Quiproquo

Сегодня произошло кое-что странное. Хотя употреблять это слово по отношению к месту, где странное все от врачей до самих пациентов, уже отличается признаком безумия. Но оказалось, что не существует его предела. Это случилось во время обеда, когда я стояла в шеренге между дергающимся типом и спящей на ходу женщиной. Как только подошла моя очередь, дородная повариха встретила меня уже привычной дежурной улыбкой, от которой вокруг его глаз собирались, будто вырезанные ножом, морщинки, и задала откровенно надоевший мне вопрос: «Как дела, котенок»? Меня все так достало, что я ответила честно: — Ужасно. Мой врач травит меня химическим оружием, мой мозг гниет вместе с телом, а еще несколько дней назад двое медбратьев пытались изнасиловать меня. Может, в качестве моральной поддержки доложить мне не одну, а две лишние ложки? Её приклеенная к лицу улыбка даже не дрогнула. Она положила, как обычно, только на одну ложку больше и с нечитаемым выражением лица, смотрящим будто сквозь меня, подсунула к миске белую салфетку. Я не придала этому значение и ушла за свой столик, сгорбившись над отвратительно воняющей замаринованной фасолевой кашей и коснулась салфетки, почувствовав нечто твердое внутри. Каково было мое удивление, когда, развернув салфетку, я обнаружила столовый нож. Настоящий. Пускай и из дешевого сплава. Но острый — его кончик лизнул подушечку пальца, прошив знакомой ласковой болью, означавшей, что я все еще жива. Я оглянулась. Повариха не смотрела в мою сторону, продолжая молча накладывать кашу. Вот оно. Мне стоило заменить это сразу. Вопрос задавался только мне. «Как дела, котенок?». Много ли людей называли меня подобным фамильярным образом? Только один человек. Как приятно оказаться неправой: у меня все же есть ангел-хранитель с острыми когтями, дотянувшимися до самого Аркхэма. Я спрятала нож под рукав медицинской робы и впервые с аппетитом продолжила трапезу. Уже в своей камере я проделала этим самым ножом небольшое отверстие в матрасе и спрятала внутрь к гниющим пружинам новообретённое оружие. Кто знает, когда оно понадобится мне вновь? Быть может, оно и не поможет мне сбежать, но обеспечит защиту или месть за пройденные страдания.

***

Я не сразу поняла, что это сон. Но как только услышала знакомый тяжелый хруст, все стало ясно, как мое безрадостное будущее. Отец снова кого-то избивал. Ритмично, зверски, будто то был не человек, а мясо, обтянутое кожей. Ни жалости. Ни милосердия. Удары отдавались эхом, отзываясь вибрацией в моих костях. Кровь, густая, почти черная, растекалась по полу, медленно подбираясь к моим ногам. Я не могла отвести взгляда. Она выглядела как ночное небо, лишенное звезд. Пока каждый удар отца звучал, как выстрел. Мы встретились взглядами. Он улыбался. Глаза его были пустыми, как у манекена. А когда труп наконец затих, обмякнув в беззвездном небе, кровь подошла к моим босым ступням. Теплая. Липкая. Я сделала шаг — и поскользнулась. Пол съехал из-под ног, и я рухнула прямо в неё, в вязкое месиво. Я проснулась с рывком. Грудь рвалась в судорожном вдохе. Но мне не дали прийти в себя. Окатив еще одним ведром крови. Кровавые сеансы продолжались. Дни слипались в сплошной поток боли, страха и кровавых процедур, ставших новой рутиной. Меня снова и снова погружали в ванну, наполненную жидкостью цвета венозной крови. Я больше не кричала. Только сжимала зубы, пока вязкое тепло обволакивало мое тело, и ждала тумана, что погрузит в мир, где прошлое, настоящее и будущее сливались в фантасмагории. Затем — шланги, ледяная вода. Струи били по коже, как хлысты. Меня терли мочалками, как старую посаду, потом одевали — без слов, без эмоций — и отправляли в палату, где стены, казалось, становились все ближе с каждым днем. Но сегодня я осознала простую вещь: если я не могу остановить свои мучения, я могу хотя бы изменить отношение к ним. Рационализировать. Держать ум чистым. Я выпрямилась в холодной ванне. Запах металла был нестерпим, но я старалась дышать ровно. — Не хотите присоединиться ко мне, доктор Крейн? Насколько это было возможным, стараясь не дрожать, я призывно вытянула правую ногу, показавшуюся из-за алой жидкости, как если бы могла кокетливо провести ей по плечу Джонатана. Он стоял возле установленного рядом с ванной стола, у ноутбука, к которому тянулись бесконечные провода, присоединенные к моему телу: вискам, венам, груди. Его взгляд бегло скользнул по моему омытому алым телу, по мокрым зачесанным назад волосам. В нормальной ситуации меня бы окружала благоухающая клубникой пена, улыбка была бы заигрывающей, а не невротической, а Крейн бы уже расстёгивал рубашку вместо того, чтобы вслепую играть пальцами на клавишах, отмечая неимоверно важную деталь моего поведения. — Боюсь, Виттория, это ванна не рассчитана на двоих, — ответил он нейтральным тоном, будто мы говорили о самых нормальных вещах. — Тогда замените её. Если в Аркхэме нет ничего достойного, я готова оплатить доставку. Как насчет кровавого джакузи? Вам понравится. — А тебе, значит, нравится? Наконец он оторвался от своих заметок. Подошел ближе. Настолько, что, когда я высунула ногу полностью, мне удалось достать его, оставив влажный след на серых брюках. — Это кровь не настоящая, — фыркнула я, не разрывая зрительного контакта. — Это не человеческая кровь. Наверняка свиная. Где бы вы вообще достали столько настоящей крови? Крейн усмехнулся. Медленно, как будто наслаждался моим скепсисом. — Это Готэм, моя дорогая, — пожал он плечами. — Здесь кровь льется рекой. Особенно сейчас. Я моргнула, не отводя взгляда. — Даже если это так, вы ведь проверили её, верно? Она не заражена? Я еще нужна вам живой. Он подошел ближе, его туфли скрипели по влажной плитке. Остановился позади. Я вздрогнула от его ласкового прикосновения к моим волосам на затылке. — Слышу здравый смысл в ваших словах. Он сказал это почти нежно. Почти как комплимент. Я попыталась улыбнуться шире — губы дернулись нервным жестом. — Ну, если это, допустим, кровь девственниц, — пробормотала я, глядя в потолок, чтобы запрокинуть голову на встречу его руке, что спускалась ниже, к моей шее, к точке, где частил пульс, — то я могу притвориться, что это спа-процедура. Омолаживающая. Только можно подогреть? Я задрожала, холод сковал пальцы ног, живот, который скручивало от ощущения контрастирующих теплых пальцев Джонатана. Другой рукой он дотронулся до пластыря, который давно пора было менять — сквозь него проступали контуры запекшейся крови. Кровь больше не пугала, но тело отказывалось привыкать к температуре. — Я начинаю околевать. Шепот ласки исчез. Крейн вернулся к ноутбуку и молча взглянул на монитор. Что-то нажал. — Хм. Пульс — 72. Давление — стабильно. — Он кивнул себе. — Ты, и правда, не боишься крови, — сказал Крейн почти с любопытством. — Это довольно интересно. Интересно, связано ли это с принятием того, что ты убила свою семью? Я сжалась. Он сделал снова шаг ближе. Присел на корточки, запустил руку в воду, будто желал проверить, действительно ли она так холодна, как я жаловалась. — Скажи каким образом ты это сделала. Журналисты продолжают гадать, раздосадованные тем, что к тебе нет доступа. О, а они бьются. Как падальщики об окна к гниющему в постели трупу. Это точно было только ружье? Нож? Или, быть может, ты разрезала лицо Софии куском кафеля? — Его рука невесомо, самыми кончиками пальцев скользнула по моему бедру. Я резко дернулась. Не от страха. Неожиданности. Но Крейн оскалился, упиваясь тем, как его прикосновения действуют не только на мой разум, но и тело. — Кармайна ты убила первым? Ты ведь знала, как сильно нравится ему применять насилие к другим людям. Не важно — к чужим или близким. Думаю, у него был фетиш на удушение. Такие часто испытывают оргазм не столько во время сексуального акта, сколько во время акта насилия. Чтобы чувствовать власть, которая дает доступ к страху. Но насилие — самый простой и тривиальный способ. Но надо признать — действенный. Я едва не ушла под кровь воду, пока его пальцы наматывали колечки отросших лобковых волос. Я молчала. Дыхание участилось. Но стоило мне прикрыть глаза, как я ощутила знакомый горьковатый химический запах. Фобос. Он обволакивал мгновенно. Без предупреждения. Легкий туман. Почти невидимый, но с первым вдохом — мир снова перевернулся. Стены потекли. Из трещин сочилась кровь, капли падали с потолка, одна задела мне лоб. Я провела рукой и увидела на пальцах алое. Кровь. — Нет, — прошептала я. — Только не снова… Я закрыла глаза — темнота не спасла. Там тоже была кровь. Она текла из моих глаз, капала по щекам, горячая, словно слезы, но с привкусом железа. Мне казалось, что я вдыхаю её. Чувствую в горле. Я закричала. Не словами — гортанным, животным звуком, полным бессилия. Языком нащупывала кровь на губах. Сердце било в висках. Мир дрожал, будто его трясла сама безумная логика этого места. Крейн сидел подле меня, его рука тянулась к моему лицу, дотронулась до макушки и надавила так, как в порыве страсти любовники опускают на колени, желая получить разрядку.

***

День неизвестно какой. Процедура неизвестно какая. Считать в этом месте невозможно. У арестантов в Блэкгейте есть видное преимущество — они могут вырезать на стенах полосы, отсчитывая дни своего заключения. Но здесь, где реальность перемешивается с бредом, сложно сказать, когда приходит утро, а когда ночь, когда наступает новый день, а когда все еще не заканчивается старый. Сколько прошло? Недели? Месяцы? Каждый день — замкнутая петля из Фобоса, инъекций, таблеток, приема пищи, групповых терапий, разговоров тет-а-тет с Крейном, обрывочных фраз новостей и кошмарных одиноких ночей. Я полагала, что меня снова привели в комнату с кровавой ванной, которой позавидовала бы сама Элизабет Баттори. Крейн закрыл за мной дверь с лязгом, холодным и окончательным, будто отрезал меня от последнего осколка безопасности. Звук замка эхом разнесся по бетонным стенам. Чужим. В которых находился еще один человек. Он сидел на полу, закованный в смирительную рубашку, словно пародия на безобидного пациента. Джокер. Его волосы свисали грязными прядями на лицо, губы, обвитые шрамами, были потресканы, но на них уже играла полуулыбка. Он посмотрел на меня исподлобья, словно хищник, учуявший дрожь в жертве. Я отступила в угол, прижалась к холодной сырой стене, сжалась, будто надеясь исчезнуть в каменной тверди. Смирительная рубашка в моих глазах мало чем походила на усмиряющий ошейник, способный спасти меня от укуса бойцовской собаки — репутация опережала легенду Готэма, короля хаоса. Одно дело находиться на сеансе групповой психотерапии в окружении охране, другое — оказаться запертой со зверем в одной клетке. Он медленно подошёл — не встал, а подполз почти на корточках, перетягивая тело, как будто играясь. Будто полудохлая гусеница. Наклонил голову набок, как любопытный ворон, изучая меня своими жёлто-серыми глазами. — Говорят, ты вырезала всю свою семейку, — сказал он, хрипловато, почти ласково. — Дядюшку, сестренку… И даже Марони. Всех до одного. Это правда, сладкая? Я не ответила сразу. Губы слиплись, совсем как омертвевший язык, прилипший к нёбу. Глубоко внутри что-то ломалось, но хоть это и было неправдой, я кивнула. Я впервые позволила этой мысли выйти наружу, оформив её в слово: — Да… И тогда он рассмеялся. Громко, пронзительно, с каким-то безумным восторгом, как будто я рассказала убойную шутку. — О, не ври мне, куколка, — прохрипел он, придвигаясь ближе. Его лицо было теперь напротив моего. — У тебя взгляд затравленной лани, не мясника. Ты в глаза себе смотрела? Нет там убийцы. Только страх… и пустота. Я не могла оторвать взгляда. Джокер держал меня на крючке. Расфокусированным взглядом я изучала его лицо: уродливые шрамы у кончиков губ, растягивающие улыбку; морщины на лбу, будто высеченные ножом; бледная тусклая кожа и пожелтевшие зубы. Мелькнула мысль, как скоро я стану таким же призраком Аркхэма, превратившись в очередную страшилку для детей. Прежде чем я успела что-либо сказать, сквозь удушающую панику, — в вентиляции что-то щёлкнуло. Шипение. Газ. Я сразу поняла, что это — Фобос. Новая формула, от которой, если верить Крейну, на определённой дозе даже разум начинает гнить. Я вжалась в угол, закрыла нос, но было поздно. Он проникал в лёгкие, в мозг, в сердце. — Ой-ой-ой, — пропел Джокер, запрокидывая голову. — Крейн опять пускает свои фокусы. На меня, дорогая, это не действует. Я варился в безумии задолго до его химиотерапии… Он повернулся ко мне. Я уже не могла различить, где его настоящее лицо, а где иллюзия. Его кожа трескалась, чернела, улыбка разрасталась до ушей. Он шевелился как паук — дёргано, судорожно, намеренно неестественно. — А вот ты… ты уже видишь? Я судорожно задышала. Стены камеры начали пульсировать. Лицо Джокера вытянулось, из глаз у него капала чёрная жидкость. Он ухмылялся шире и шире, зубы стали длиннее, будто иглы. Он подполз вплотную и сел прямо передо мной. Я чувствовала его дыхание — гнилое, сладковатое, удушающее. Он наклонился ближе, так близко, что я могла различить трещинки на его губах, откуда вились крохотные личинки. — Знаешь, — прошептал он, — если бы ты действительно убила их, ты бы улыбалась сейчас. Как я. Он скривил лицо в безумной гримасе — глаза навыкате, губы скривлены, язык вывален. Я закричала. Но мой голос растворился в гудении галлюцинаций и звуке его смеха, нарастающего, как сирена безумия. С той стороны стекла стоял Крейн. Наблюдал. Упиваясь. Наслаждаясь. Фиксируя каждый мой крик, как симптом. Камера больше не была камерой. Стены дышали — из плоти, покрытые сетью тонких сосудов, и с каждым моим вдохом пульсировали быстрее, как пульс. Пол под ногами сочился чем-то тёплым, вязким. Я с ужасом отдёрнула руку от пола — пальцы были в крови. Моей? Чужой? Джокер растворился в пятнах света, но его смех остался. Он звучал из всех углов одновременно, эхом, неестественно высоким и скрежещущим. Я пыталась заткнуть уши, но звук проникал внутрь, будто смех рос в моей голове. Вдруг я увидела лица. Они выплывали из стен — знакомые, полусгнившие, без глаз, но смотрящие прямо в меня. Отец. Мама. Сестра. Дядя. — Этого ты желала? — прошептала София, лишенная губ. — Нашей смерти? Теперь ты счастлива? Ты свободна? Я отшатнулась, вжалась в стену, ставшую мягкой, тёплой, словно живая плоть, липкой, как внутренности разрезанного тела. Снова крик, но теперь мой голос звучал чужим — как будто кто-то кричал моим голосом, пока газ, сгущающийся, тяжелеющий, заползал под кожу, ногти, в глаза. Даже свет стал другим — не светом, а дремучей темнотой, которая двигалась, шептала, ползала. Я не могла дышать, захлебываясь даже не в страхе — в чём-то более глубоком, более древнем. В собственной памяти. Стены раскрывались. Не метафорически — они действительно раскрывались, будто ткань реальности лопнула, как кожа под ножом. За ней был коридор, знакомый и чужой одновременно. Я шла по нему босиком, и с каждым шагом пол становился мягким, тёплым, липким. Я слышала — хлюпанье. Как будто ступала по внутренностям. Столовая. Особняк дядюшки Кармайна. Они сидели за столом. Вся семья. Мама, папа, сестра, дядя. Живые. Но не совсем. Мама улыбалась, слишком широко. Папа ел, но пища падала сквозь дыру в щеке. София смотрела в меня — не на меня, а внутрь. Следом за ней ко мне, одновременно, повернули головы остальные члены семьи. Дядюшка, весь в крошечных отверстиях, как воплощение трипофобии, поднял бокал, приветствуя меня. — А, дорогая, ты как раз вовремя. Мы ждали только тебя. Его стильные затемненные очки сверкнули, как лезвие ножа. Мама привычно закатила глаза и улыбнулась еще шире — бесконечная маска, которую требовала от неё семья, пока глаза полнились слезами и пустотой. — Ну здравствуй, — сказала мама. — Возвращение к истокам, — смеясь, добавил отец, по-прежнему пытаясь разжевать мясо дырявым ртом. София демонстративно ногой отбросила в сторону единственный свободный стул, когда я подошла ближе, и прошипела аспидом: — Не нужно претворяться, что рада нас видеть. Думала, если нас не станет, станет легче? — А легче стало только нам, — хихикнула мама, элегантно покрутив вилкой в воздухе, как пальцем у виска. Я попятилась и споткнулась обо что-то. Обернулась — на полу лежала я. Мёртвая. Глаза открыты, рот в крике. На шее — следы рук. Дядин смех. Джокер стоял позади, вытянутый, как тень. Как огромные антикварные часы. Он больше не говорил. Только смотрел. И цокал языком, будто стрелками часом. И тогда семья поднялась из-за стола. Медленно. Разложенные, сгнившие, будто размороженные в морге трупы, сшитые темными нитками. Они шли ко мне, сквозь пол, сквозь воздух, сквозь воспоминания. — Ты сделала это, — говорила мама, шаг за шагом. — Не руками. Желанием. — Отрицала в себе Фальконе, пользуясь благами семьи, — прорычал дядя, протягивая ко мне скрученные обрубленные пальцы. — Ты хотела тишины. Мы дали её тебе, — бормотал папа, кровь пузырилась у него на губах. — А теперь — тишина внутри тебя, — шептала кузина. — Пустота. Только она — настоящая ты. Они накрыли меня собой. Их касания — холодные, липкие, проникающие под кожу — душили меня. В груди стало тесно, как в гробу. Мир рушился, как стекло, как зеркало. Я увидела своё отражение — и оно смеялось. У него были глаза Джокера. И тогда я поняла: он был не снаружи. Он был во мне. Разрывал мое чрево, грудь, выбираясь из меня, как из треснувшего яйца — высокий, иссохший, как марионетка из костей, с удлинёнными пальцами, идеальными, чтобы душить. Его глаза были пустыми дырами, из которых капала чернота. Он медленно протянул ко мне руку. — Пора тебе увидеть правду, сладкая, — сказал он голосом, в котором звучали десятки голосов одновременно. — Ты не убийца. Ты жертва. И в этом твое самое большое преступление. Его руки коснулись моей шеи, и в этот момент всё сорвалось в черноту.

***

Я сидела на жёстком стуле, закованная в смирительную рубашку, с предплечьями, всё ещё болящими от последнего «успокоения». Свет над головой неестественно гудел, белый и холодный, будто вытягивал из кожи остатки тепла. Крейн, как всегда, был безупречен. Очки без отпечатков, тугой узел галстука, спокойный, выверенный голос. — Как ты себя чувствуешь, Витта? — спросил он, не глядя на меня, делая пометки в блокноте. — Как в живом гнилом теле, — едва способная ворочать языком, ответила я. — Вы же знаете, у вас там всё записано. Он не отреагировал. Пролистал пару страниц, останавливаясь на чём-то, что казалось ему особенно важным. — Ты принимаешь клозапин. Тридцать пять миллиграммов в день. Также — галоперидол. Побочные эффекты прошли после смены лекарства? — Галлюцинации стали тише. Во рту пустыня. Сон прерывистый. Руки дрожат. И я забываю слова. Иногда свои. Иногда чужие. Это нормально? Он кивнул. Как будто именно этого эффекта и добивался. — Ты не реагировала на вопросы медсестры три дня, с нашей последней терапии. Под последней терапией, конечно, подразумевались мои посиделки с Джокером в замкнутом пространстве, забитым отравляющим разум газом. — Я посчитала их риторическими. — Твоя агрессия стала уменьшаться. А если вспомнить с чего мы начали — беспочвенное нападение на пациента. — Он меня спровоцировал. Крейн поднял взгляд. Как будто я его действительно удивила. Или позабавила. — Ты сломала ему нос, ты в курсе? Мне пришлось перевести его в другую группу. Но, возможно, мне стоит вернуть его. — Он даже не пытался скрыть улыбку. С садистским флером ребенка, который проговаривает в деталях, что первым делом оторвет голову кукле. — Может, тебе удастся его убедить, что ты не крала его нос. Я молчала. Это получалось у меня лучше всего. Особенно, когда комната кружится вокруг меня. То ли ты по комнате. — На прошлой неделе было еще одно нападение. Сломанная коленная чашечка. Откусанное ухо. — Мочка уха, — на автомате поправила я. Крейн проигнорировал мое уточнение. — Что ты чувствовала в тот момент? Я посмотрела на него, гадая, приказал ли он тем санитаром сделать то, что они пытались сделать. Или, правда, не был в курсе. — Ярость, оттого что меня пытаются изнасиловать. Бессилие и несправедливость, как будто небо падает на плечи, оттого что с каждым днем будет хуже. Тело вырывается вперёд, но его дергают обратно за поводок, потому что разум уже слишком отравлен, чтобы сопротивляться. — Аркхэм давит на тебя? — продолжал он. — Ты ощущаешь здесь угрозу? — Я ощущаю здесь конец. — Я едва не закончила фразу привычным обращением «доктор Крейн», но человек, предавший клятву Гиппократа не имеет права носить это звание. — Какой конец? — Такой, где ты — просто часть процесса. Часть плесени на стенах. Место, откуда никому не выбраться. — Не совсем. Некоторые просто перестают пытаться. — Он выдержал небольшую паузу. — Что ты испытываешь по отношению к другим пациентам? — Зависть. Крейн удивленно изогнул бровь. Посмотрел на меня дольше обычного. — Они не понимают, что происходит: одни думают, что у них есть выход, другие просто сдались. Я застряла между. — Это честно. Ты начинаешь понимать. А понимание — первый шаг к контролю. Часто на групповых занятиях ты упоминаешь фразу: «Всю мою сознательную жизнь я молчала». Но это ошибка. Правильно говорить — всю мою бессознательную жизнь. Ведь именно так и проходит жизнь человека — либо бессознательно, либо под гнетом подсознательного. Он замолчал на секунду, будто что-то решал. Потом медленно поднялся, подошёл к металлическому шкафчику и достал оттуда белый конверт. — Тебе пришло письмо. Оно показалось мне интересным. Крейн не передал его мне. Просто сел обратно и начал зачитывать. Его голос оставался всё таким же спокойным — даже, возможно, насмешливо-снисходительным. «Виттория, я знаю, что вас подставили. Не знаю, как глубоко это всё уходит, но уверен — вы не должны быть там, где находитесь сейчас. Мы работаем над этим. Я клянусь — мы найдём способ добраться до вас. Мы хотим услышать вашу версию произошедшего. Мы хотим правды. Мне нужно, чтобы вы держались. Я знаю, вам страшно, и, возможно, кажется, что вы одна — но это не так. Мы с тобой. Я — с тобой. Джеймс Гордон» Слова эхом отозвались в голове. Мёртвой тишиной, как будто на секунду исчезло всё: Крейн, лампа, стены. Остались только слова. «Мы с тобой». И тепло. Какое-то давно забытое, нереальное. Мы? Рейчел Доуз? Брюс Уйэн? Селина? Сколько человек ставили подписи под петицией возобновить дело безумной Фальконе? — Тронуло? — спросил Крейн, криво улыбаясь. Он взял письмо за уголок, поднёс к стоящей рядом металлической чаше, кажется, пепельнице и поджёг. Огонь жадно лизнул бумагу, текст начал исчезать, как и сама мысль о надежде. Я сидела, не в силах пошевелиться. — Ты правда хочешь, чтобы тебя спасли? — Его тон приобрел скучающий нотки. Разочарованный. — Стать чьей-то героиней? Жертвой, которую выносят из пепла? Принцессой в башне? — А что, если так? — тихо прошептала я. — Тогда ты всё ещё не поняла, где находишься. Здесь все проходят через это. Сначала верят, потом ждут, потом начинают звать. А потом их забывают. Даже те, кто клялся быть рядом. Даже самый преданный — уходит. Со временем. Потому что тебя будет слишком трудно любить. Тебя будет слишком страшно понимать. Письмо дотлело. Крейн откинулся в кресле. — Так чего ты хочешь, Витта? Снова молчать? Ничего не делать? Или начать действовать? Я смотрела на пепел, думая о письме Гордона, честного полицейского — из тех, кого с каждым годом в городе становилось меньше, потому что они не доживали до пенсии. Не без помощи моей семьи. Именно потому, что желали помочь таким как я — жертвам системы. Но что если это ложь? Может, это просто новая игра Крейна, чтобы подтолкнуть меня на необдуманные действия? Чтобы подарить отравляющую ложную надежду? Я могла и сама придумать все эту сценку, от всех этих таблеток. Может, письмо никогда и не приходило. Я наклонила голову на бок, как шарнирная кукла. — Вы хотите, чтобы я предприняла попытку побега? Вам становится скучно? — Это исключено. В корпусе для особо опасных преступников действует регламент: незамедлительный расстрел в ходе попытки побега, моя дорогая. Я опустила голову и ответила на предыдущий вопрос: — Я хочу забыть, что кто-то ещё там остался. Так будет легче. Крейн кивнул. — Вот и хорошо. Прошлое лучше не помнить, моя дорогая. А о будущем не думать. Таков залог психического здоровья. Сеанс закончился. Я осталась на стуле, под этим мёртвым светом. С пеплом внутри.

***

Если бы ко мне хоть раз пустили кого-то из тех, кто рвался ко мне на встречу, стучась клювами падальщиков в плотно возведенные окна крепости, я бы ответила этим бесконечно любопытным журналистам, что Аркхэм — это государство. Как Ватикан процветал по своим правилам в сердце Италии, так Аркхэм качал черную, как нефть, кровь в жилах Готэма. Тем, что осталось от моего разума, мне удалось уловить суть происходящего в городе через небольшие новостные отрывки, когда меня водили мимо блок-постов охраны: над городом свирепствовала чума под названием война за власть. И вместо крови врагов улицы орошались таинственным оружием, который журналисты прозвали токсином страха. Группировки использовали его против друг друга, деля территории, но страдали от его использования не только противники, но и невинные граждане. Поступающие в больницы жертвы исчислялись десятками. Некоторых перенаправляли уже в Аркхэм — чей разум был утерян безвозвратно. Из услышанного прогноза погоды, я с ужасом узнала, что уже начало декабря. Моя жизнь превратилась в нескончаемый день ужаса, и я совершенно потерялась во времени, не понимая, прошло ли полтора месяца или полтора года. Как часто говорил дядюшка Кармайн: «Если кто-то умер, то было далеким вчера. А сегодня нас ждут нынешние дела». Смерть Фальконе стало делом прошлого. Я не знала, как прошли похороны моей семьи, кто именно озаботился их последним путем в стылую землю. Мир и я — мы существовали по отдельности. Лишь однажды, медсестра, сменявшая мне одежду, когда я одуревшая после очередной психотерапии была не в силах двигаться несколько дней, очень тонкими экивоками намекнула, что в администрацию Аркхэма неоднократно поступают заявления от Джеймса Гордона и Рейчел Доуз для переговоров с моей персоной. Несложно догадаться об ответах этой самой администрации. Еле ворочающимся языком я спросила, может ли эта добрая душа передать от меня сообщения для тех, кто интересуется моей судьбой. Но эта девчушка, возможно, только практикантка, испуганная моей просьбой, перестала впредь разговаривать со мной. Неудивительно. Ведь в её глазах я — свихнувшаяся серийная убийца. И никто не поверит моей правде. Ведь даже я начинаю задаваться вопросом — а не прав ли Крейн? Во время сеансов медикаментозной терапии его лицо, лишенное обычно эмоций, наполнялась одухотворение, делая его мистически красивым, самым настоящим падшим ангелом. Но в глазах по-прежнему читалась расчетливая заинтересованность. Он часто произносил вслух, словно для отчёта, фразы вроде: «Газовая фаза стабильна» «Подсознательные образы проявляются быстро. Страх утраты, вина, фрагменты идентичности. Резонанс с реальностью снижается… быстро». «Глубинная тревога достигла предела. Ещё немного — и мы доберёмся до первопричины. До сути страха». Мне редко удавалось разглядеть его подробно во время «газовых фаз» — ликовал ли он, видя мои страдания? Упивался? Или был привычно спокоен и расчетлив, пока я билась в углах камер, словно одержимая, царапая ногтями стены, которых не существовало. Пока мой взгляд метался, а рот беззвучно шептал что-то — слова, мольбы, признания. Возможно, всё сразу. Однажды, когда вечером меня вернули в палату, первым дело я заметила непривычный для антуража этого места предмет. На постели лежала синяя папка. Я не спешила к ней прикасаться, оглядываясь, будто в поисках подвоха, скрытых камер или негласных наблюдателей. Но в конце концов любопытство пересилило меня, я забралась на постель с ногами и осторожно открыла папку, ощутив острое чувство дежавю. То было лечебное дело Софии Фальконе. Пациентки, заключенной в Аркээм в 2014 году. История болезни гласила, что София пробыла в Аркхэме год. Врачи предписывали ей посттравматический стресс после того, как она нашла повешенное тело матери и перенесла сексуализированное насилие — все в один год. В возрасте девятнадцати лет Софии приписали параноидальную шизофрению из-за того, что она, якобы, обвиняла отца в убийстве матери. Через год её выписали, она отрицала все свои изначальные слова и благодарила за лечение. В истории болезни в качестве терапии ей назначалось не только медицинское лечение, но и электросудорожная терапия. Редкое для нашего времени, даже для этой богадельни, явление. Этот биографический факт, всплывший после смерти Софии, шокировал меня не меньше вопроса, кто и зачем принес мне эту папку.

***

Скрип старых деревянных полов, шелест бумаги, да хриплый звук телевизора — всё это сливалось в монотонный шум. Комната отдыха в Аркхэме была как большая клетка, где разрозненные фигуры пациентов двигались, словно тени, по её углам. Я почти не замечала людей вокруг. Каждый из них был как обрывок чего-то некогда человеческого, скользящий по этой грязной, изношенной комнате. Кто-то беззвучно играл в шашки, передвигая фигурки с покорностью тех, кто давно сдался. Другие бродили, размышляя о чём-то своём, иногда останавливаясь, чтобы выглянуть в скрытое за решеткой окно, возможно, на самом деле, просто теряясь в пустоте подсознательного. Кто-то и вовсе тихо плакал в углу. Я сидела в потрепанном временем кресле, сонная, безразличная под оводом транквилизаторов, не в силах даже повернуть голову к телевизору, где транслировался шахматный турнир. Когда я пыталась пошевелиться, мои руки оставались приклеены к подлокотникам. В голове — тяжелый туман, распространяющий пустоту в каждом закоулке мыслей. Мысли эти не задерживались нигде, как подёрнутые илом отражения в мутной воде. Рядом кто-то нервно переговаривался, но я почти не обращала внимания, пока… Пока не раздался необычный звук. Сперва я не поняла, что это. Слабое шуршание. А потом — мой собственный голос. Я застыла. «Выпустите меня! Вы хоть понимаете, кто я! Я, МАТЬ ВАШУ, ФАЛЬКОНЕ! Вы не имеете права так обращаться со мной! Я засужу вас! Засужу каждого из вас! Приду за каждым! Вы поплатитесь! Вы поплатитесь своей кровью! Я это так не оставлю! Потому что я Фальконе! Фальконе!» Мой голос эхом отозвался в комнате. Это была не просто запись — это был крик моей ярости, моего страха, безумия, вырвавшийся на свободу и сжимающий меня в ловушке. Голос резонировал по комнате. Сначала в глазах пациентов не было паники, лишь обычная усталость, замкнутость в себе. Но как только ужасный крик прокатился по комнате, я почувствовала, как воздух вокруг меня замер. Он стал вязким, как смола. И тогда, что-то мгновенно сломалось в этих людях. — Фальконе! Фальконе придет за нами! — Мужчина, державший горсть шашек в ладони, шепотом повторил эти слова, как заклинание. А затем это проклятие понеслось по комнате волной. Из угла раздался чей-то голос, отчаянный, пронзительный: — Фальконе придёт за нами! Не понимая, что происходит, пациенты дрожали, плакали и бились о стены. Кто-то пел, не слушая самого себя, в истерике. Множество рук поднимались, моля о прощении, другие же шептали мантры, повторяя одно и то же: «Фальконе придёт, Фальконе уничтожит нас». Вся комната взорвалась от страха. Мне казалось, что неудобное старое кресло поглощает мое тело — я и сама желала раствориться в нем, лишь бы не слышать этих воплей. Меня тошнило, знобило, комната шла кругом. Все эти слова. Мой голос. Паника вокруг меня. Они окружали меня тремя целящимися стрелами. Страхом. Ужасом. Отчаянием. Я не могла двинуться, не могла никуда убежать. Кто-то подбежал к дверям и стал молить кулаками, раздирая глотку мольбами спасти его. Кто-то закрыл глаза, чтобы избежать участи расплаты. Но они не могли уйти от Фальконе. От того, что я сказала. Рядом разносился жалобный плач, стены сотрясались от ударов кулаков. Я не могла вырваться. Мой собственный голос загонял меня в ловушку. «Я приду за вами! Я Фальконе!» Он звучал в каждом углу, в каждом сердце, в каждом страхе. Он был в воздухе, в крови. Глаза мои бешено метались, пытаясь найти выход, пытаясь убежать от этого кошмара, но его не было. Я стояла среди этого хаоса, зажимая уши, теряясь в собственной бездне. Боясь шевельнуться, боясь смотреть, боясь дышать. Это был не просто страх. Это был живой страх, который можно было почувствовать в воздухе, как жар. И я знала — я была тем, кто принес его. Я принесла этот ужас сюда. Мой голос. Мои слова. Я, призрак Фальконе, привела этот хаос. Женщина, стоящая в углу, начала кричать на меня, как будто увидела демона, который вот-вот украдёт их души. Раздевшись, мужчина у окна натягивал на голову медицинскую робу, в яростной панике пытаясь заглушить мой голос, его звук, его резонанс, который теперь был везде. Все глаза были устремлены на меня, и я видела — в них была только одна мысль: «Она — Фальконе». Я не могла понять, откуда этот страх — от меня или от них? Вокруг все становилось невыносимо близким, тесным, сжимающим. Я сжалась в углу, пытаясь закрыть уши. Исчезнуть. Но это было невозможно. Мой собственный крик звучал из каждого динамика. Я не могла отключить его. Не могла забыть свои слова. Проклятие. Каждый взгляд, обращённый ко мне, пытался сжечь меня, поглотить, обрушить на меня ещё больше боли. Они кричали, они падали на колени, молились и визжали. «Я приду за вами!» Этот звук врывался в меня, угрожал мне, и я больше не могла держаться. Не могла понять, что со мной происходит. Куда мне было скрыться? Куда? Куда бы я ни повернулась, я видела их, чувствовала их, слышала их. Я не могла убежать. Не могла спастись. В центре бури, что поглощала меня, с каждым вздохом сужая кольцо ужаса. Всё, что я могла сделать — это закричать. Закричать в унисон с братьями и сестрами, которых Фальконе лишили всего. Совсем как меня. — Я не Фальконе! Я никакого не убивала! Они не верили мне. Они не хотели видеть меня. Они видели лишь Фальконе. Убийцу, психопатку, монстра. И в этот момент я испугалась — вдруг я уже стала тем, чего они боялись.

***

Когда меня в очередной раз ввели в пыточную процедурную комнату, я даже не заметила, как санитары закрыли за мной дверь. Всё вокруг казалось размытым. Холодное и тяжелое ощущение эхом панической атаки сжало грудную клетку, а затем последовал шум. И это не был обычный шум, создаваемый голосами сумасшедших за стенкой. Нет. То был громкий многозначительный шепот. Как если бы весь мир вдруг решил заговорить обо мне. Против меня. Отчетливые шаги в пустоте. Знакомая поступь. Очередная ловушка под видом терапии. Мне не нужно было смотреть по сторонам, чтобы понять: зеркала. Так много. Они тянулись от пола до потолка. Ослепительный, хрустящий свет отражался в тысячах поверхностей. Это была огромная, бессмысленная, безжизненная комната — они схватили меня за руку и закрыли в этой бесконечной пустоте. И в этот момент шепот превратился в рев, прорезав тишину. Это были репортажи. Вся комната наполнилась голосами. Леденящими, наполненными неприязнью. Слова проникали в уши, как пули. «Виттория Фальконе — безжалостная убийца…» «Неадекватное поведение…» «Неизвестно, как долго она планировала…» «Криминальные гены, профайлеры считают…» «Этот ужас… Все семьи погибли…» «Преступница или все же жертва обстоятельств?» «…Психопатка, страдающая манией величия…» Я пыталась закрыть уши, но голоса продолжали исходить отовсюду, эхом, снова и снова. Все эти слова… Они убивали меня. Ударяли в голову, в грудь, в живот. И в отличие от физических ударов — кулака или ножа — я не могла остановить их, как стихию — глубокую, разрушительную, способную стереть душу, как приморский городок. С каждым словом, с каждым приговором — я теряла себя. Я повернулась. Столкнулась с зеркалом. И увидела себя. Это была я. И не я. Женщина, которая безжалостно уничтожила свою семью. Убийца. Безумная. Смерть, запечатлённая в её глазах. Это было не просто лицо — это был отражённый кошмар, в который я превращалась. Я отвернулась. Другое зеркало. Женщина, которую безвозвратно перемолола система, созданная её же семьей: осунувшаяся, побледневшая, никчемная жертва, вместо глаз — бессонные пустоты и застывший ужас. Я задыхалась. Мой внутренний мир рушился. Я металась по комнате, схватившись за свалявшиеся взлохмаченные волосы. Пряталась от своего отражения, но оно было повсюду. Тысячи зеркал стали одним нескончаемым зеркалом, и я не могла найти выхода. Я закричала. Мой голос эхом отразился от стен, от зеркал, как фантом, и вернулся ко мне, смешанный с этим беспрерывным потоком репортажей. Они продолжали говорить обо мне. И в их словах не было прощения. Не было надежды. Только чёрная пустота. Я не могла остановиться. Отросшие ногти бессильно царапали кожу, горячую, зудящую, она казалась мне чужой, чуждой всему, что я когда-то знала. Волосы, завязанные в пучок, выбились, попав в рот — горько, противно. Мои ногти вонзались в плечи, в шею. Я вырывалась, вырывалась из этого ужаса, из «себя». От самой себя. Я не могла оставить это тело в покое. Я хотела вырваться из него. Убежать. Но оно было моим. Вдруг я замерла. Застыла ошалелым, безумным взглядом на своём отражении, ощущая, как оно пытается меня поглотить. И где-то в глубине я почувствовала — я не могу убежать от себя. Это была я, которая собственными рукам, быть может, и не убила то, что осталось от моей семьи, но приложила к этому руку собственным бездействием. Включая свое заточение. Это была я, которая всё ещё не могла принять это. Я пыталась сопротивляться, пыталась сказать себе, что человек передо мной — единственный ответственный за все мои страдания. Но мне не верилось. — Что ты чувствуешь, Витта? — его голос прозвучал, как церковный колокол в пустоте. Я огляделась и увидела — Крейн стоял у двери, у смотрового окна, его лицо было нечитаемым, холодным. Его глаза были по ту сторону зеркала, и мне казалось, что он смотрит сквозь меня, сквозь всё, чем я когда-то была. — Ты же понимаешь, что ты не можешь убежать от того, что внутри тебя? — Не упрёк. Констатация факта. Крик тщетно рвался из моего горло. Я не могла отрицать то, что видела и слышала. Я не могла убежать от себя. Эти слова, эти зеркала — они не оставляли мне выбора. Он продолжил: — Ты продолжаешь отрицать, но в этом нет смысла, Витта. Ты всё равно ты. В какой-то момент я поняла, что это и было его целью. Не уничтожить меня, а заставить принять то, кем я была, какой он меня видел — как Фальконе. Чудовище. Не только по рождению. Но и выбору. Я задыхалась. Голова болела от безумного потока мыслей, от чужих жалящих слов, а глаза горели от слёз, которых я не могла сдержать. Я посмотрела в зеркало снова и поняла: я больше не знала, кто я.

***

Я лежала в койке, ослабшая, отравленная, пропитанная насквозь Фобосом. Но глаза мои были открыты. Я смотрела на Крейна, не отрываясь, как он элегантно натягивает перчатки, как вскрывает ампулу антидота, чтобы подарить мне милость — несколько часов сна без кошмаров. И мне хотелось верить, что это забота. Что среди всех подопытных только я удостаиваюсь этой чести. Но вместе с этим во мне клокотала ярость — желание отплатить ему тем же оком, выпотрошить его страхи. В моем распоряжении находилось величайшее оружие — информация. Пули, которые я не решалась вставить в обойму. Но сейчас, когда он заправлял шприц инъекцией, я наклонила голову на бок и резко усмехнулась. — Ты был один, Джонатан, — начала я. Он нахмурился, замер, перевел на меня пристальный взгляд. — Тебе было всего семь, когда она ушла. Твоя мать. Она не умерла — она именно ушла. И это намного хуже. Она решила, что ты — лишний. Или невыносимый. Или… просто пустышка. Он не ответил. Но по мимолетной мимике — как дернулся уголок его губ, слегка прищурились глаза, напряглись челюсти, — я поняла, что его возможно задеть за живое. Он обратился вслух. — А отец. Твой безумный папочка не бил тебя, нет. Он ставил на тебе эксперименты, — продолжала я вяло, но колко заплетающимся языком. — Как он называл это в своих показаниях во время суда? «Исследованием врождённой тревожности». Вколоть сыну адреналин и закрыть в тёмной комнате на три часа — в его мире это было «воспитание устойчивости». Пальцы милого доктора стиснули шприц, он опустил руку и сжал губы в тонкую полоску. Его тонкая фигура, очерченная светом единственной лампочки, не казалась мне уже такой устрашающей. Без маски. Без защиты. Тихая. Я откинулась на локти, пытаясь не обращать внимание на приступ головокружения, и приподнялась, улыбнувшись шире. — И когда его арестовали, ты думал, что теперь всё закончится. Но тебя отдали бабке. — Хватит, — тихо сказал он. Кажется, я заходила на по-настоящему запретную тему. — Она ставила тебя на колени и шептала молитвы часами. Гнала бесов, «освящала» твой язык солью, а когда ты плакал — говорила, что это не ты, это демон внутри тебя стонет. Ты рос, думая, что ты — нечто испорченное. Не человек. Носитель зла. Медленно я поднялась с койки, покачиваясь из стороны в стороны, и подошла ближе. Теперь мы были почти рядом. Он не шевелился, но я чувствовала напряжение, как струна на грани разрыва. — Вот почему ты создал «Фобос». Не для контроля. А чтобы хоть раз самому стать тем, кто пугает. Чтобы никто не смог снова поставить тебя на колени и сказать: «Ты ничто». Лицо бледное, напряжённое, в глазах — непонятая, незнакомая мне эмоция. Не гнев. Не ненависть. Нечто близкое к пустоте. — Тебе стоит несколько раз подумать, прежде чем продолжить этот разговор. — Голос тихий, как у того самого мальчика, которого прятали в подвал от Божьего гнева. Но я лишь усмехнулась и повела пальцем вдоль его руки, в которой он все еще сжимал шприц. — Скажите, доктор Крейн, а вы сами-то? Использовали на себе Фобос? Чтобы победить бабку? Победить отца? Мать? Уничтожить себя в своём же лабиринте. Или продолжаете во снах снова дрожать в углу, как тогда? Он резко дёрнулся. Пальцы его свободной руки рефлекторно сжались, будто он желал схватить меня за шею. Крейн пытался сохранять контроль, но я уже знала, куда бить. Молчание повисло между нами. Враждебное. Раскалённое. — Джонатан, — произнесла я вслух, сквозь транс. — Ты боишься не людей. Ты боишься себя. Боишься, что ты всего лишь мальчик, которого били, и никто не пришёл. Боишься, что вся эта система — это способ спрятаться от одного вопроса: «Кто ты, когда маска снята?» Я хотела обнажить его страх, я знала дорогу к нему, но не знала тропы обратно. Не из клетки — из его головы. Из его собственной тюрьму, которую он увеличил и возвеличил в Аркхэм. И если я туда дойду — я обязана выбраться. Потому что, чтобы вырваться из страха, надо стать им. И я стану. Ведь… — Я не убивала их. Ты знаешь это. Но не знаешь другого. Действительно, другого — того, в чью шею я воткнула столовый нож. Я люблю ножи, Джонатан, знаешь, сколько раз я, мастурбируя, представляла, как перерезаю тебе глотку? Этих записей нет в твоих блокнотах. — Я хихикнула. — Мне стоило воспользоваться шансом и заставить Виктора Зсасза поставить тебя на колени, чтобы ты прочитал мне под дулом пистолета вместо бабушкиных розг «Отче наш». Ты ведь знаешь эту молитву наизусть? Она преследует тебя в кошмарах, я права? Последние слова я выдохнула ему в лицо, запрокинув голову — со стороны я выглядела пьяной, одуревшей. Крейн резко выпустил шприц. И одним движением ноги раздавил содержимое, лишив меня возможности на спокойный сон. Я смотрела на содержимое — размытое кровавое пятно, размазанное по полу, и мне хотелось смеяться. Фобос все еще действовал на меня. Оттого, быть может, мне почудилось, что длинные тени за спиной Крейна потянули ко мне свои длинные когти. Я собиралась спровоцировать его на срыв — запустить цепную реакцию, в которой он потеряет контроль, и тогда я выйду. Не убегу из конкретного места, а просочусь через ту трещину, что всегда зияла неровным швом на маске Пугала. Я оборачивала страх против него — так, как он привык делать с другими. И не буду лукавить — это было приятно. Когда он поднял руку, которой до этого сжимал мой билет в ночь без кошмаров, мне показалось, что он ударит меня, но вместо этого его пальцы, затянутые в медицинский латекс, прошлись по моей щеке, и мой воспалённый мозг воспринял этого как прикосновение змеи. Перед глазами плыло, отчаянно хотелось вернуться в горизонтальное положение, но я терпела, пытаясь предугадать действия Крейна. Меньше всего я ожидала, что он большим пальцем надавит на мою нижнюю губу и просунет пальцы в рот. От неожиданности я дернулась назад, но он перехватил меня за волосы и прорычал: «Не двигайся». Больше всего хотелось со всей силы сомкнуть зубы, чтобы прокусить латекс, кожу, мясо, дойти до самых костей — выяснить, течет ли по его венам вместо крови газ, но вместо этого я сделала то, что от меня требовалось: принялась долго и упорно лизать его пальцы. Рот наполнился явственным химическим привкусом. Мозг продолжал играть против меня, и мне казалось, что пальцы в моем рту разбухают, готовые перекрыть доступ к дыханию. Протестующе замычав, я попыталась отвести голову назад, и Крейн позволил мне это сделать. Тонкая ниточка слюны потянулась от его перчаток к моим губам и разорвалась, когда я споткнулась о койку и упала на жесткий матрас. В плывущей дымке, в которой тени нечеловеческих когтей тянулись к моей постели, на фоне душераздирающих криков сокамерников, превратившихся в бесконечный истошный вопль, я наблюдала, как Крейн быстрыми, рванными движениями снимает пиджак, галстук, а затем его руки тянутся к ремню. — Какого черта ты творишь, — попыталась я выговорить заплетающимся языком, но не уверена, что мне удалось воспроизвести хотя бы половину этой фразы. Как и не верилось до конца, что Крейн действительно собирается воспользоваться своим положением. Невольно я бросила взгляд на дверь, и, явно проследив за моим взглядом, Крейн усмехнулся: — Она заперта. Звукоизоляция не такая хорошая, как в моем кабинете, не правда ли? Но одним криком больше одним меньше — можешь кричать, если тебе от этого легче. Мне ни от чего не было легче, я моргала несколько раз, пытаясь утихомирить разыгравшееся воображение: обычно, мне либо давали антидот, либо я теряла сознание, погружаясь в нереалистичные кошмары. Но в состоянии бодрствования остаточные действия Фобоса переплетали явь со сном, воздух вокруг накалился и дрожал, как в пустыне. Чужие крики исходили не извне, а как будто из центра моей головы. Когда Крейн подошел ко мне, он сжал мой подбородок, и я увидела на том месте, где должен был быть эрегированный член, оскалившую пасть змею. Я попыталась отвернуться, но Крейн притянул меня ближе. — В чем дело, Витта, в прошлый раз, когда тебя мучила бессонница, ты была рада проявить инициативу. И сейчас была не против, чтобы использовать свои зубы, как оружие, чтобы почувствовать, как мой рот наполняется приятной, влажной, теплой кровью, перемешанной со спермой. Мой рот наполнился голодной слюной при этих мыслях. И я, чуть прищурив глаза, сама наклонилась, приоткрыв губы, что слиться в поцелуе с раскрывшейся пасть гадюкой. Она проникала в рот, тянулась к самой глотке, спускалась по пищеводу, желая пробраться к самому сердцу, чтобы, укусив его, впрыснуть яд. Мой разум наполнился приторным дымом. И я схватилась за бедра Крейна, стараясь дышать через нос, пока он толкался в меня. Грубо и быстро. К раздирающим со всех сторон воплям прибавилось опасное потрескивание стен, словно те готовились обрушиться, едва кто-то из нас достигнет своего пика. Слюна стекала по подбородку. Я почти не двигалась, только пыталась дышать через нос, чувствуя, как болезненно натягиваются волосы на макушке, накрученные на кулак Крейна. Когда я попыталась мстительно сомкнуть зубы, скользкая, разъедающая язык плоть выскользнула из моего рта. Кашель рвал мою глотку. Несколько судорожных вдохов и выдохов. Пространство вокруг закружилось, я оказалась в горизонтальном положении, а Крейн, схватив за лодыжки, стянул с меня полосатые арестантские штаны. Я закрыла глаза и попыталась расслабиться, вокруг все дрожало, будто само пространство горело и плавилось, как дешевый пластик в раскалённую жару. Постель подо мной становилась податливо мягкой, проваливаясь, утягивая за собой, перемалывая мягкими зубами тщедушную плоть. Ощущение латексных перчаток теперь растягивало мое нутро: мне хотелось одновременно поддаться вперед, но в тоже время сбежать, став единым целым с пустотой под матрасом. — Открой глаза, Витта, — слегка охрипшим, тихим голосом приказал Крейн. Я знала, что на нем нет маски Пугала, но отравивший рассудок газ накладывал образ Пугало на Крейна: черные неровные швы вспарывали его лицо и затягивались петлями на лбу, щеке и горле — места идеальные, чтобы их приласкал нож. Глаза, не скрытые очками, перечеркивали черные кресты, точно граффити на стенах. Рот, эти чувственные пухлые шубы, обратился неровную шероховатую холщовую пасть, чьи грубые толстые швы скалились грязно-коричневыми клыками. В меня вошел не просто Крейн. В меня вошел сам Пугало. Внутри все задрожало, затрепетало и перевернулось вверх-дном, когда его сочащаяся смазкой головка прошлась по моему входу, вниз-вверх, дразня, лаская; а сердце застыло, стоило его плоти медленно наполнить меня так, как Фобос насыщал мои легкие. Зрительный контакт не разрывался. Глаза в глаза. Совсем, как недавно мне казалось, что длинная разбухающая змея тянется к моему сердцу через рот, теперь она тянулась к бешено колотящемуся комку мышц через шейку матки. Меня словно вспарывали на живую под сильнейшей анестезией, смешанной с наркотической эйфорией. Не знаю, смешался ли мой вопль с десятками чужих криков, на я раскрыла рот и прогнулась в спине, вцепившись дрожащими пальцами в плечи Пугала. Он наклонился и продолжая двигаться, глубоко, напористо, вколачиваясь в матку, сердце, мозг, приник к моему раскрытому в безмолвном крике рту. Мои пересохшие губы слились с шершавым швом маски — наши языки, коснувшись друг друга, стали одним целым, и я не могла понять, где начинаюсь я, а где заканчивается — он. Внутри меня скручивалась воронка, но я не могла угнаться за пиком эйфории, меня брала злость и ненависть, ведь я растворяюсь в чем-то и скоро потеряю себя. Я откинула руки и нащупала крохотный выступ под простыней. Крохотную пружинку, вырвавшуюся из отверстия, где прятался столовый нож. Я запустила пальцы в эту кроличью нору. Моргнула один раз — надо мной качалась маска Пугала. Моргнула второй — вспотевшее покрасневшее лицо Джонатана, глаза слегка прикрыты, улыбка садистки блаженная. Джонатан ускорился и зарычал от наслаждения. Резко застыл. По его лицу прошла судорога. Я нащупала рукоятку. Потянула вверх. А затем со всей силы, целясь ровно в стеганный шов, полоснула лезвием по этому прекрасному идеальному лицу. Кровь хлынула на меня. Попала мне в рот — настоящая, соленая, тёплая, так отличающаяся от того суррогата, которым меня обливали и обмазывали в холодной ванной. Змея вспорола мое сердце и внутри меня все взорвалось, сверхновой, раскинув пыль хаоса от матки до макушки и кончиков пальцев. Крейн, держась за лицо и крича во весь голос, сполз с меня и завалился на пол. Я, перекатившись на бок, смотрела на окровавленный нож в моей расслабленной руке. Мне было так хорошо. Так свободно. Внизу живота все еще пульсировало эхо блаженства. Еще никогда я не кончала так бурно. Я провела рукой между ног и обнаружила вытекающую сперму — хорошо, что он успел кончить. Если вдруг истечет кровью до смерти, будет не так обидно. У меня не было никакого желания добивать его. Поэтому я просто наблюдала, как он ползет к двери, рычит, пытается одной рукой заправить член в штаны, а другой разблокировать дверь. Зовет медбратьев. Которые тут же врываются в палату. Выхватывают из моих пальцев нож. И тут же обрывают все веселье.