будто хотела покинуть пиршество, передав эстафету мне. Но неожиданно Кармайн обнял свою дочь и смачно поцеловал её в макушку, прижав по-отечески крепко к себе. — Мне следовало сразу же послушать родную кровь! Ведь как ты говорила София! «Нет тела — нет дела?» Бог свидетель я пытался мирно урегулировать этот конфликт! От всего сердца! Со всей любовью к ближнему своему! Но кто я такой, чтобы перечить проверенной временем истине? Ведь бог говорил: «Не убий ближнего своего». Верно? А он нам разве ближний? От того, как дядюшка продолжал обнимать сестрицу, мне стало не по себе так же, как кажется было и самой Софии, впавшей в ступор, будто она была одной из заложниц Кармайна, а не его родная кровь, получавшая редкую толику ласки. Если честно, я не желала оказаться на её месте. Одного раза хватило. — Теперь я знаю, кто унаследует Рим, София. Это всегда была ты. Ты и только ты достойна моего наследия — единственная, кто не подвел меня за эти полгода! Да что уж говорить — за все годы! Потрясенная этими словами, София побледнела, как если бы получила не признания, а смертельный вердикт. Она не сводила взгляда с профиля отца, пока тот залпом допивал виски. — Всем известно, что это ты убил своего брата, — процедил, пыхтя короткими приступами кашля, Марони, чуть подтянувшись вверх. — Его не устраивала твоя политика, у вас назревал конфликт. Он был против твоей идеи сделать въезд в город платным. Ты желал сделать из города отдельное государство в обход всем нам, забыв, кто вместе с твоими праотцами строил это болото. Что скажешь не так? Как лихо ты все свалил на меня — при чем сам поверил в собственную ложь. Или психические помешательства — у вас дела семейные? — Мафиози злобно хохотнул; в уголках его губ поблескивали разводы то ли томатного соуса, то ли крови. — Нет-нет, твоя семья дважды, нарушила кодекс, — погрозив пальцем, отрезал дядюшка. — Сначала Альберто. Затем похищение Витты. — На кой черт мне похищать девчонку, Кармайн? — Я знаю, что ты собирался шантажировать меня, чтобы отжать капельный бизнес. Языки твоих людей весьма болтливы, когда к ним приставлен нож. — Тебе скормили чушь, которую ты желал услышать. — Ты украл фамильное яйцо. — Какое еще фамильное яйцо?! Уставившись на его тарелку, набитую ризотто, я невольно вспомнила старую легенду: как двадцать лет назад дядя скормил некому врагу ампутированный член, приготовленный в жареную сардельку. Софии как раз тогда было лет десять. Интересно, какие легенды будут слагать об этом вечере? — А чего мы все застыли? Почему не едим? — Ответ дядюшки Марони безвозвратно пропущен. Если он вообще следовал. Кармайн медленно отпустил Софию из объятий, поморщился и кивнул Виктору. Виктор тут же приставил дуло пистолета к затылку нашего гостя, и Марони поднял руку, при виде которой у меня скрутило кишки. Одна ладонь мафиози была насквозь проткнута столовым ножом, а другая — вилкой. Таким замысловатым способом, истекая кровью и потом, он пытался разрезать бифштекс ножом, регулируя столовые приборы кончиками целых пальцев (по большей части на них были вырваны ногти). Кровь из изувеченной руки капала на мясо; с горем пополам ему удалось отрезать кусочек, и трясущейся рукой, он поднес пищу, нанизанную на зубчики вилки, ко рту и заставил себя сомкнуть бескровные губы. Меня затошнило. София отошла в угол, хаотично поправив растрепанные дядей волосы. Дядя же встал за центральным местом, своим местом, и поразмыслив, промычал: — Какой вечер без музыки и танцев? Вы так не думаете? Ну-ка, музыку, музыку. — Он покрутил пальцем, будто заводил шарманку. А тем временем дядин головорез подошел к старинному патефону и опустил иглу на крутящуюся черную пластинку. Заиграл старый итальянский шансон, нечистый, но стройный звук заполнил вакуум тишины, но Кармайну, вероятно, было мало и этого, он жестом пригласил подняться адвоката Марони. — Вставай, давай-давай вставай, ты у нас любишь представления, не так ли? Какой цирк устроил из моей семьи на суде! Как ты отплясывал перед судьей! Почему бы тебе и теперь не поплясать передо мной? Дрожа и изнемогая от страха, адвокат не спешил подняться, пока дядя со всей силы, раздирая глотку, не рявкнул «вставай», от которого даже я подпрыгнула на месте, так и не решившись притронуться к ужину. Мужчина ухватился за стол и медленно поднялся на негнущиеся ноги — в отличие от Марони его руки были целыми. Уставившись на дядю, он не понимал, что от него требуется, тогда Кармайн махнул Виктору, указав на гостя. И Виктор, переведя пистолет теперь на адвоката, выстрелил в пол, едва не угодив тому в ногу. — Танцуй! Танцуй! Танцуй! — скандировал дядя, а гость танцевал, танцевал и танцевал, пока Виктор стрелял, стрелял и стрелял. Музыка и выстрелы смешались, смешался и умалишенный хохот дяди, словно его отравили веселящим газом Джокера. В ушах у меня уже стоял гул, дрожать я перестала и просто смотрела на изуродованные руки Марони, прикидывая, насколько реально стремительно вытащить нож из его ладони и воткнуть в дядино горло, чтобы тот наконец заткнулся. В какой-то момент мне показалось, что на улице прогремел гром — скорее всего спутанный с очередным залпом. В конце концов обойма патронов закончилась, Виктор впустую заклацал по курку и пожал плечами, потянувшись за запасной обоймой. Дядя стоял за главенствующим местом, позади двери веранды, откуда рассеяно падали алые вечерние лучи, освещая его фигуру зловещим ореолом; раскинув руки, как лик святого, Кармайн зловеще, торжественно, самозабвенно провозгласил: «Запомните раз и навсегда, все принадлежит мне, ни один товар не въедет в это город без моего ведома, ни одного человека не посадят без моего разрешения, ни одна собака не тявкнет так, чтобы я об этом не узнал! Это мой город!». Едва последний слог сорвался с его губ, как по центру его лба образовалась алая червоточина, из которой прямо на стол брызнула кровь. Мгновение никто из нас не понимал, что произошло, не обратив внимание на очередной грохот выстрела, но затем из тела дяди, уже мёртвого и падающего навзничь, градом посыпались пули, а сам он рухнул на стол, перевернув тарелки и бокалы, скатившиеся на пол вместе с ним самим. На инстинктивном уровне я ринулась вниз, под стол, лишь мельком заметив, как очередной свинцовый град изрешетил неповоротливого, не успевшего пригнуться Марони. Грохот стоял такой, будто вокруг нас разрывались сотни громов и молний. Хрустело стекло веранды. Лопались бокалы на столе. Сбоку ко мне подбиралась алая дорожка, уже испачкавшая белые манжеты лежавшего на полу адвоката. Когда автоматная очередь стихла, я вылезла из-под стола и, не глядя вокруг, ломанулась в коридор. Там, выбив входную дверь, к нам ворвалось несколько человек в черных балаклавах, один из них сразу же скатился по стенке, отброшенный очередью со стороны оставшихся двух охранников, выскочивших из столовой, как и я. Сама я понеслась по лестнице на второй этаж. Поначалу я заперлась в гостевой ванной комнате, которой часто пользовалась прислуга. Но когда услышала женские вопли и на этот раз одноразовые выстрелы, похожие на работу ружья или пистолета, осознала, насколько никчемно мое укрытие. Я выскочила в тот момент, когда человек в балаклаве переступал через тело горничной и вскидывал пистолет, чтобы подстрелить и меня, но я успела скрыться за углом и притаилась в темном пространстве ниши, где в детстве пряталась, играя в прятки с самой собой. Запустила руку в карман красного жакета и нащупала подаренный мистером Уйэном столовый нож. Притаилась. Черная тень стремительно мелькнула, и я выскочила следом: на автомате, как учил Виктор, напала со спины, сначала обезоружила противника, выбив пистолет, а затем, когда он схватил меня за волосы, чтобы головой приложить о стену, вытащила нож. Когда столовый нож, тот самый из поместья Уйэнов, вошел в мягкую шею нападавшего, бледно-серые глаза убийцы ожили — в них появилась искра, заключавшая в себе все: страх, ужас, желание жить. И меня как током ударило, сотни мурашек обрушились ледяными каплями дождя, воззвав к древнему, как весь человеческий род, адреналину, заставив меня усилить давление и воткнуть нож глубже. Мы стояли в обнимку, как любовники, как хорошие друзьями, одна его рука, крепко сжимала мои волосы на затылке, а другая цепкими пальцами сдавливала до синяков предплечье — моя свободная рука тоже отчаянно хваталась за его руку, когда мужчина медленно оседал на пол, утягивая меня за собой. Я расслабила пальцы и вместо того, чтобы вытащить столовый нож, бросила его вместе с напавшим на меня безликим убийцей. Не знаю, умер ли он сразу, или я переоценила свои возможности и нож вошел всего на пару миллиметров, не перерезав сонную артерию, а оставив на память шрам, но я бросилась бежать дальше. Голоса вокруг клубились подобно дыму: бежать к лестнице небезопасно, оттуда только-только стихла автоматная очередь. Единственный выход — выбраться через спальной комнаты, которую я использовала как слепую зону, и попытаться выбраться через сотни метров палисадника на главную улицу. Вот только когда я добралась до гостевой спальни и выглянула вниз, оказалось, что весь периметр оцеплен людьми с автоматами на перевес. Скатившись по стенке, я зарычала бессильно сквозь зубы и со всей силы принялась бить себя по щекам. Остановилась лишь когда моя кожа, опаленная ударами и слезами, ощутила что-то еще. Липкое. Противное. Прохладное. Пальцы мои, вымазанные в чужой крови, сжались и разжались. В иной ситуации, увидев на своих руках кровь, я испытала бы приступ панического удушья, сопровождающийся ступором. Но сейчас мое сердце окутало странное спокойствие, с которым пришло решение проблемы. Я скинула оксфорды, выскочила обратно в коридор и на цыпочках, босиком прошла к расстрелянным телам двух служанок. Они лежали в восточном крыле, в сторону моей комнаты, куда видимо и направлялся человек с автоматом. Сложно определить, откуда именно сейчас доносились голоса — возбужденные, взбудораженные и отчасти даже веселые происходящей мясорубкой. Поэтому не теряя времени, припав на колени, я погрузила ладони в лужицу крови и принялась обмазываться ею, как увлажняющим кремом, покрывая все: лицо, шею, руки, одежду. Мне показалось мало крови с пола, и я зачерпнула её прямиком с тел: прижала ладони плотно к изрешеченным животам и спинам, а затем прижимала к себе. Расстегнув жакет, острыми ногтями я расковыряла несколько дырок на белой блузке, имитировав пули, а, когда услышала, что голоса вместе с шагами приближаются, легла животом вниз прямо на служанку, пристроив голову на её холодную, липкую, не вздымающуюся грудь. Отсчет времени пошел по шагам. Один шаг — две секунды, второй шаг — три секунды, третий шаг — четыре секунды. Сердце мое, как бы я не умоляла его успокоиться, колотилось, как отбойный молоток. Как барабанная дробь на рок-концерте. Как топот бегущих галопом лошадей. А голоса все приближались, приближались. Их шаги вибрацией отдавались по полу, через тело мертвой женщины, в её замерзшее сердце, прошептавшее мне в ухо о том, что они уже здесь. Я даже не могла разобрать их речь, не понимая, говорят ли на английском, итальянском или совершенно другом языке. Запоздало осознала, что лежу с открытыми глазами, но закрывать их поздно: меня ударили в бок тяжелом сапогом, скинув с тела женщины, и перевернули на спину. Взглядом застыла на пустоте. На потолке. На небытие. Не дыши. Не дыши! Не дыши! Остановись мгновение, я хочу жить! Я не умру вот так! Только не так! Только не в этом доме! Только не рядом с семьей — близкими мне незнакомцами. Потолок исчез. Появилось лицо. Без маски. Знакомое лицо. Вечно лысое лицо, без бровей, без эмоций. Виктор Зсасз смотрит на меня в упор, молчит, не шевелится. Совсем как я. Он бы тоже мог сойти за труп, а я за склонившегося убийцу — перевернись мир вверх-ногами. Он чешет щеку дулом пистолета, поворачивает голову и уходит, со всей силы наступая на мои ноги своими тяжелыми ботинками. Силюсь не закричать от боли, кусаю изо всех сил язык, и чувствую, как рот наполняется соленым металлическим привкусом. Но по-прежнему не шевелюсь, зато слышу вердикт, гарантировавший мне жизнь: — Сдохла. Все. Можем валить. Голоса и шаги отдаляются. Бесконечно долго. Их эхо, призраки, все еще гуляют по пустым, залитым кровью, как пятнами Роршаха, коридорам. А я не шевелюсь, не дышу, застыв взглядом на потолке, под которым вьется муха, залетевшая через простреленные окна. Притворяться мертвой мне не в новинку. Так пролетела вся моя жизнь: я просто плыла по течению реки, ожидая, куда она вынесет меня на этот раз. На это раз меня некому ждать, некому забрать: внизу куча трупов с фамилией Фальконе. Пролита родная кровь. Агония их окончена: больше дядюшке не нужно переживать из-за ускользающей как песок власти. Больше Софии не нужно страдать из-за травмирующего прошлого и безрассветного будущего. Это конец. И выжив, несмотря на желание не умереть так, я немного им завидую. Не знаю, сколько прошло времени, но тьма постепенно опустилась на нас, укрыв тяжелым пуховым одеялом. Сквозняк гулял по поместью, кусая мои голые ступни, задевая промокшую от крови поясницу. А я все лежала: кровь подо мной высохла, образовав на голове корочки, от которых нестерпимо зудела кожа, но я не смела пошевелиться. Дышала тихо-тихо и прислушивалась к шуму автоматических поливомоечных машин, которые работали бы во дворе — даже нагрянь неожиданно апокалипсис. Так проходили секунды, минуты, часы. В пустоте. Без мыслей. В тишине. Без сна. Когда в коридоре свело, я позволила себе пошевелиться: все тело от неудобной позы онемело, лишив меня ощущения ног и рук. Пришлось перевернуться на бок, чтобы потихоньку, оттолкнувшись от пола ладонями, приподняться на колени и оглядеться. Тела двух служанок лежали рядом. По ним уже ползали мухи, а от их плоти исходил сладковатый запах духов, перемешенный с фекалиями. Не с первой попытки мне удалось подняться, единственное мое желание было — немедленно уйти из этого дома, который не смог мне стать домом по-настоящему. Совсем как и не стал могилой. Спустившись в холл, я застыла возле столовой, с этого угла обзора видна была женская рука, судя по одежде, принадлежавшая Софии. Я не решалась зайти к ним, но как только услышала с улицы шум — сирены, голоса — подхватила один из брошенных на полу автоматов. В его прикладе осталась одна пуля. Издалека прилетевший шелестящий ветер, мягко нарастая, трепал мои грязные свалявшиеся от крови и пота волосы. Я спускалась не спеша, преодолевая вниз одну ступеньку, как десять вверх. Легкие наполнились запахом осенней разлагающейся природы. Под ногами зашелестели высохшие трупики листвы. Будто босыми ногами ступаешь по иссохшим костям. Я поднимаю винтовку, но из-за трясущихся рук, не могу взять её так, чтобы глядеть прямо в цель, происходит выстрел. В воздух. Распугавший десятки ютящихся на крыше воронов. Я вздрагиваю и вскидываю приклад. На меня смотрят десятки дул пистолетов. Синяя форма расплывается, и я не могу назвать точное число вооруженных людей, держащих меня на мушке и орущих, чтобы я немедленно положила оружие и легла лицом на землю. Но вместо этого я нажимаю на курок и трясущийся в моих руках автомат выплевывает пулю, попавшую в корпус орущей сиреной машины. В ответ меня отбрасывает назад. Я больно ударяюсь головой о ступеньку, но эта боль ничто по сравнению с той, что воронкой раскрывается в черную дыру в правом плече. Я смотрю в пасмурное небо, не шевелясь так же, как не шевелилась всю ночь подле трупов. На этот раз обзор мне заслоняет незнакомый мужчина в полицейской фуражке. А за ним еще один. И еще. Они все на одно лицо. И не разобрать, кто из них зачитывает мне права, обвиняя в побеге из Аркхэма.