Quiproquo

Готэм задыхался в дымке прожекторов и лжи. Вечер казался нарочно нарисованным: чёрные тени по стенам, рваные клочья пара, взмывающего из люков, и запах — густой, липкий, как прогорклое масло. Горячий металл. Выхлопы. Дешёвые сигареты. Это был запах города, который столько лет пытались «исцелить», а он только глубже уходил в болезнь. Я стояла у края площади перед мэрией, подле трибуны, прикидываясь тенью. Медицинская черная маска закрывала пол-лица (неотъемлемый атрибут жителей с недавних пор), бейджик с чужим именем висел на лацкане, перчатки прятали следы старой жизни. Ни одна деталь на мне не была настоящей. Всё — ложь. Кроме намерения. Толпа собралась на площади перед мэрией Готэма — здание подсвечено прожекторами, подиум украшен флагами города. Повсюду — журналисты, охрана, городская элита. Освальд Кобблпот, новоиспеченный мэр Готэма, в идеально сшитом костюме, c цилиндром в руке, сиял под светом софитов, как ворона на мусорной куче, натянувшая павлиний хвост. Стоял на подиуме, позируя, расставив короткие ноги, будто пытался казаться выше. Речь лилась из его рта, как машинное масло — тягучая, тяжёлая, скрипучая. А люди слушали — жадно, как если бы он действительно собирался спасти этот город, а не разорвать его на части. — Я вижу перед собой бесстрашие и веру, на которых строился наш город! — гремел он с подиума, расправляя плечи. — Готэм исцелится! Преступность падёт! Вы видите: это плоды бездарной коррупционной работы бывшей администрации. Ваши улицы отравлены химическим оружием! Группировки рвут ваши районы на части за горсть власти! Но уже сейчас! — Его речь звучала уверенно, голос набирал мощь: — Под моим пристальным руководством произведено беспрецедентное количество арестов! Основан антикоррупционный комитет! Мне, как простому парню из рабочему класса, видавшему и нищету, и беззаконие с малых лет лучше всего известны отправляющие город корни! Которые я вырву подчистую! И я клянусь вам, жителям Готэма: дни беззакония сочтены! Преступность — это болезнь, и я стану её лекарством! Я смотрела, как он размахивает руками, как распирается от собственной харизмы, как подыгрывает публике. Толпа ревела. Кто-то аплодировал. Камеры мелькали, как слепящие искры. Я нажала кнопку в кармане. Сердце ударило — не от страха, от ожидания. Ледяная струя прошла по позвоночнику. Я знала, что сейчас начнётся. Экран, транслировавший макеты будущего спального района, который администрация обещала построить на землях, отравленных химическим оружием, за его спиной мигнул. Один кадр — другой. Вместо герба Готэма — зернистое видео. Шум, цифровые помехи. Потом — видео. Ночное. Снятое на контактные линзы Бэтмена. Обзор с крыши. Туман, контрабандные ящики, мрак. И в центре — он. Освальд Кобблпот. Пальто, цилиндр, зонт. Звук скрипел, но голос Кобблпота узнавался безошибочно «Послушайте. Фальконе и Марони — два старых волка, оба обречены. Готэм станет уязвимым, если мы не договоримся сейчас, когда у нас ещё есть шанс. Судебный процесс над Пугалом — это не просто противостояние, это война за контроль. Обе стороны проиграют, а Готэм окажется в центре пустоты. Вопрос не в том, кто победит, а в том, кто сможет выжить. Мы должны поделить Готэм на зоны, пока не стало поздно… Я могу предложить вам кое-что, что поможет нам захватить город. У меня есть контакты с одним подающим надежды химиком. Он готов продать оружие. Особенное оружие. Такое, которое приведёт Готэм в полный хаос. Достаточно одной вспышки, и весь город будет на коленях». На площади повисло мёртвое молчание. Толпа не понимала, что видит. Мозг цеплялся за картинку, пытаясь отторгнуть её. Потом — гул. Шум. Крики. Кто-то закричал «фальшивка!», кто-то снял медицинскую маску, открыв лицо, полное ужаса. Репортёры жали на кнопки, как в агонии. Люди снимали на телефоны, выкладывали в сеть, даже не дождавшись конца ролика. А он… Он замер. Кобблпот замер, как курица, впервые увидевшая топор. Пальцы судорожно сжались в кулак. Он оглядывался на экран, как будто задыхался, жалко выпятив нижнюю губу. Трансляция видео сменилось новым изображением. Моим. Улыбающаяся как ни в чем не бывало Виттория Фальконе снимала себя на фронтальную камеру, идея прямо среди бела дня по центру города и приветствуя его жителей прямо с трибуны мэра. Виттория Фальконе, молчавшая слишком долго — за то время, пока она крепко держала рот на замке, у неё набралось достаточно историй: о своей семье, о Марони, о Фальконе, о Пингвине. Она говорила обо всем с тысячами, миллионами незнакомцами так, как говорила бы с хорошим другом тет-а-тет, ничего не утаивая. Предоставляя доказательства из расследования Темного рыцаря, слитые в Интернет. В том числе, что настоящий Пугало на свободе. Она лишь не упомянула имя истинного маньяка. Но пожелала всем хорошего вечера и спокойной ночи — им, знающим, что страх и ужас бродят за их окнами, готовые постучаться в двери. И дражайший мэр помог страху ступить на сушу их островного городка. Это видео транслировалось не только у мэрии. По всему Интернету, с моей давно заброшенной, но имеющей большое количество подписчиков странички. Никогда не думала, что слышать свой голос со стороны, в динамиках может оказать так приятно. — Выруби это, чёрт возьми! — орал Пингвин. — Выруби эту дрянь! Кто пустил это?! Охранники и ассистенты толкались у проекционной аппаратуры. Пингвин бросился к краю сцены, оглядываясь на нас — «ассистентов». Его глаза метались, полные бешенства. Пот на лбу, щеки залиты красным. Он тряс головой, срывался на проклятия. Потом резко развернулся и, не прощаясь, заковылял по ступеням к мэрии. Я пошла следом — как тень. Как карма. Он ворвался в свой кабинет. Золотые ручки дверей, тяжёлые шторы. Городская элита уже начала разбредаться, а он рычал, как безумец. — Почему она жива?! — заорал он, опрокинув вазу с цветами — подарок, полный благодарности от очередной школы, которой пожертвовали жалкие крохи. — Когда это уже закончится! Два брата Фальконе сотню лет назад обкончали каждый угол Готэма, а теперь весь этот наплодившийся выводок пытается сжить меня со свету! Он схватил стопку бумаг и разбросал её, как мусор. Ударил по столику. Разбил бокал. Пнул стул. — Кругом одни лжецы! Сначала один говорит, что эта сумасшедшая тварь мертва! Затем вторая клянется, что она в психушке! А теперь эта сука позорит меня на весь город! Никому нельзя верить в этом грёбаном городе! Он схватился за узел галстука и, яростно брызжа слюной во все стороны, пытался развязать удавку. Лицо его окончательно побагровело, он выглядел как человек, которого вот-вот хватит удар. — Найдите мне эту тварь! — рявкнул он на своих телохранителей-головорезов, что следовали за каждым его шагом. — И приведите в мой клуб! Живой! Одной пули эта сука не заслужила! Я молча наблюдала. В медицинской маске. Всё ещё ассистент. Всё ещё никто. Он рвал бумажки, разбрасывал бокалы. Гнев, как пожар, охватил его — но я не видела там огня. Только дым. Пингвин повернулся. В упор. Смотрел прямо в лицо, но видел не меня. — Ты, — прошипел он. Зрачки в моих глазах расширились, по спине пробежал колючий морозец. — Ты разве не видишь? И вдруг — его палец, указывающий на меня, уткнулся в его красную мокрую щеку. — Грим, сука! У меня поплыл грим! За что я вам всем плачу, бездельники? — И рявкнул так, что в ушах у меня загудело: — Быстрее! Что вылупилась?! Я кивнула. Медленно, спокойно, как в трансе. Сделала шаг. Второй. Он был в полутора шагах от меня. Человек, который платил за мою смерть. Он не узнал. Ни во взгляде, ни в голосе, ни в движениях не было и намёка на узнавание. Витту Фальконе — женщину, которую он приказал найти и доставить живой. Женщину, которой, по его мнению, больше не существовало. Я достала из кармана спонж. Подошла ближе. Кожа на его щеке была раскаленной. От неё несло потом и старым лосьоном. Он даже не посмотрел мне в глаза. Даже не почувствовал угрозу — только гнев, только позор. Ты даже не видишь, что уже проиграл. Как послушная тень, я подправила ему подбородок. Кадык на заплывшей жиром шеи дёргался от напряжения. Зрачки бегали. Он был маленьким человеком, спрятанным в большом кресле, обмотанным цепями власти. Ты боишься. Я чувствую это. Того же, чего боялся и Кармайн. Потерять только обретенную власть. Но ты проиграл, Пингвин. И даже не понял, когда. С тех пор, как впустил в свое сердце страх. Он отвернулся. А я развернулась и ушла. Совсем скоро его люди обнаружит настоящую ассистентку, лежащую где-то у Старбакса без сознания от одного точного удара в шею. Как хорошо, что секреты, которые я спрятала в кирпичном дупле старой многоэтажки, дождались своей владелицы.

***

Готэм. Я скользила по переулкам, словно тень, беззвучная и злая. Аркхэм остался позади. Но он слишком глубоко пустил корни в мое сердце: шепча на ухо ночными сквозняками. Мозг пульсировал воспоминаниями о запертых дверях, электрическом свете и криках за стенами. Но теперь ко мне взывали улицы. Такие же сломанные, как и я сама. Готэм задыхается. Город, некогда погребённый под тенью моей семьи, теперь погребён под страхом. Бесцветный туман Фобоса ползёт по асфальту, поднимается в подъезды, стелется по подвалам. Те, кто вдохнёт его, погружаются в кошмар. Я вижу это. На углу женщина кричит, царапая себе лицо — наверняка ей кажется, что оно покрыто насекомыми. Мужчина с пустыми глазами колотит стену, умоляя «не впускать их снова». Кто-то смеётся за спиной, смех переходит в истерический плач. В этом хаосе нет ни героев, ни злодеев — только жертвы. Семья Фальконе исчезла. Наша власть рухнула, как карточный домик, оставив вакуум. Теперь каждая улица стала ареной для новых претендентов. Мелкие банды, вчерашние пешки, рвутся на трон, не считаясь ни с методами, ни с жертвами. Пингвин показал им красный флаг на старте. И они перешли все границы. Даже от имени моей семьи осталась только тень — и охота. Я — беглянка. Преданная. Вина за кровь — не на мне, но мое лицо на всех мониторах, на всех столбах. Полиция зовёт меня сумасшедшей. Преступный мир — мёртвой. Но я жива. И я всё вижу. Город разлагается. Мокрый асфальт блестит под красным светом фонаря. Я заворачиваю в проулок, иду быстро, напряжённо. Сзади раздаётся шарканье шагов. Чувствую — за мной следят. Поворачиваю голову. Двое. Один держит трубу, второй скалится, будто уже празднует победу. — Эй, детка, потерялась? — Первый делает шаг вперёд. — Мы тебе покажем дорогу, до са-а-амой квартиры. Молчу. Руки в карманах. Дышу ровно. Придаю лицу скучающее выражение лица. — Личико знакомое. Это случайно не та полоумная Фальконе? — смеётся второй, кивая на меня скабрёзной улыбочкой. — Всегда было интересно отличаются ли сиськи Фальконе от простых смертных баб. Ну-ка покажи. Они делают ошибку. Подходят слишком близко. Действую, как молния. Лезвие — короткое, острое — вспарывает воздух и кожу. Первый не успевает даже закричать, получает резкий удар по колену — падает с хрипом. Второй пытается достать пистолет, но я уже рядом. Удар локтем в нос, затем коленом в грудь. Он валится, кашляя. Смотрю на них сверху, ухмыляюсь. — Думаете, если моя семья пала — я тоже? — Мой голос срывается, шепчет почти в ухо одному из них. — Ошибаетесь. Я только разогреваюсь. Вытираю нож о куртку одного из нападавших и ухожу, растворяясь в дымке страха, как сама часть города. Готэм шепчет мое имя. Не как принцессы преступного трона, а как призрака, ставшего охотницей. И я больше не сопротивляюсь этому образу. И я иду за своей добычей.

***

Меня вели по тёмному коридору — пыльному, с облупленными стенами, пахнущему сыростью и старым деревом. Под ногами скрипели доски. Сновали крысы. Шестерки, не слишком умные, но достаточно жестокие вели меня с особым рвением, словно поймали кого-то важного. Они не знали, что я позволила им это. Всё было частью плана. Я должна была найти Джонатана. Убедиться, что он жив. Мне некуда было идти. Сначала я думала о Селине, но мне не хотелось ей докучать, не уверенная до конца, что пожелает укрывать у себя «беглую преступницу». Крейн был идеальным вариантом. Если схватят меня — схватят и его. Мне необходимо было убедиться, что он жив. Он был мне нужен. Чтобы поквиваться с городом. Чтобы поддерживать во мне адреналин — идеальное лекарство от страха. Я не сопротивлялась. Мы свернули в подвал — бетонные ступени, лампочка на проводе, слабый свет. Где-то на уровне груди пульсировала легкая дрожь — нет, не от страха. От ожидания. Дверь открыли рывком. Внутри — полутемное помещение. Стены из грубого кирпича, потолок низкий. Дым от сигарет, мутный свет, несколько человек — все в масках или с закрытыми лицами. И он. Джонатан Крейн. Стоял у длинного стола, опершись ладонями, что-то объяснял подчинённым над разложенной картой. На нём была обычная одежда — чёрная водолазка, тёмные джинсы, но всё равно он казался неотъемлемой частью тьмы. Как будто тень, ставшая человеком. Он поднял голову — на нижней части лица респиратор — и, увидев меня, замер. Его глаза сощурились. — Ну надо же, — произнес он, и маска исказила его голос в глухой рокот. — Мисс Фальконе собственной персоной. Я тоже не скрывала эмоций. Мой голос прозвучал уверенно: — Здравствуй, Джонатан. — Больше никаких «доктор Крейн», четко очеркиваю границу, давая понять, что отныне я не пациентка, не подопечная и не подопытная. Теперь мы на равных. — Я искала тебя. Хотела убедиться, что ты ещё жив. Он сделал шаг вперёд, медленно. В его взгляде промелькнули подозрение, интерес и что-то ещё. Веселье? — После всего? После каждого сеанса психотерапии? После того как я опробовал на тебе последнюю формулу Фобоса? Ты решила снова увидеть меня? По своей воле? — Что поделать, — беспечно пожала плечами, стараясь звучать непринужденно. — Вендетта — дело личное. Не хотела отдавать все лавры Харли Квинн. У неё, конечно, есть стиль… Но я предпочитаю собственный. Кажется, он только начал вырисовываться. — Интересно, — хмыкнул Джонатан. — Возможно, мне стоит пересмотреть свой взгляд на побочные действия, это что-то новенькое. — Скорее симптомы. — Ты ведь в последний раз даже не кричала. Ни звука. Только застыла пустым взглядом. Я думал, твой мозг умер, и велел отнести тебя в палату. Так вот что со мной происходило. — Пугало не так страшен, как ты себе представляешь. Просто… раздражающ. Мы с Джонатаном застыли друг на друге нечитаемыми взглядами — немая битва, вопросы без ответов. Кто-то из его людей хохотнул: — Разве это не та сумасшедшая немая деваха, за которой мы с Фином присматривали полгода назад? Я медленно повернула голову к говорящему. Молодой, щёки в прыщах, слишком громкий для этого логова. Спросила в дерзкой манере, как будто это они прервали важную встречу, а не я: — А ты кто — Бобель или Мобель? Он моргнул, не поняв. Перевёл взгляд на Крейна. — Босс?.. — Не спрашивай, — коротко бросил Джонатан. Молчание. Потом он повернулся к остальным: — Работа не отменяется. Время пошло. Планы по участку в Старом Готэме — в силе. Ротация точек — по графику. Дедлайн — вторник. Кто не уложится — не возвращайтесь. Команда быстро расходилась, будто кто-то дёрнул за ниточки. Джонатан окликнул одну из шестерок по имени Грей и потребовал, чтобы тот отдал свою шапку и толстовку. Парень опешил, но беспрекословно выполнил приказ. Он скрылся так быстро, что я не успела разглядеть его лица. Тем временем Джонатан протянул чужую одежду мне, когда мы остались одни. — Надень. Если не хочешь, чтобы тебя схватили через пять минут. Я посмотрела на него, взяла вещи, поморщилась, прикинув не подцеплю ли вшей или еще что похуже. Толстовка оверсайз пахла потом, табаком и страхом. — Очаровательно. А теперь мы умчимся на драконе? Или… Джонатан достал телефон и разблокировал его отпечатком пальцем. — На такси. — Серьёзно? Такси? Это всё, на что способна легенда страха? Где туман, вороны, готические балконы? — В отличие от тебя, я не в розыске. Дерзко для той, кто только сбежал из Аркхэма, заявлять о себе громче, чем Джокер. Я хмыкнула и, промолчав, последовала за ним, практически вслепую поднимаясь по бетонным ступеням. На ходу просовывая ладони в рукава. На улицах сгущалась ночь, ветер трепетал картонные упаковки, что носились по асфальтированной дороге, как опавшие листья. Свет фонарей дрожал от напряжения, как мышцы перед дракой. Когда мы сели в подъехавшую машину, водитель даже не посмотрел на нас. — Куда едем? — спросил он. — Нэрроуз, к старому каналу, Вейнед стрит 120, — ответил Джонатан. — Звучит романтично, — усмехнулась я. — Ты и романтика — это, должно быть, новый вид токсичной химии, — отозвался Джонатан с той своей сухой, едкой усмешкой. Такси тронулось. Я запрокинула голову с нахлобученной до самых глаз шапкой на изголовье сиденья лицо подумала: «Интересно, кто из нас двоих сошел с ума больше — он или я?» Машина двигалась плавно, слишком спокойно для ночного Готэма. Как будто сам город — раненый, истеричный, живой — взял передышку. Я смотрела в окно, но больше видела собственное отражение, чем улицы. И это не пугало меня. Ехать вот так, рядом с Джонатаном, неподвижным, но расслабленным, как скелет под пиджаком, было странным. — Значит, ты снова в игре, — прервала я молчание. — Я никогда не выходил, — ответил он, не глядя. — Просто добавил пару штрихов в финальную сцену. — Заключать сделку с Пингвином было неразумно. Для таких как он предать партнера легче, чем пожарить яичницу на завтрак. Моя семья тому доказательство. Джонатан чуть повернул голову. Он смотрел пронизывающе. Выжидающе. Безжалостно. Взгляд колючий. Дотронься — уколет. — Пингвин — инструмент. Он не понимает, чем является. И это делает его удобным. Я усмехнулась. — Удобным? Ты всерьёз пустил его в город, как в лабораторную клетку. Его шестерки мародёрят улицы твоими руками. Распускают страх по аллеям, как ты — споры по воздуху. И, знаешь что? Я впечатлена. Он молчал. Только глаза чуть прищурились. — Ты даже не скрываешься. Готэм захлёбывается в твоём хаосе, и все думают, что это дело рук преступных кланов. А ты — миф, за которым никто не гонится. — Миф нельзя убить, — спокойно отозвался Джонатан. — Я научился у Бэтмена. Я посмотрела на него, в профиль — чёткий, резкий, почти костяной. Потом снова — в окно. На свое восторженное отражение. — Из тебя бы вышел неплохой криминальный босс. Со своей манией, конечно. Но всё равно — структура, влияние, стиль. Даже порядок в этом твоём безумии. Джонатан усмехнулся. Но не весело — как человек, который уже знал это. — Проблема в том, что мне не интересна власть ради власти. Мне интересен механизм. Люди — как стеклянные сосуды. Страх — кислота. А я — просто учёный. — Учёный? — Я склонила голову. Прижалась щекой к холодному стеклу. Поморщила нос — чужой запах был непривычен, раздражающ, но приходилось терпеть. — Значит, все ради эксперимента? Как с младенцем и крысой? Тогда скажи честно — весь этот ужас, через который ты заставил пройти меня Аркхэме, этот эксперимент стоил того? Джонатан молчал. Секунда. Другая. Потом — негромко ответил: — Любой эксперимент стоит всего. Даже самый неудачный. В тебе было слишком много тишины. Это раздражало. Я хотел понять — сломаешься ли ты. Или воспрянешь. Я хмыкнула, откинувшись на спинку сиденья. — Ты разочаровался? — Скорее озадачился. В такси повисло напряжённое молчание. На мгновение нас не было — ни в городе, ни во времени. Только в этой капсуле, где всё смешалось: страх, сарказм, откровения. Я повернула к нему голову: — Я не собираюсь убивать тебя. Пока. Он медленно повернулся ко мне. — Я знаю. Вот почему ты сидишь рядом, а не лежишь связанная в багажнике. Я посмотрела в окно. Готэм проплывал мимо: неоновый, разваленный, дымный. Но я видела в нём структуру. Я узнавала улицы, где появились новые точки страха. Видела логистику. Ритм. Он не просто запугивал — он строил. Пугало создавал Империю. Может, и правда — из него вышел бы неплохой криминальный босс. Если бы он вообще хотел быть боссом. А не богом в мире, где единственная религия — паника. — Для Короля Страха не презентабельно ездить на чужой машине, ты в курсе? — Если ты забыла, моя дорогая, то у меня нет машины благодаря тебе. — Джонатан цокнул языком. Я закатила глаза. Как мелочно и злопамятно. — Если тебе не надоело напоминать о том, чего я не делала, я куплю тебе новую машину. Хотя на твоем месте я бы больше ходила пешком, наслаждаясь свежим воздухом. Твоим воздухом. Такси остановилось в районе Нэрроуз — на той самой границе, где Готэм будто трескался по шву. Всё здесь было серым: стены, небо, асфальт. Даже воздух казался пыльным. Я вышла следом за Крейном, он не оборачивался — просто шёл вперёд, как будто точно знал, что я не сверну. От обшарпанного подъезда несло примерно так же, как от подвала, где проходил совет страха: сигареты, моча, пиво. Тяжёлая дверь, потрёпанная лестница, запах плесени, старого дерева, мышей и чего-то чуть сладкого. Мы поднялись на третий этаж. Он достал ключ, без единого слова отпер. Я переступила порог — и замерла. Я знала это место. Это была та самая квартира, где он держал меня полгода назад. Тогда она казалась мне логовом монстра: тусклый свет, пятна на стенах, залепленные газетой окна, запах газа. Теперь она казалась… просто старой. Запустелой. Сырой. — Ты привёл меня обратно? — спросила я, едва сдерживая истерический смех. — Я никогда отсюда не уходил, — сказал он, проходя внутрь и снимая респиратор. Ждал меня? Я огляделась. Комната была точно такой же, какой я её помнила: старый, облезлый вельветовый диван. Баллоны с маркировкой ФОБОС стояли у стены — три штуки, подключены к тонким трубкам, что спутанным узлом лежали на полу. Рядом — деревянный стол, заставленный книгами: биология, нейрохимия, психофармакология, даже старые тома по юнгианской терапии. Один — без обложки, с закладками, страницы исписаны пометками от руки. — Твой учебник? — кивнула я на него, листая страницы. — Университетский, — отозвался Джонатан, аккуратно пристраивая плащ на спинку стула. — Я жил здесь, когда учился. Снимал за копейки. Никто не спрашивал ни имени, ни цели. Район всегда прогнил. Он присел на край дивана, достал пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой, но не закурил. Просто держал в руке, разглядывая пламя. — После того, как отца посадили, — начал он, не глядя на меня, — я перестал спать. Не кошмары. Настоящие галлюцинации. В углах стояла фигура. Пугала. Я чувствовал, как он приближается. Как его дыхание скользит по коже. Он резко затушил зажигалку. — Бабка вместо того, чтобы отвести меня к психологу, решила, что это бесы. Читала надо мной псалмы. Обливала святой водой. Молилась ночами напролёт. А я… Я был просто ребёнком. Я не верил в демонов. Но начал верить. Потому что бабка верила. Потому что страх рос. Я, в самом центре, замерла взглядом на дощатом полу, на том самом месте, где успешно разыграла смерть, где Пугало впервые поцеловал меня делал мне искусственное дыхание, где я едва не убила его. Голос Джонатана был спокойным, но я знала: он вспарывает прошлое. — Однажды я решил встретиться с ним лицом к лицу. Заперся в кладовке. Погасил свет. Засунул голову в мешок. Ждал, пока он придёт. И когда пришёл — я не закричал. Я смотрел. Смотрел до тех пор, пока мы не слились в одно целое. — А бабка? — С тех пор больше не молилась. Он встал, подошёл к столу, провёл рукой по горлышку баллона. — Страх можно контролировать. Можно направить. Упорядочить. Я решил: если нельзя изгнать чудовищ — нужно их приручить. Или стать тем, кого боятся больше. Я посмотрела на него, на эту забытую временем комнату, на книги, баллоны, стены, что хранили его безмолвные сны. — Это место было твоей отдушиной? Он кивнул. — Здесь я стал собой. Без бабки. Без отца. Без лицемерия академии. Здесь только я и страх. — И подопытные. — Горькая усмешка. — Вроде меня. Он не отвернулся, не отвёл взгляда. — Ты не была подопытной. Ты была доказательством. Что страх — даже немой — всё равно говорит. Молчание повисло, как густой дым. Но теперь мне не хотелось его прогонять. Эта квартира не казалась мне тюрьмой. Скорее — лабораторией. Или исповедальней. Только в ней нет Бога. Есть только человек… который решил сам им стать. Так странно. Ни медицинского халата. Ни приборов, ни ампул. Ни газа. Только обычная одежда, тёмная, почти домашняя. Не доктор Крейн. Просто человек, по имени Джонатан. Я присела на диван, на котором провела, как выражалась София, ничего не делая, целый месяц. Джонатан опустился на стул — тот самый, который занял в нашу первую встречу, чтобы выяснить, какого черта мисс Фальконе выделывается, устраивая голодовку. Странно. Но из моей памяти как будто стерлись сцены принудительного кормления. Я не помнила ни боли, ни унижения. Только сухие факты. — Сегодня я предлагаю другой формат. Без «Фобоса». Без инъекций. Ты и я. Просто разговор. — Разве ты умеешь разговаривать без химии? — усмехнулась я. Устало. Он скрестил пальцы в замок, опустив руки на колени, и слегка наклонился. — Я хочу попробовать. Удивительно, не правда ли? Дыхание ровное. Но я видела — он напряжён. Одним своим появлением я перевернула его день верх дном. И нечто глубинное подсказывало мне, что его предложение не было игрой. — Я всю жизнь думал, что страх — единственная истина, — начал он. — Ты доказала, что он может быть и оружием, и зеркалом. И если в него смотреть слишком долго, можно забыть, зачем ты его создавал. Я молчала, наблюдая. — Я хочу, чтобы ты вела. Ты задаёшь вопросы. А я — отвечаю. Без масок. Без фарса. Он ждал. В какой-то момент мне почудилось, что происходящее нереально. И я, отравленная Фобосом, последней экстремальной формулой, бьюсь в судорогах, прикованная к медицинскому креслу. Остается несколько секунд до того, как мой мозг погибнет. И эти секунды длятся в моем бреду несколько дней. Незаметно я впилась отросшими ногтями в кожу ладони. Больно. Это реальность. — Хорошо… Джонатан. — Его имя сорвалось с моих губ неуверенно, словно труднопроизносимое слово на иностранном языке. — Первый вопрос. Ты действительно веришь, что страх исцеляет? Он не отводил взгляда. — Не всегда. Иногда он просто держит тебя в живых, пока ты не научишься дышать. Я кивнула. — У меня теперь есть иммунитет? Джонатан глубоко вдохнул, облизнул нижнюю губу. — Только к тем формулам, которые я успел на тебе испытать, и ты пережила их. На данный момент — да. У тебя есть иммунитет. — Тогда следующий вопрос. Чего боишься ты? — спросила я с придыханием. — Прямо сейчас? Уголок губ дрогнул, напрашиваясь на ухмылку. — Не того, что ты думаешь. Я не боюсь смерти. Не боюсь боли. Не боюсь потери. Я боюсь хаоса. — Потерять контроль? — Потерять смысл. Я не совсем понимала, что он имеет в виду. И Джонатан пояснил, заметив мою заминку: — Я боюсь себя. Без Аркхэма. Без науки. Без права быть Пугалом. Я смотрела на него — впервые по-настоящему. Не как на охотника. Не как на тирана. А как на человека, который построил себе броню из ужаса, потому что другого оружия у него не было. И тогда я впервые усомнилась. Что если свобода — не снаружи? Что если клетка не только у меня? Что если мы оба… можем выйти? Но доверие — опасней любого страха. А жалость — ещё одно острое лезвие. Молчание повисло между нами. Но впервые оно не было враждебным. Это было ожидание. Вариант возможностей. Невольно я задумалась, каким бы он стал — сделай иной выбор. Пускай он считал себя только палачом, но я все еще видела в нем пленника. Даже большего, чем я сама. Он — человек, живущий в клетке, куда страшнее моей. Он боится пустоты. А значит, он уязвим. — Позволь, я озвучу твои мысли. Ты думаешь, что я пленник собственной психотравмы, из которой возвел крепость и сделал оружие. Очередная жертва — продукт чужих действий, направленных против меня. Но, Витта, вспомни, у каждого есть выбор. А добро и зло, как моральный ориентир, не более чем инструмент, чтобы контролировать индивидуальность. Это отличает зрелого человека от инфантильного. Принятие истинного себя как личность, а не последствие чужого выбора. Порой мне казалось, что психиатрия — это мистическая наука, позволяющая читать мысли. Но то была холодная расчетливая логика. Сеанс длился долго. Мы говорили. О прошлом. О боли. О том, как легко строить маски, когда внутри только осколки. О том, как страшно быть живым, а не только функциональным. Мои руки дрожали. Не от страха. От того, что Джонатан впервые не только слушал — но раскрывался в ответ. Мы становились чем-то, что могло бы быть спасением. Но мы оба знали, что путь этот не будет лёгким. — Что ты испытываешь к другим? — К другим — это к кому? — уточнил Джонатан, наклонив голову, даже в тусклом свете его глаза сохраняли полупрозрачный голубой оттенок. — К коллегам? К подчиненным? К пациентам? Мне хотелось, чтобы он был до конца честен с собой и называл вещи своими именами — объектами исследования, но я не стала его поправлять. — То же, что и ты испытываешь к остальным людям, — пожав плечами, ответил он. Я видела, как он смотрел на меня — с тем холодным, выверенным интересом, который никогда не менялся. Но что-то в его взгляде изменилось после моего вопроса о страхе. Пускай он сам и дал согласие, но он не привык быть объектом наблюдения. Не в этой ипостаси. Одержимый страхом, его теорией, эстетикой, его властью над разумом, он нуждался в зрителе, в признании, а не в палаче. Он, привыкший управлять, до сих пор полагал, что ведет меня. Но я уже знала — в нём тоже живёт страх. Только глубже. Сложнее. Лабиринт, из которого он построил свой мир. Во мне проснулся исследовательский интерес, смогла бы я пустить трещины в его крепости? Мы не контролируем. Мы убегаем. Мы надеваем маску, чтобы не смотреть в зеркало. Готов ли он увидеть в зеркале не только Пугало? Я продолжила с ним говорить. Не дерзко. Не вызывающе. На равных. Как исследователь с исследователем. Как будто я — не объект, а коллега. Он это чувствовал. И, что страшнее для него, принимал. Я заходила за желтые ленты, стучалась в запертые двери, где гнили скелеты его юности: — Что ты почувствовал, когда отец впервые испытал на тебе токсин? Когда бабка подняла на тебя руку? — Бессилие, — честно ответил он и выдохнул так, будто до этого и вовсе не дышал. — Но не перед ними. Перед собой. Потому что я позволял делать это со мной. И я понял, что, если захочу выжить — мне придётся стать хуже, чем они. Я заметила лёгкое напряжение в его пальцах. — Хуже — значит свободнее? — Хуже — значит сильнее. — Джонатан интонационно выделил последнее слово. — Ты же сама это знаешь. Думаешь, я монстр? Я такой же человек, как ты. Просто я осмелился на то, на что у других хватает желания, но не духу. Я не могла отвести взгляд от шрама на лице Крейна, тот выглядел так, будто злой ребенок вспорол тряпичную куклу и залатал её толстыми нитками: мне хотелось провести по нему языком, удостоверившись, что он, как моя печать, никогда не заживет. Следующий вопрос дался мне сложнее всего: — По-твоему, мы с тобой, прямо сейчас, состоим в отношениях? Я ожидала, что он рассмеется мне в лицо или хотя бы закатит глаза. Но его хладнокровная реакция раздражала любого циничного смешка. Он лишь в привычной манере постучал пальцами по коленке и, снова сделав глубокий выдох, ответил так, будто цитировал отрывок из психиатрического справочника: — Все зависит от того, что именно ты подразумеваешь под отношениями и смогла ли ты ответить на вопрос, что для тебя означает любовь, моя дорогая. — А вот Харли считает что любовь — это это про то, когда два самостоятельных безумца понимают, что в тандеме их безумие превращается в настоящий смерч и… Но Джонатан не позволил мне закончить, властно подняв руку. — Доктор Квиннзель не тот человек, у которого стоит брать советы в межличностных отношениях. Но стоит помнить: не все хотят любви. И не все боятся смерти. Легко было догадаться, что Крейн был из тех людей, что относятся к своему сердцу с брезгливым страхом, с нервным отвращением, с болезненной ненавистью, как если бы оно было каким-то сильным, слизистым, неприкасаемым чудовищем, которого, к несчастью, приходится терпеть. Сильно ли мы отличались друг от друга? Удивительно. Но вопросы подошли к концу. Я развела руками — вот и все. Сеанс окончен. С вас плата пятьсот долларов. Или бесплатная койко-место на ближайший месяц. — Ты не уйдёшь? — его голос был тихим, будто он не хотел, чтобы я почувствовала давление. Я заерзала на месте, чувствуя неловкость от того, что сама ненароком подвела к этой теме. — Я останусь потому, что мне больше некуда идти. Особняк дяди под охраной полиции. Я проверяла. Родительский дом теперь унаследует тот, кого суд официально пропишет моим опекуном. Наверняка его уже прибрали к рукам через поддельную доверенность. С тобой, как с создателем Фобоса, самое безопасное место. К тому же это место мне знакомо. — Я огляделась вокруг. — Если ты, конечно, не против. Он долго смотрел в мои глаза. Я не видела в его взгляде угрозы, не видела сомнений. Я видела человека — того, кто скрывался под маской Пугала. И мне казалось, что если мы продолжим, если будем вместе, то сможем найти ответы. Либо положим этому конец, когда один убьет второго. — Здесь только один диван, — зачем-то напомнил Джонатан. Я обернулась, точно за ним могла скрываться еще одна койка. — Я вижу. Но нам ведь уже не в первой делить одно спальное место. Пауза. — Хорошо, — заключил он. — Но я вынесу на время все колюще-режущие предметы. — Даже кафель? Только сейчас я заметила, как сильно напряжен он был весь разговор: его выпрямленная до этого спина чуть сгорбилась, а сквозь зубы вырвался смешок.

***

Оказавшись в ванной, я полчаса изучала кафель, пытаясь отыскать тот самый угол, от которого отколола злополучный кусок, пустивший первую кровь от моих рук, ставший своего рода нитью между нашими телами. Судьбами. Но вокруг все было старое и потрескавшееся, а моя память прочно заблокировала воспоминание, которому не было и года. Окончив принимать душ, я не стала одеваться и пошлепала прямо босиком к дивану, где Джонатан лежал за ноутбуком и что-то внимательно изучал, лениво щелкая по мышке. Он заметил меня только тогда, когда я захлопнула крышку ногой, скинула ноутбук и села поверх его бедер. Он лишь заинтригованно изогнул бровь и провел оценивающим взглядом по моему телу. Когда я попыталась расстегнуть пуговицы на его рубашке, Джонатан мягко коснулся моих рук. Если задуматься, я никогда не видела его полностью обнаженным, между нами всегда были воздвигнуты не только психологические стены, но и несколько слоев одежды. Возможно, в какой-то мере, его идеально выверенный костюм служил ему не меньшей броней, чем маска Пугала. Меня тронули действия Джонатана, когда он все-таки позволил мне не только расстегнуть, но и снять с него рубашку. Если шрам на лице был длинным, рассекающим лоб и щеку, то шрам на животе оказался совсем не таким, как я его представляла. Мне казалось, он будет больше, но от него сохранилась небольшая царапина под ребрами. Я провела по нему ноготками, слегка карябая кожу. Мышцы живота напряглись под моими прикосновениями. Джонатан потянул мою руку, повернул её так, чтобы видеть шрам на запястье — удар, который я нанесла сама себе, чтобы защитить Пугало. Завороженно я наблюдала за тем, как он притягивает руку ближе и оставляет на запястье поцелуй, не спеша оторвать губ от шрама. — Было больно? — наконец спросила я. Не то о моем первом ударе. Не то о втором. Теплое дыхание щекотало мое запястье. Тонкие синие пучки вен. Джонатан издал легкий смешок. — Терпимо. Следом за рубашкой я потянулась к его ремню, медленно, со смаком, вытягивая из петель. — Сколько крови ты потерял? — Не так много, как тебе того бы хотелось. — Джонатан продолжал водить большим пальцем вдоль моего запястья, пока я одной рукой тянула замок на его ширинке. — Тебе пришлось обращаться в больницу? — Знакомый хирург меня зашил и прописал недельный курс антибиотиков. — Пока я думала, что ты мертвый и одинокий лежишь в этой квартире, — хмыкнула я. Наконец я стянула с него брюки. Прикасаться кожей к кожи было непривычно, и бисер мурашек рассыпался по моей спине. Крейн лениво водил по моим бедрам и бокам. Поднимаясь к груди, где гулко билось сердце. Я ухватилась за его полу-вставший член, длинный, в меру толстый, и принялась водить рукой вверх вниз, от самого основания к темно-розовой головке, большим пальцем размазывая каплю влаги, — и обратно. Вода с волос стекала по моей груди, падала на Джонатана и я, нагнувшись, собирала её языком. Рука продолжала двигаться, Крейн прижал меня ближе — так, чтобы я прижалась лоном к его члену. По тому, как легко я скользила по нему, я поняла, насколько сильно намокла всего за несколько минут. Мышцы влагалища пульсирующе сжались. Я сильнее отвела левую ногу в сторону, сгибая в колене, приподняла таз и, выпустив член из рук, нетерпеливо заерзала, вверх-вниз продолжая тереться. Дыхание тяжело. Удары сердца гулкие. Между ног приятно тянуло. Джонатан приподнялся и перехватил меня, заставив лечь животом вниз, растянувшись на его коленях. Я попыталась обернуться, чтобы посмотреть, что он делает, и меня тут же оглушил сильнейший шлепок по ягодицам, после которого его пальцы оказались между моих ног, раскрывая. Длинными пальцами он скользил между складок, размазывая влагу. Где было так горячо, влажно и сладко. — А тебя возбуждают разговоры о моей несостоявшейся кончине, — заметил Крейн. Губами он коснулся моего затылка, кончиком носа повел по шее, вниз, к лопаткам. Свободной рукой обхватил мою шею, я подмахивала бедрами в так его пальцам на взбухшем клиторе. — Нет ничего сексуальнее мужчины в гробу, — прохныкала я от второго удара и вновь проникших в меня пальцев. — Доверюсь, твоему опыту. Гробов ты поведала достаточно. Каждый раз, когда мне казалось, что я вот-вот кончу, Джонатан сразу же вытаскивал пальцы и возобновлял шлепки. Я впивалась пальцами в обивку дивана и рычала сквозь зубы, поддаваясь вперед и назад, чувствуя, как о мой живот трется истекающий не меньше меня член. — Войди уже в меня, — рыкнула раздраженно я. — Если ты хочешь кончить, тебе придется сделать это от моих рук, — злостно усмехнулся Джонатан, шепотом ласки его пальцы вели вдоль моего лона. Я уже сама пыталась насадиться на его пальцы, но он крепко держал меня за поясницу. — Вот так умничка, моя девочка. Если хорошо справишься с задачей, получишь вознаграждение. Тебе ведь очень этого хочется, снова почувствовать в себе Пугало? Он повернул мое лицо и запустил пальцы, терпко пахнувшие моим желанием, в мой жаждущий рот. Я жадно облизала их и сжала зубы — с такой силой, что еще немного и вновь бы ощутила вкус кровь. Но Крейн выскользнул из тисков моих зубов и вновь начал пытку, от которой я хныкала и извивалась. Твердые и невероятно чувствительные пики сосков терлись о грубую обвивку, причиняя дискомфорт. Хочется сбросить его дразнящие руки, надавить на худые плечи и, перекинув ногу через его бедра, оказаться сверху. Насладиться маленькой победой. Насадиться на крепкий член. Оставить мокрый поцелуй на шее, куда не дотянулось лезвие столового ножа. Моя щека, которой я терлась о диван, горела не меньше. И когда, наконец, в моем животе вновь стал затягиваться узел, предвосхищающий пик наслаждения, Джонатан вновь вынул пальцы и резко потянул меня на себя. Я схватилась за его плечи, а он крепко держа меня за подбородок, чтобы я не смела разрывать зрительный контакт, опустил к себе на колени, последний раз ударил по левой ягодицу, болезненно сжав её, и вошел в меня. Я кончила сразу же и, крича от восторга, содрогаясь на его члене, потеряла всякий контроль и ощущение время, даже не соображая, что он вколачивается меня, пока я не могу прийти в себя после оргазма. Джонатан зарылся пальцами в мои мокрые волосы, слегка сжимая у корня, наклонился к шее и попробовал взмокшую кожу языком, поднялся к уху, обводя языка мочку уха, губами коснулся подбородка, кончиком носа прошелся по щеке, пока мои дрожащие пальцы сжимали его напряженные плечи, ноготками впиваясь в раскалённую кожу. Мне казалось, что я теряю сознание, оргазм не отступал, продеваемый колом двигающимся в моем нутре члене. Несмотря на сумасшедший темп, Джонатан медленно раскрыл мои губы языком, утягивая в поцелуй. Целовал так, что голова шла кругом; губы ныли, немели, дыхание сбивалось, а эмоции зашкаливали, но никто не желал остановить эту сладкую пытку. Его собственное дыхание окончательно сбилось, когда, едва утих один оргазм, меня накрыло второй волной — мышцы сжались вокруг Джонатан так сильно, что мне показалось, если стало больно, так сильно исказилось его лицо. Крепко держа меня за волосы, он вышел и продолжил сам яростно дрочить, его головка мазала и давила по клитору, растягивая нежную кожу. Он был на грани. Мои ноги подкашивались, сводимые судорогой, когда сперма ударила на мои раскрытые лепестки. Я невольно опустила вниз пальцы и поднесла их губ, смачно облизнув — не знаю, что больше мне нравилось на кровь, сперма или кровь. Возможно, мне все же стоит однажды совместить их в одном коктейле.

***

Я просыпалась по ночам от кошмаров — тех, что оставляют во рту привкус крови и пепла. Сердце билось так сильно, что, казалось, выскочит из груди, а каждый звук снаружи резал слух, будто лезвием по стеклу. Крики на улице, далёкие выстрелы, воющие сирены, топот и крики соседей, музыка из дальних уголков района — всё это сливалось в один нескончаемый гул тревоги. Я не могла спать. Только проваливалась в сон, как вздрагивала и выныривала на поверхность, ощущая вибрацию дрожи по всему телу. Грохот грузовиков каждые две минуты сотрясал дом; я то и дело приподнималась на постели, и сквозь налипшие остатки приклеенных газет луч с улицы ослеплял меня, будто с соседней крыши в меня целился киллер. Порой лишь спустя несколько минут, я осознавала, что нахожусь не в Аркхэме: что подо мной нет жесткого матраса, что свет падает теперь не на дверь, а на кровать. А воющие крики принадлежат не пациентам, а пьяным соседям. Джонатан был рядом. Он спал со мной на разобранном диване, обнимал сзади — его руки, на удивление, были тёплыми, живыми, как будто они могли удержать меня от безумия. Он гладил меня по голове, шептал что-то тихое и успокаивающее, почти гипнотическое. Обдавая теплым дыханием. И я засыпала в этих объятиях — в руках Короля Страха. И не могла понять, утешает ли он меня или держит, чтобы не дать сбежать. Порой, находясь на грани сна и яви, я гладила шрам Крейна, чтобы убедиться, что он здесь. Что он жив. Что он мой. На гладкой кожи лба рана была широкой, выпуклой и воспалённой — сюда лезвие вошло глубже, будто желая скальпировать мозг, полный невероятного цинизма, логики и тайн. Нож не повредил глаза, сорвавшись будто с пропасти с брови на щеку — дорожка становилась тоньше и менее ощутимой, к подбородку переходя в едва заметную царапину. Возможно, моим подсознательным и сознательным порывом было убить Крейна самой, быть может, если очень хорошо постараться и впустить в ход фантазию, я бы нашла чем перерезать Джонатану горло. Помню Виктор объяснял, проводя указательным пальцем прямо под моим подбородком, что на шеи самая тонкая и уязвимая кожа, которую легко перерезать даже дилетанту. Я бы перерезала Джонатану горло и обняла его, как и прежде, продолжив спать в его объятиях, не обращая внимание на соседский шум, пока меня греет теплота его крови. Как жаль, что людей нельзя воскрешать, чтобы проделывать это каждую ночь. Мне придется повременить. Было кое-что, что я хотела получить теперь не от Крейна, а от Пугало. Большую часть времени я читала книги, которые Джонатан поглощал бессонными ночами в моем возрасте, сидела у окна и наслаждалась редкими в этом районе часами покоя и тишины — бессмысленно лежала на диване, смакуя то, чего не ценила раньше. Безопасность. Доверие. Честность. Я знала: Джонатан наблюдал за мной — всё так же спокойно, аналитично. Но я чувствовала: он принимал решение. Очень важное. Если раньше я старалась быть тихой и безразличной — теперь я стала прозрачной. Я давала ему то, что он хотел. Не покорность — отражение. Его самого. Я изучала его. Жесты, привычки, фразы. Он говорил «восприятие» вместо «ощущения», «психотравма», когда речь заходила о боли. Однажды я ответила фразой, близкой к его риторике: «Страх действительно даёт власть. Но я поняла кое-что ещё. Иногда страх — это единственное, что нас связывает с реальностью. Без него — пустота». И его одобрительная реакция — чуть прищуренные глаза и полу-улыбка — говорила о том, что я начинаю воздействовать на его решение. Однажды он заметил: — Знаешь, Витта, на двери часто пишут: «Осторожно! Злая собака». Но собаки не бывают добрыми или злыми. У животных нет морали. Они поступают так, как велит им хозяин. Правильней писать: «Осторожно! Злой хозяин». Понимаешь, о чём я? Вместо того, чтобы привычно промолчать, я ответила честно: не понимаю. — У этого города никогда не было доброго хозяина. Верно, и Пугало вряд ли станет исключением. Часто он уезжал на целый день, а порой отсутствовал днями. Я не задавала лишних вопросов, единственное знала наверняка — эти часы он проводит не в Аркхэме. Официально он находился в отпуске, в нескольких штатах от эпицентра хаоса. И ни теракт в лечебнице, ни сбежавшие пациенты не волновали его в эти часы, в которые, как наверняка думали коллеги, он пребывал где-нибудь на пляже Майями с ананасовым охлаждённым коктейлем в руках. Когда он приходил, он был либо удручающе угрюм и предпочитал зарыться молчание, но порой мы разговаривали часами, сидя на кухне, за одним столом так, будто всегда были хорошими друзьями и все произошедшее — похищение, терапия, Аркхэм, Фобос — не имело к нам никакого отношения. Ночью иногда мы смотрели старые итальянские фильмы: абсурдные комедии сменялись эротическими ужастиками — последние вызывали у меня приступ гомерического хохота. Однажды Джонатан даже предложил вместе принять душ, на что я истерично рассмеялась и уточнила, понимаем ли мы оба под душем одно и то же — не хотелось бы снова мокнуть под кровью. Хотя, признаться, идея последнего не на шутку завела меня. После он методично расчесывал мои волосы, а я клевала носом от препаратов, которые он принес мне несколько дней назад, и уюта, который вился в самом центре хаоса посреди криков, драк и полицейских сирен. По утрам мы сидели за столом — обычным, скрипучим, с облупившейся краской. Завтрак готовили вместе: я резала хлеб и делала сэндвичи, а Джонатан жарил яйца. В этом было что-то пугающе нормальное. Эта жизнь, которую мы разделяли, казалась фальшивым уютом, слепленным из привычек, которых у нас, казалось бы, не могло быть. Готовить самой было странно, но даже приятно — от мысли, что в будущем я могла б подсыпать в сладкие воздушные пирожные яда и скормить их Джонатану, любуясь, почувствует ли он отравляющую горчинку или нет. Крейн в шутку дразнил меня тем, уверена ли я, что кладу в салат нужные ингредиенты, чем вызывал у меня вспышку раздражения, сопровождаемую угрозой прирезать его, если он немедленно не вернет мне сельдерей. На что Джонатан мягко замечал, как хорошо, что в доме не осталось ничего острого кроме моего языка. Это он зря. Мне хватило бы и пластмассового ножа. Меня забавлял факт того, что Джонатан убрал все колюще-режущее оружие — значит, он ощущал от меня опасность. А значит, я, действительно, была способна убить Крейна. Не сейчас. Но когда-нибудь. В углу мерцал старый телевизор. По новостям, сразу после сводок о том, что старый корпус Аркхэма не подлежал реконструкции, и всех больных, кто не сбежал, перевели в основной корпус, снова крутили фотографии сбежавших психопатов, в том числе мою — ту, что сделали, когда меня арестовали у особняка Фальконе. «Опасная. Психически нестабильная. Убийца». Я раздражённо покачала головой — лучше бы они так перемывали кости Пингвину. Но мой перфоманс, казалось, оставил след только в комментариях в соцетях на странице мэрии, став повесткой дня у местных активистов. Остальным было плевать на слова безумной Фальконе. Кроме самого Пингвина. И вообще, я не выглядела так безумно, как на этом снимке — с диким, бешеным взглядом и ухмылкой, достойной Джокера. — Я не такая, — пробормотала я. — Я не выгляжу так. Неужели так сложно взять мою нормальную фотку, с того же Фейсбука. Джонатан усмехнулся, не отрываясь от чашки. Никогда не думала, что буду так рада дешевому растворимому кофе. — Ты выглядишь именно так, — сказал он. — Просто смотри в зеркало внимательнее. Я раздраженно фыркнула. Он ошибался. Он всегда играет со мной, испытывает, тянет за ниточки. — Кажется, тебе пора проверить зрение. Твои очки обманывают тебя. Он чуть наклонил голову, будто разглядывая меня под новым углом, и уголки его губ дрогнули. — А ты уверена, что твое мироощущение не обманывает тебя? — прошептал Джонатан. — Может, ты всё ещё в моём кабинете. Под Фобосом. И всё это — просто красивая галлюцинация, чтобы ты не кричала. Я замерла. Воздух стал плотным, тяжёлым. А потом я снова услышала крик за окном и поняла — это не важно. Или важно всё. Мы долго молчали. Оставшийся на тарелке бекон уже не лез мне в горло, и Джонатан наколол его на свою вилку, не спрашивая, долго ли я еще буду его гипнотизировать. Круглый стол был таким крохотным, что мы касались коленками. В комнате было тихо, если не считать еле слышного шипения старых труб и хриплого дыхания города за окном. Я вытянула ноги и подняла щербатую кружку — мне надоело ждать, когда кофе остынет, и я отпила глоток, ошпарив язык. — И всё же, — начала я, — зачем я тебе? Не как подопытная. Не как трофей. Зачем сейчас? Джонатан ответил не сразу: методично жевал ветчину, отхлебывал кофе. — Потому что ты вернулась. Не из страха. Не из мести. А потому что тебе тоже нужно нечто большее. Я усмехнулась. — Интересно. Ты теперь читаешь мысли? — Я читаю поступки. Ты позволила себя поймать. Пришла в логово. Вошла в мой страх — и не дрогнула. Не ради кого-то. Ради себя. — Он поднял кружку и взметнул бровями. — Это… резонирует. — И ты решил, что мы можем быть командой? Ты и я? — Я подняла взгляд, в котором наверняка плескалась ирония. — Прости, но идея психопата-ботаника и дочери мафиози, которые спасают мир, звучит как сценарий для дешёвого фильма. Легкая усмешка украсила его лицо — всё такое же худое, бледное, с этим взглядом, что будто сверлит насквозь. — Что заставляет тебе так думать, вина или любовь к ветхой морали? — цинично бросил он и добавил со вздохом, будто мои наивные вопросы утомляли. — Я не спасаю мир. Я очищаю его. От иллюзий. От лжи. Страх — правда, обнажённая до кости. А ты… Ты умеешь дышать в этой атмосфере. — Потому что я была в ней слишком долго. — Мой голос стал ниже. — В страхе. Во лжи. В Готэме. В себе. Джонатан поставил кружку, белые края пачкали разводы от кофе. Его рука лежала рядом с моей, в одном касании. Мы смотрели друг на друга. Не как враги. И не как союзники. Как два существа из разных пород, но с одним и тем же инстинктом: выжить в тьме. — Я не предлагаю тебе подчиниться, — произнес он, не сводя с меня пристального взгляда. — Я предлагаю направление. Убийства, месть, шантаж — лишь инструменты. Но хаос без вектора — просто гниение. А ты можешь больше. — И если я скажу «нет»? Джонатан пожал плечами. — Тогда ты уйдёшь. Или попытаешься меня убить. Мы оба любим драматичные сюжеты. Я хмыкнула, встала, убрала посуду в раковину — мыть самой, за себя, было для меня в новинку, но постепенно я привыкала. После Аркхэма даже Нэрроуз с его грязными, затопленными жёлтым светом фонарей улицами, пьяными силуэтами, криками и запахом гари казался пригодным для жизни местом. — Этот город обречён, — покачала я головой. — Но в нём всё ещё есть сцена. Всё ещё можно играть. — Тогда задай сюжет. Вместе, — сказал он тихо, подойдя ко мне сзади вплотную, чтобы обнять со спины, шепча на ухо. — Или разнеси пьесу к чертям. Я не удерживаю. Я долго молчала. Потом повернулась. — Один вопрос, Джонатан. Ты когда-нибудь врёшь? Он улыбнулся. Медленно. Почти незаметно. — Только когда это вызывает панику. Мы стояли напротив друг друга. Снова молчали. Возможно, мне стоило ударить его — рукой или ножом. Но неожиданно мы оба, одновременно, засмеялись. Смех этот был надрывным, скомканным, нетипичным, но искренним. Не знаю, что именно на меня нашло: действительно его шутка или сам факт того, что Крейн может шутить, но я не могла остановиться и схватилась за предплечье Джонатана, чтобы не согнуться пополам от колик. Затем, когда успокоилась, переведя дыхание: — Я хочу, чтобы они заплатили, — сказала я. Тихо, но твёрдо. Словно произнесла заклинание, которое держала под языком с тех самых пор, как смогла дышать без кандалов. Крейн чуть наклонил голову, сжав мою руку. — «Они» — это кто? — Все. Те, кто держал меня в цепях. Кто заставлял молчать. Говорить. Те, кто прошёл мимо. Те, кто дал этому случиться. Те, кто закрывал глаза. Те, кто запер меня в Аркхэме, надеясь, что я сгину. Я чувствовала, как с каждым словом во мне что-то поднимается. Как вода поднимается за стеклом аквариума, вот-вот хлынет наружу. — У тебя был Аркхэм, — продолжила я, полностью выпрямившись. — У меня была бетонная комната. Никаких молитв. Только тишина. И грязь под ногтями. И люди, которые праздновали мои преждевременные похороны. Ты не причина, ты — следствие. Именно поэтому я здесь. Я хочу, чтобы они почувствовали хоть каплю того, что испытала я. Он выслушал. Спокойно, не перебивая. Только кивнул один раз. — Месть — острое лезвие. Но ты не сможешь резать воздух. Ему нужно касание. Нужен конкретный враг, Витта. Если ты пустишь кровь всем сразу — никто не поймёт, за что. Они умрут в неведении. Я посмотрела на него, чуть нахмурившись. — А ты хочешь, чтобы они знали? — Нет, — усмехнулся он. — Я хочу, чтобы они чувствовали. Он ушел в комнату, прошел к столу, я за ним, открыл металлический кейс. Внутри — шприцы, ампулы, колбы с густой янтарной жидкостью. Сложный химический запах ударил в нос — кислый, металлический, пугающе знакомый. — Я закончил дорабатывать состав. Новый Фобос. Модифицированный. Он не просто вызывает страх — он обостряет всё, что уже было внутри. Вина. Паника. Секреты. Паранойя. Он сделает их живыми. Я медленно подошла ближе. Провела подушечкой указательного пальца по прохладной ампуле. — И что ты с ним собираешься делать? Джонатан повернулся ко мне, и в его глазах мелькнул тот самый холодный азарт, с которым он, наверное, когда-то впервые препарировал лягушку. Травил первую жертву. — В канун Нового года. Пока город веселится, ждёт салюты и фальшивые обещания. В этот момент начнёт работать распределительная система трубопроводов, выстроенная через подземку и канализацию. Они даже не заметят. Я вспомнила карту на столе. В подвале. Сейчас она лежала передо мной, потому что Джонатан хотел, чтобы я знала. План-схема. Метро. Сеть подземных путей. — Газ попадёт в вентиляции, в водопровод, даже в пар, выходящий из крыш домов в центре. Результат — массовая паника. Каждый, кто хоть раз солгал самому себе, получит ответ. — И что тогда? — нахмурилась я. — Готэм рухнет? Сгорит? — Нет, — с откровенной усмешкой Джонатан закрыл кейс. Щелкнул цифровой замок. — Он проснётся. И, может быть, испугается достаточно, чтобы что-то изменить. Или — чтобы сдаться. Любой исход меня устроит. Храбрость — самообман. Всеобщая правда — страх. Монстры не создаются, они просыпаются внутри людей. Им лишь нужен подходящий случай. И я покажу им страх в пригоршне пыли. Я посмотрела на карту: линии напоминали сеть вен. Город как живой организм — и Король Страха собирался впрыснуть яд прямо в сердце. — А мне в этом плане где место? Он посмотрел прямо. Ни тени иронии. Ни страха. — Хочешь мести? — спросил он. — Выбери, кто будет последним. Кто почувствует всё. До конца. Через него ты проведёшь свою вендетту. А потом — делай, что хочешь. Я не держу. Я кивнула. — Мне нужно имя. Быть уверенной. Это Кобблпот? То, как тень разочарования пролегла в его взгляде, я догадалась: я назвала неверное имя, и этот факт вновь скрутил мне кишки. — Я дал тебе ответ ещё в Архкэме. Но ты не умеешь читать между строк, моя дорогая, — он дотронулся до моих волос, и я даже не дернулась, позволив ему пропустить пальцы сквозь черные, как смоль, пряди. — Я скажу тебе имя, когда посчитаю, что ты готова слышать правду, — и добавил вновь с иронией: — Как твой психиатр. Я кивнула. — Хорошо, я привыкла к похоронам. Давай посмотрим, как умирает город. Его улыбка расцвела заразительной силой. — Тогда оставайся. Новый год — будет жарким. И вдруг я поняла: мы больше не стоим по разные стороны. Мы — внутри одного круга. У каждого своё пламя. И город под ногами — только фитиль.