Quiproquo

Никогда прежде я не чувствовала себя так хорошо: крепкий сон без лекарств и ощущение легкой эйфории подарило мне такое простое действие, как ласка ножа по любимому прекрасному лицу. Возможно, попавшая на мой язык кровь короля страха оказалась куда действенным лекарством, чем множество транквилизаторов, антидепрессантов и прочей дряни, прошедшей через мой организм. Сам же Крейн исчез с тех самых пор, как сбежал из моей палаты, как из клетки тигра. Может, он истек кровью и умер? Или ему понадобилась госпитализация? Я пыталась вспомнить рану — мою печать на его теле, — но мимолетный образ ускользал из моего сознания. Меня не выпускали из палаты. Ко мне никто не приходил. Еду подавали через небольшое отодвигаемое окошко внизу двери. Но откровенно говоря изоляция не сводила меня с ума. Полностью погрузившись в себя, в бесконечные лабиринты разума, я воскрешала множество знакомых мне по книгам и кинокартинам сценарии, видоизменяя их на собственный лад, добавляя им драмы, жестокости и смеха — то, что всегда сопровождало мою жизнь. Порой эти мелькавшие под моими веками картинки сменялись собственными сюжетами, в которых часто воспроизводились способы убийства Джонатана Крейна. Я не пыталась отогнать их от себя — эти чудесные видения с перерезанной глоткой, выколотыми глазами и выкрученными конечностями, будто его столкнули в небоскреба, — они то дарили мне покой, то наполняли приятным возбуждением, которому я не противилась и запускала руку под полосатые штаны. Чем сильнее было увечье, тем ярче мой оргазм. Я не ждала, что меня спасут: мне просто некуда было возвращаться. Тот мир мог оказаться не менее враждебным, чем моя темница. Интересно, что чувствовала София, когда её упек в Аркхэм собственный отец? Нет, что она чувствовала, вернувшись в дом, к родной крови, подписавшей её путевку в Ад ради того, чтобы сохранить не фамильные, а личные секреты? Однажды меня посетила административная крыса, вырвав из воздушных, кровавых, увитых плющом замков, чтобы допросить, откуда я взяла нож. Но я не выдала ту добрую женщину, про себя усмехнувшись, что Крейн не был причастен к этой провокации. Не всё и далеко не все подчиняются ему в его цитадели. Он появился лишь в конце недели. Почти забытый щелчок замка показался мне громче вымученных соседских стонов. Я сразу же взглянула на его лицо: шрам, красивый и свежий, переплетенный нитями, стягивающими кожу, кривой линией рассекал лоб, щеку, спускаясь к шее — к сонной артерии, куда непроизвольно целилась моя рука. Мой штрих злобной художницы роднил его с маской Пугала. Если задуматься, почти такой же шов пересекал холщовый уродливый мешок. Мои губы расплылись в счастливой улыбке. Ему очень шло. — Как себя чувствуете? Забавно, но этот вопрос задала я. Будто мы поменялись местами. Брови Крейна взметнулись над тонкой оправой очков, он как-то тяжело выдохнул, не фокусируя на мне взгляда и проигнорировав мой вопрос, кивком головы указал на дверь. — Идем. Я неторопливо встала с койки и последовала за Крейна — по углам стояли незнакомые медбратья, они не пытались меня скрутить, но держались позади, готовые в любой момент применить электрошокер, качающий на бедре одного из мужчин. Коридоры Аркхэма были все такими же: длинные, гулкие, с жёлтым, больным светом, льющимся из ламп, трепещущих под потолком. Он не освещал, он высвечивал — рвал тени клочьями, создавая ощущение, что за каждым углом кто-то прячется, затаился, наблюдает. Воздух здесь был застойным, как в старом подвале, пропахшим лекарствами, плесенью и чем-то сладковато-гниющим. В этой части Аркхэма я была впервые. Джонатан шёл впереди, его шаги глухо отдавались в стенах, и с каждым эхом я чувствовала, как внутри у меня снова нарастает беспокойство. Сколько прошло с тех пор, как я оставила на его теле одним шрамом больше? Неделя? Больше? Откровенно говоря, эта тишина, это бесконечное ожидание вселили бы страх в любого другого пациента страх больше самих действий. — Ты знала, Витта, — начал он, не оборачиваясь, — что страх — это нечто, чему можно научиться? Его можно насадить, как болезнь. Можно даже вырастить. Как в том старом эксперименте с младенцем… — Он повернулся на секунду, в его глазах плясал знакомый холодный блеск. — Ребёнку показывают белую крысу. Он не боится. Тянется к ней с любопытством. А потом… Удар гонга. Оглушительный. — Жестом руки Крейн сымитировал этот удар. — Ещё раз. И ещё. Ребенок не понимает, но каждый раз, когда видит крысу — грохот. Тело запоминает раньше ума. — Указательным пальцем постучал по виску. — Через неделю он будет рыдать при виде любого белого меха. Пот медленно стекал по спине под одеждой, холодный и липкий. Больше всего мне хотелось скинуть с себя провонявшую одежду, встать под ледяной душ, чтобы сорвать, как запекшиеся корочки ран, всю грязь. Голос Крейна был спокоен, размерен, но за ним скрывался какой-то зыбкий ужас, как будто я шла по тонкому льду, под которым слышались треск и плеск чьих-то когтей. — Страх, — продолжал Крейн выразительно, — это инструмент. Им можно поразить. Но можно и исцелить. Это лекарство и яд одновременно. Всё зависит от дозировки. Возле стен нового коридора стояли койки. С телами. Бездвижными. С пустыми глазами. Но дышащими. Будто ждущих очереди на утилизацию. Я узнала среди них двух медбратьев, которые пытались изнасиловать меня, но не успела рассмотреть их детально — охрана позади не позволяла сбавить мне темпа. Мы приближались к двери — она была металлической, с маленьким смотровым окном. Он открыл её с тихим скрипом, жестом предложив мне войти. Что я сделала, сразу ощутив, как стены давят на меня. По краям двери — вмятины. Царапины. Следы ногтей. Пол выстилала плитка — стерильная, серо-зелёная, испещрённая крошечными пятнами, похожими на застарелую кровь. Стены здесь дышали плесенью, аммиаком и страхом — будто все крики, все шепоты, все безумия, происходившие в Аркхэме, впитывались в камень и теперь медленно сочились обратно, шепча из трещин. Комната была пуста, почти стерильна, если не считать одного… человека. В углу сидел кто-то, свернувшись, как загнанный зверь, сжав руки в кулаки так сильно, что ногти вонзались в кожу. Его лицо, бледное, полупрозрачное, с потрескавшимися губами, на которых засохли кровяные корки, показалось смутно знакомым, а затем все стало ясным, когда Крейн весело произнёс: — Мистер Игс, смотрите, кого я вам привёл! Сама Виттория Фальконе! Мужчина взвизгнул. Не закричал, не заговорил — именно взвизгнул, по-звериному так. Его глаза расширились, он забился в угол, словно пытался вжаться в бетон, и начал царапать стену, как если бы мог проломить её ногтями. Он стонал, скребся, шептал невнятное — будто молился. Я сделала шаг вперёд, инстинктивно — мне хотелось его успокоить, сказать, что всё в порядке. — Всё хорошо, успокойтесь, я не причиню вам… — начала я, но он заревел, вскочил и метнулся в мою сторону, резко, неестественно. Как будто его тело не принадлежало ему. Я отпрянула. Его глаза, огромные, навыкате, налитые ужасом, были полны безумия и страха, не ко мне — а то, что таилось во мне, будто я была олицетворением чего-то гораздо более ужасного. В этот момент Крейн извлек из кармана пиджака небольшой кубик-рубик. Маленький, детский, красочный. Он швырнул его, и тот покатился по полу, как игрушка в фильме ужасов. Игс замер. Его тело затряслось. Он снова завизжал — пронзительно, до боли в ушах — и попятился обратно, в угол, царапая щеки ногтями до крови, будто хотел содрать с себя кожу. Я не выдержала — попятилась в противоположный угол, зажав уши. Сердце колотилось где-то в горле. Страх, будто болезнь, вновь поразил мой только успокоившийся разум. — Прекрати это! — крикнула я, зарычав. — Заставь его успокоиться! Крейн, стоя у двери, наблюдал за нами, как режиссёр за сценой, в которой и актёры, и зрители — жертвы. — Он боится тебя, Витта, — сказал Джонатан спокойно, позволив себе эфемерную усмешку. Крейн подошёл к кубику, поднял его, словно реликвию, и повернулся ко мне. — Как и этого кубика. Я учил его бояться. Сначала — цвета, потом — формы, потом — голоса. Твоего голоса. И, наконец, лица. Я показывал ему твои фотографии. Давал слушать записи твоих внутренних монологов. Твоих циничных ответов и прямых угроз. Каждый раз, когда он слышал твоё имя, я использовал на нем Фобос. Он не понимает, почему тебя боится. Но боится. Глубинно. На уровне нервной системы. Ты — его палач. И кубик — орудие смерти. Я не могла вымолвить ни слова. Только смотрела на трясущегося человека, которого Крейн… сотворил. Мистер Игс качался, обнимал колени и рыдал. — Понимаешь? — Голос Крейна стал тише, почти ласковым. — Страх — это венец эволюции. Без него человечество бы погибло. Или… остановилось. Нам нужен стресс. Раздражитель, чтобы расти. Без него — лишь стагнация и смерть, — продолжал он, будто читал лекцию. — Когда ты боишься — ты живёшь. Ты двигаешься. Ты развиваешься. Преодолеваешь. Он шагнул ближе, опустился рядом со мной на корточки, и я почувствовала его дыхание рядом. — Знаешь, что случилось с крысами, которых поместили в рай? Без страха. Без нужды. Без угрозы. Они сходили с ума. Убивали друг друга. А затем вымерли. — Мой взгляд цеплялся за шрам — за мою подпись на его лице, свидетельство моего прогресса. — Потому что страх — это не слабость. Это сила. Мотор выживания. В его глазах не было ни капли сочувствия. Только холодный восторг. Внутренний трепет исследователя, поставившего удачный эксперимент. Крейн поднялся, прошёл к небольшому столику. Там стояла клетка с белой крысой. Он приоткрыл её, и та выскочила, попав в руки Джонатана. Крейн показал ей плюшевого мишку — маленькую игрушку с оторванным глазом. Крыса заверещала, начала кусать собственный хвост. Брызнула моча. Крейн посмотрел на меня. — Раньше она его обожала. А теперь боится. Потому что я велел. Я больше не могла дышать. Всё внутри сжималось в плотный ком, словно сама реальность поддавалась его безумию. И хуже всего было то, что в его словах… была логика. Жестокая, холодная — как скальпель. Главный вопрос состоял в том, насколько я перешла грань, что он рассказывал и показывал мне свидетельства своих изуверств не только надо мной. Мог ли сегодня быть мой последний сеанс, прежде чем меня отправят в полное забвение? Как бракованный образец. — Вот что я делаю, Витта. Я раскрываю природу. Я показываю, что на самом деле живёт в нас. И ты… ты только в середине пути. — Одна его рука пряталась в кармане брюк, другая указала на меня. Крейн улыбнулся — формально, как улыбаются менеджеры своим клиентам. — Я испытал на тебе десять различных формул Фобоса — все сработали бесподобно. Результат на мне. — Кончиком указательного пальца он проследил край шрама на щеке. — Осталась последняя. Новейшая. Очень агрессивная. До этого я испытывал её лишь на крысах и кроликах. Но нужно ведь когда-то переходить к следующей ступени. Прежде чем я успела возразить, в камеру вошли медбратья. Последующие события проистекали самым банальнейшим образом: крик, сопротивление, борьба, тиски чужих рук, вторая дверь, смежная комната, металлическое медицинское кресло, так похожее на стоматологическое, но только для пыток. Меня швырнули на жесткую поверхность. Каждая клеточка моего тела кричала, чтобы я встала, сбежала, вырвалась, но мои руки и ноги закрепили тугими ремнями. Затем зафиксировали ремнем пульсирующую тупой болью голову. Каждый звук в этом мрачном, удушливом помещении казался непреодолимо громким и близким. Слышалось только шипение вентиляторов и шаги. Его шаги. Крейн стоял напротив, его фигура в тусклом свете лампы казалась искаженной. Маска Пугала, что скрывала лицо, была такой, какой я её помнила в дни своего заточения: холщовым уродливым мешком. Она почти сливалась с тенями, но всё равно безобразный коричневый, как экскременты, цвет выделялся на фоне серости бетонных стен. Я пыталась смотреть на что-то другое, но это было невозможно. Он был везде. Его присутствие давило, как железные когти, сжимающие мою грудь. С трудом мне удавалось дышать, будто весь воздух в комнате становился тяжелым, душным, а он сам — это не просто человек, а воплощение страха. Я слышала его голос, глухой, как эхо, словно он говорил не мне, а самому страху, который окружал нас. — Не я виноват в ваших страхах, моя дорогая, — сказал он. — Вы сами заперли себя в комнате страха и не желаете покидать её. Я вас лечу, и терапия работает. Ты начала преодолевать страхи и можешь больше. Если доверишься прежде всего себе. Я старалась не слушать. Мне было тяжело дышать, я пыталась сдерживать слёзы, не желая демонстрировать свою слабость, но они сами рвались из глаз, беспомощно катясь по щекам. — На Джокера газ не работает — он ничего не боится. Ты сама всё видела и слышала. Крейн, нет, Пугало подошел ко мне и положил руки на мои плечи. Его прикосновение было холодным и жестким, будто меня гладили секирой. На лицо мне положили кислородную маску: холодная поверхность коснулась кожи, а через несколько секунд мои легкие начали наполнять терпким горьковатым туманом. Я пыталась сопротивляться, но с каждой секундой, с каждым непроизвольным глубоким вдохом, мне становилось всё тяжелее. Мои мысли становились мутными, с каждым глотком я теряла связь с реальностью. Все мои попытки сопротивляться утопали в той бездонной темноте, которая всё поглощала. Тени, казавшиеся живыми, извивались на стенах вокруг нас. — Есть два пути: всю жизнь потратить на борьбу со страхами или самой стать страхом. — Крейн произнёс это почти без чувства. Он говорил как человек, который уже давно стал тем, о чем говорил. — Ты сама дала согласие на лечение, в тот день, когда мы смотрели выбранный тобой суррогат ужаса, а я ясно дал понять, что не сделаю ничего, что противоречило бы твоим интересам. Ты сильнее, чем думаешь, моя девочка. Его слова скользили в мои уши, как ядовитые змеи. Они проникали в мой мозг, разрывая всё на части. Я чувствовала, как страх заполняет каждую пору моей кожи, как он уже не просто в моих мыслях, он — в моих венах. Крейн наклонился, так близко, что я видела каждый кривой грубый шов, каждую трещину на холщовой маске, нити извивались — вот-вот станут личинками, падающими на мое лицо вместо слез. — Но, если я не справлюсь… — Голос звучал слабо, как тихий шелест. Он просто усмехнулся, я представила его усмешку под маской, ледяные глаза беспощадно и цинично блеснули сквозь холщовую маску Пугала. Он нежно провел по моему лицу, не спеша отнимать рук. — Если твой рациональный мозг не выдержит, что ж, значит мы оба ошиблись в тебе, и ты останешься овощем. Я подберу тебе лучшую палату, где ты сохранишься как мой лучший объект исследования. Я буду навещать тебе каждый день — чаще, чем скорбящие навещают могилы ушедших. Всё внутри меня рушилось. Ужас сдавил горло. Мир вокруг меня исчезал. Я больше не могла понять, что происходит. Всё, что я чувствовала — это его жестокое, невыносимое присутствие. Сил не было даже на крик, только слёзы, которые застилали глаза, но это было не важно. Я всё равно дышала. Дышала этим проклятым газом. Плодящим в уголках глаз тени. Шепчущим скрипом старых половиц. — Когда-то я боялся Пугала, но страх исчез, когда я сам стал Пугалом. Страх — это власть. Отрицать свою сущность бесполезно, моя дорогая. Прими Пугало, как хорошего друга. Впусти в себя страх. Стань сама страхом. Пугало наблюдал за мной, как серийный убийца наблюдает за угасающим огнем жизни в глазах своей жертвы. Я почувствовала, как ремни на запястьях становятся острыми, будто десятки игл, впившихся в вены, а те, что приковывали ноги, обращались в змей, стягивающих лодыжки. Я дышала. Дышала. Глубоко. И быстро. Смех рокотал как вороний крик. Это не был смех человека — это был смех Пугала, в его голосе было нечто, что заставляло меня забыть, что я когда-то была живым человеком. Маска в свете тусклых ламп казалась разлагающимся лицом психопата, в чьей провалившейся сгнившей коже копошились личинки. Паника подступала, как тени приближающейся ночи на стенах домов, эта глубокая ночь — его абсолютная власть над мной. Аркхэмом. Городом. Только сейчас я приняла непреложный факт: дирижёром, руководящим симфонией ужаса в Готэме, были не мелкие криминальные группировки, грызущиеся за власть, не Пингвин, продавший им оружие. А сам Джонатан Крейн, наблюдавший за разложением города со стороны, со своей неприступной крепости в Аркхэме. — Моя девочка, — его голос звучал настолько спокойно, что я не могла понять, как это возможно. Это был голос человека, который уже давно принял свою роль в этом мире, человек, который знал всё о страхе, о том, как управлять им. — Пора признать непреложную истину. Ты скрываешь свой главный страх за мишурой иррациональных наивных страхов. Твой страх не стены, не семья и не Пугало. Ты боишься себя. Свою сущность. Его слова проникали глубже, сдавливая трахею, сжимая сердце, скручивая кишки. Крохотная мысль откладывала яйца в уголках моего разума, чтобы погубить одну сущность и дать жизнь другой — та, что всегда ехидно оспаривала каждую мою ложь. — Тогда, в тот день, минуту, когда ты пырнула меня, когда напала на меня без цели самозащиты, это была ты настоящая. Жестокая, хладнокровная, расчетливая Фальконе, не боящаяся пустить кровь. Признай же это, ты испугалась не моей смерти. А факта того, что тебе сошло это с рук, и ты можешь повторить это снова. Каждое его слово снова становилось невыносимым, как звук ножа о стекло. Я не могла ничего возразить, потому что он был прав. Всё, что я сделала, когда напала на него, не имело оправдания. Это было не просто сопротивление или попытка бегства, это было нечто большее — что-то, что я так долго пыталась скрыть, не осознавая, что на самом деле этого и боюсь. Я боялась себя. Этого монстра внутри меня. — Вот так, моя дорогая, вдыхай глубже. Бояться стоит только страха. Крейн гладил меня по голове, как безутешное дитя. Он подводил меня к неизбежному, как будто не замечал, что я уже почти на грани. Мои слёзы не знали истощения, но я всё равно пыталась дышать, вдыхать туман страха, который проникал в меня, заполняя не столько лёгкие, сколько душу. Страх держал меня так крепко, что я не могла даже шевельнуться. Страх и слёзы смешивались, создавая клейкую субстанцию, которая поглощала меня изнутри. Я не могла сопротивляться. Не могла контролировать себя. Не могла быть собой. Страх искажал меня, превращая в нечто большее. Он был прав. Всё, что я могла делать — это позволить ему быть внутри меня.

***

Сначала была пустота. Долгая. Изнуряющая. Будто смерть. Но затем я ощутила «себя». Я на коленях, в полуразрушенной камере. В воздухе висела удушающая тяжесть, как если бы всё вокруг было покрыто слоем льда, который сжимал мои легкие с каждым вдохом. Газ. Его было много — он проникал в каждую пору, в каждую клеточку моего существования. Я закрывала рот и нос руками, пытаясь не дышать, пытаясь удержать хоть какую-то иллюзию контроля, но газ проникал в моё тело, как яд, растворяя всё. Мне отчаянно хотелось кричать, но я не могла — слёзы текли по лицу, и я уже знала их сущность — кровь. Стены вокруг дрожали, сужались, сдвигались, пока я становилась все меньше, все незначительнее. — Остановись… — прошептала я, не в силах говорить громче. Мой голос был слабым и потерянным, почти не существующим. Моё тело постепенно сдавалось, поглощаемое невыносимым чувством страха, но тут, словно из тумана, появился его голос. — Дыши, дыши, пока можешь. Крейн, его холодная тень окружала меня, и его руки, как чёрные цепи, охватили мои запястья. Он будто обнимал меня со спины, и я почувствовала, как его холодное, как у смерти, тело прижимается ко мне. Его дыхание было тихим, но слова — острыми, как скальпель. Джонатан перехватил мои руки, снял их с лица, крепко удерживая — без единого шанса вырваться. — Не бойся Пугала, — его голос стал ещё более низким, как тень, что жила в самом центре моего разума. — Стань сама Пугалом. Я чуть повернула голову и увидела его. Пугало. Теперь он стоял прямо передо мной, в бескрайнем пшеничном поле, по которому гулял тревожный пронизывающий ветер. Его руки были раскинуты в стороны. Как для объятий. Как на распятии. Серое небо сгущалось, сворачиваясь в воронку — в ней исчезали вороны, крики и пыль. А Пугало все трепетал и качался на ветру, приветствуя безобразно сшитой черными нитками улыбкой. Медленно приближаясь (а ноги сами вели меня к неизбежному), я пыталась смотреть сквозь него, но когда остановилась близко, чувствуя сырой запах старых одеяний, когда резко сдернула с него маску, я увидела… себя. Это была я, но не та, какой я себя представляла. Это была другая Витта. Холодная, жестокая, расчётливая. Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ни капли сожаления. В её глазах был только один импульс — убить. Она была готова отнять мою жизнь, и я поняла, что не могу ей противостоять. Но внутри меня, как удар сердца, вспыхнул свой импульс. Сражайся! Мои руки сжались в кулаки, и воронка над нами замерла, остановив само время. Мы боролись, я и она, две стороны одной сущности. Мои удары были беспомощными, она была быстрее, сильнее. Я пыталась удержать себя, но каждый её взгляд, каждый жест были как ножи, режущие меня изнутри. Это была не просто борьба за жизнь. Это была борьба с самим собой, с тем, чего я так долго избегала, с тем, что я скрывала глубоко в себе. Она не была человеком. И я тоже. В её взгляде не было ничего человеческого. Это было страшнее, чем любой кошмар, потому что я знала, что она — это я. Когда оба наших кулака столкнулись, воронка в небе закружилась в новом танце смерти. Небо дало трещину, и все вокруг, словно осколки стекла, рухнуло, целясь в нас обоих. Я очнулась от грохота, будто кто-то сбросил небоскрёб на крышу. Потолок затрясся, стены содрогнулись и покрылись трещинами — потом всё это начало сыпаться мне на голову, забивая легкие едкой пылью. А затем в следующую секунду одна из стен с грохотом обвалилась. Я не кричала — я заорала, громко, отчаянно и дико. Под кровать — единственное укрытие, которое было поблизости. Перевернувшись на бок, я скатилась на пол и заползла под койку, вжавшись в пыльный пол, слыша, как в палате валятся стены, как трещат балки, а кто-то в соседней камере истошно вопит. Затем — тишина. Плотная, давящая, с запахом пыли и гари. В ушах у меня гудело и звенело. Я не слышала собственного тяжелого дыхания. Поначалу мне казалось, что происходящее — продолжение кошмара. Действие Фобоса. Сейчас я очнусь прикованная к металлическому пыточному креслу, либо замурованная в очередной гроб под действием последней формулы. Но ничего не происходило. Пыль забилась в горло. Я медленно выползла из-под кровати, кашляя. Всё вокруг было разрушено. Крики и стоны эхом отдавались где-то вдалеке. Мое окно превратилось в зияющую дыру, меня ослепил искусственный свет уличных фонарей, словно обжигающее солнце. Я проморгалась и огляделась. Третий этаж. Вокруг стояла глубокая тихая ночь. Нарушаемая лишь воем сигнализации и криком тех, кто выжил, но оказался под завалами. Аркхэм, этот гниющий готэмский мавзолей, наконец-то начал трещать по швам. Разрушенный. Сломленный. И мне, как ни странно, стало легче. Как будто с меня сняли цепи. Отодрали не только страх обрушающихся стен, но и впитавшие чужие страхи стены, что пытались поглотить меня, как и тысячи других пациентов. Я вряд ли буду скучать по этим стенам — холодным, стерильным, с этим вечным запахом хлора и безразличия. Пусть горят. Пусть провалятся в ад. Мне повезло. Коридор не завалило так, как южную часть палат. Зато электронный замок пришел в негодность, и я спокойно покинула палату. Выли сирены. Красный свет ламп мигал сквозь густой дым. Повсюду — крики, удары, истеричный хохот. В этом хаосе мне стало легче дышать. Повсюду валялись обломки. Палаты были вскрыты, пациенты бежали, вопили, смеялись. Сквозь пыль я увидела знакомую фигуру. Будто безумный призрак, восставший против незыблемости Аркхэма. Харли Квинн, вся в саже, но с глазами, сверкающими от восторга. На ней был алый корсет, украшенный крестами, и клетчатые колготки, в руке дубинка, которой она на моих глазах проломила голову не успевшему достать оружие охраннику. Веселая, возбужденная, взбудораженная, она надвигалась на меня пружинистой походкой, а позади неё плелся он. Джокер. Бледный, ухмыляющийся, как будто всё происходящее — это его персональное Рождество. — Пуддинг, смотри, кого я нашла! — воскликнула Харли, запрыгав на месте, и указала на меня дубинкой. — Это Витта Фальконе, моя новая лучшая подружайка, это она помогла мне с побегом! — Та, что прирезала-недорезала свою семейку и устраивала вечное нытье на групповых занятиях. — Джокер наступил на тело охранника — то ли в отключке, то ли мертвого, — как будто тот был пустым местом. — Нет-нет, ты не понял! — Харли чирикала, как заводная кукла, болтая головой из стороны в сторону. — Именно благодаря ей я всё просчитала! Она вдохновила меня, профинансировала ракеты, правда же, Витт? Я промолчала. Типично для себя. Неуверенная, что хочу подтверждать этот факт. — Давай возьмем её с собой, она клевая, чесслово! Джокер смотрел на меня в упор, потом хмыкнул. — Ладно. Пусть идёт с нами. Если будет лезть под ноги — выкинем. Кажется, мое мнение в этом вопросе не учитывалось. Да и логически подумать. Куда мне было идти? Если Харли протягивала мне руку в прямом смысле, как сейчас, нетерпеливо, поманивая указательным пальцем, открытым в кожаных митенках, мне стоило принять её, чтобы выбраться из Аркхэма и привести чувства в порядок, прежде чем осознать, что теперь я беглянка, у которой нет плана. Бежать из Аркхэма было похоже на сон на грани кошмара и восторга. Все происходило так стремительно, ирреально, что я в очередной раз позволяла течению унести меня из разрушенной крепости. Мы пересекали коридоры, где бушевали пожары, миновали мертвых охранников, умерщвлённых не без помощи пациентов, а затем вырвались наружу сквозь дыры в стенах. Я пару раз спотыкалась и едва не расшибла лоб о каменные плиты, но Харли подхватывала меня. Джокер шёл вперёд, смеясь и подкидывая в воздух ключ-карту. По пути он сбил ногой табличку «Изолятор» и крикнул: «Скоро мы все будем в изоляции, ха-ха-ха!» На выходе, прямо из земли, вырастали зелёные лозы. На одной из них скользила вниз, Ядовитый Плющ, как ведьма с парада. Харли дружески помахала ей рукой и послала воздушный поцелуй. — В следующий раз, отправь поздравительную открытку, Харли, — крикнула доктор Айсли, рассекая в небе, как восьмое чудо света, — прежде чем запустить в мое крыло ракету. — Я тебе позвоню. — Харли сымитировала из руки телефонную трубку и приложила к уху, прежде чем доктор Айсли исчезла в противоположной от нас стороне. Постепенно из здания валились не только мы и клубы дыма, но и другие, вовремя сориентировавшиеся и и взявшие за хвост удачу затворники. Когда мы оказались за пределами лечебницы, в свете прожекторов, окруженные сиреной, охрана открыла стрельбу: где-то слышались полные отчаяния вопли подстреленных беглецов. Но наш путь защищали вооруженные клоунскими масками и автоматами миньоны, открывшие бесперебойный огонь по лечебнице. Я знала, скоро сюда слетится вся полиция Готэма, счет был на минуты, если не на секунды. И мы не теряли времени: Харли подсадила меня, чтобы я перелезла через забор, с которого я свалилась кубарем. Когда я подняла взгляд, то встретилась с недовольным взглядом Джокера, который смотрел на меня как на грязь под ногами, и не думая мне помогать. Я содрала кожу на ладонях, стесала коленки, но поднялась кое-как сама, когда к нам спрыгнула Харли. На вольном остро-бодрящем воздухе меня охватила дрожь. Сырая земля смешалась с ошметками таявшего снега. Высокие обнаженные тополя, коричневые, как метла, возвышались над нами, как длинные тени, пролегая через весь лес, в южном направлении к пустынному шоссе, которое белело пятнами снега. Нас ждал долгий путь. И мы растворились в ночи.

***

Я совсем забыла, как выглядело убежище, квартира, в которой меня однажды держала Харли Квинн. Старая, прокуренная, с облезлыми обоями и огромным окном с видом на мусорные баки. Первым делом, без разрешения, я отправилась в душ, чтобы смыть с себя серый налет, сажу, пыль, каждую частичку Аркхэма, которыми была вымазана вся моя одежда, кожа и даже волосы. Первой же попавшейся мочалкой, как бы это ни было негигиенично, я отдирала от себя Арэкхэм, сквозь зубы причитая: «Смойся, смойся, смойся». Будь у меня силы, я содрала бы кожу, чтобы соскрести с костей отпечатки Фобоса. Фобос. Точно. Я совершенно не подумала о Джонатане. Был ли он на ночном дежурстве во время нападения Харли или сладко спал, грезя о чужих страданиях, в безопасности, в своей квартире? Когда перед моими глазами сложились, как пазлы, кадры — раздавленное тело Крейна, заваленные стены, из-под которых торчит его рука, сжимающая очки, — меня передернуло. От раздражения. Ревности. Это не та реакция, которой стоило бы ждать после всего, через что он заставил меня пройти. Но мне стало не по себе. Поперек горла встал ком, похожий с тем ощущением, когда любимый сериал прерывают перед последним сезоном, не дав насладиться кровавым финалом тет-а-тет. Меня раздирало досадой и гневом от мысли, что Крейн сбежал от меня через смерть, что он никогда не узнает, что я победила. Что я смогла. Что я оказалась сильнее Фобоса. Я выключила душ, как только вода под ногами перестала быть серой. Схватила самое большое полотенце, висящее на сушилке и, когда замоталась в него, вытерла запотевшее треснувшее зеркало рукой, чтобы содрогнуться от ужаса, во что меня превратил Аркхэм: щеки провалились, голливудские звезды позавидовали бы мне, не удалявшей комки Биша, но добившейся острых точеных скул; темно-фиолетовые синяки под глазами, белки которых покрывала капиллярная сетка; потухший мертвенный взгляд и костлявое тело с выпирающими ключицами — о локти мои легко было порезаться. Рана на плече почти зажила, но из-за отсутствия качественной медицинской помощи на коже остался отвратительный шрам, который мне удалось скрыть несколькими мелкими пластырями. Я выскочила в комнату и беспардонно взяла первую попавшую одежду Харли: растянутую футболку и джинсовые шорты. Откуда-то из глубины квартиры доносились голоса Харли и Джокера. Последний, кажется, выступал из-за того, что Харли притащила без его разрешения цветы «полоумной Памелы» и грозился выкинуть их в окно. Кто бы подумал, что я стану свидетельницей бытовой сцены самой знаменитой криминальной пары. Их голоса и шаги приближались. Я вытирала волосы полотенцем. Джокер появился первым — с крайне недовольным выражением лица. Харли хлопнула дверью и запрыгнула ему на шею. — Мистер Джей! Мы сделали это! Вы видели, как я врезала тому охраннику?! И как… — Харли, — он отстранился, морщась. — Можно без телячьих нежностей? — Ну, пуддинг… — Она надулась, всё ещё прижимаясь к нему со спины. — Я просто хочу отпраздновать наш побег! Давай закатим вечеринку! Что-нибудь взорвем! Мэрию! И прямо там устроим пирушку! — Я хочу тишины. И плана. И чтобы Бэтмен ползал перед мной на коленях, — отрезал клоун-принц преступного мира, отстраняя её руки. — Ты, как всегда, мешаешь. Я наблюдала за ними, не зная, куда себя деть. У Харли в глазах было что-то щенячье. Он же — как лёд. Не было ни любви, ни благодарности. Только раздражение и мания. Я пришла к логичному решению не вмешиваться и не путаться под ногами, чтобы меня не выставили вон: вместо этого нашла под подушкой на диване половину несъеденного шоколадного батончика, вкус которого показался мне самым сладким, самым прекрасным в мире, а также планшет. Вот он-то мне и нужен. Удобно устроившись на даже на такой старой провонявшей сигаретами развалине, я испытала дикий восторг, от которого мои косточки готовы были испытать оргазм. Наконец-то мягкий диван! Боже! Я откинула голову на подлокотник и зашла в место, по которому скучала больше всего. ИНТЕРНЕТ! Преодолела порыв включить музыку. И вместо этого полезла в новости: конечно, на первой же полосе освещались события террористического акта в Аркхэме в корпусе для особо опасных преступников и побега последних. К моему облегчению, план Харли не затрагивал администрацию. Это повышало шансы Крейна на выживание. Я попыталась прикинуть, насколько безумной буду выглядеть, если попрошу у Харли телефон и позвоню Крейну, своему мучителю, чтобы узнать, все ли с ним в порядке. Харли бы наверняка покрутила пальцем у виска. Хотя мне хотелось проделать то же, глядя на то, как она увивается вокруг Джокера, лишившись гениального разума, которым обладала в отсутствие человека, закатывающего сейчас истерику по поводу Бэтмена. Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал, что я была в логове летучей мыши? Чувствую, мне не стоило раскрывать этих козырей. — Если вы так хотите его достать, — сказала я вслух, не подумав, — почему просто не снять с него маску? Узнать, кто он. И покончить с этим? Разве это не логичное предложение? Но Джокер уставился на меня, как будто я предложила ему сдаться в полицию. — Сорвать с него маску? — произнёс он медленно, и глаза так прищурил, как если бы продумывал, куда именно скинуть мой труп — реку или химикаты. — Чтобы — что? Убить всё веселье? Ты хочешь, чтобы я скатился в депрессию? — Она не это имела в виду, — быстро встряла Харли. — Витта просто любит вставлять свои пять центов. Такая у неё привычка, да, Витт? Я почувствовала, как внутри всё начинает клокотать. На планшете горела статья о судьбе особняка Фальконе, но я толком не успела её прочитать, всем моим вниманием завладели эти двое. — Слушай, пуддинг, без проблем, давай закажем пиццу, отпразднуем в тишине, ты отдохнешь, а потом мы продумаем план, как отомстить Бэтсу. Все, что захочешь, — продолжила лепетать Харли, попытавшись перевести внимание Джокера с меня на себя, когда взяла его руки в свои. — И чем ты занималась все это время, пока меня не было, если у тебя до сих пор нет плана? — Я… — В голосе Харли стояли слезы. Мне это надоело. — Может, хватит на неё кидаться, а? — выпалила я. — Она могла жить себе спокойно и не париться с твоим спасением. Может, тебе стоит сказать спасибо? Или в твоем лексиконе нет этого слова? В этой комнате опешили все. Харли, которая обернулась ко мне с открытым ртом. Джокер, который смотрел на меня так, будто перед ними заговорила немая рыба. А главное я — не понимающая, откуда во мне появилось столько смелости. Может, Аркхэм и правда переродил меня? Джокер скинул руки Харли и двинулся ко мне. Я перешла к нападению, как к лучшей оборонительной тактике: — Знаешь, если бы я не дала Харли деньги, ты сейчас продолжал бы гнить в психушке, смеясь над собственным фиаско. Подумай об этом на досуге. Я не шелохнулась, когда Джокер, возвысившись надо мною, больно постучал по моему вику: — Думаешь в тюрьме заключение? В Аркхэме? Оно в твоей голове. Клетка из любви к ветхой морали. Я пытался терпеть твоего нового питомца, тыковка, — процедил он, повернувшись к Харли. — С меня хватит. Мне хватило её нытья на групповых терапиях «Я никого не убивала», — передразнил он мою фразу противным писклявым голосом. А затем схватил меня за запястья и дернул на себя, заставив подняться на ноги. — Отпусти, — прорычала я. — Я уйду сама! — Нет, — прошипел он. — Никуда ты не пойдешь, куколка. Звезда должна сиять. — Нет! — закричала Харли, цепляясь за него. — Мистер Джей, пожалуйста! Она просто… просто пошутила! Она не всерьёз! Она у нас та ещё шутница! — А ещё она — звезда, — повторил Джокер, не обращая внимания на Харли. Он подхватил меня под дых и потащил в смежную комнату. — Вы, мисс Фальконе, любите публику? Любите выражаться? Я устрою тебе выступление. Триумфальное возвращение! Наклонившись, я укусила его за руку, продолжая пытаться ударить его в коленную чашечку. Но он толкнул меня к стулу, к которому однажды меня уже приковывали. Судя по столам, склянкам и лежавшему оружию, это помещение служило чем-то вроде его «кабинета». Я хотела ринуться к столу и схватить пистолет, нож — хоть что-нибудь. Но Джокер отвесил мне пощечину. У меня зазвенело в ушах и подкосились ноги. Он толкнул меня на стул. И через мгновение — мои руки за спиной, а на них уже наручники. Харли подбежала к нему, но он оттолкнул её так резко, что она упала на пол и ударилась спиной о стену. Я ахнула. Джокер подошёл ко мне с банкой белой краски. — Знаешь, Фальконе, какую правду я так и не поведал на нашей групповой психотерапии. — Кисть плавно качалась перед моим лицом, подобно лезвию ножа, которым он готовился вскрыть мою глотку. — Меня всегда восхищал взгляд умирающего человека. Сосуды лопаются и окрашивают белки в алый цвет. Совсем как закат. Меня тошнило — от его дыхания, уродливой вырезанной улыбки, этой комнаты и того, что он мог со мной сделать. — Но я верю, что то, что тебя не убивает, делает тебя… — Он выдержал драматичную паузу: — Страннее. Ты почему такая серьёзная, Фальконе? — спросил он почти шёпотом, макая кисть в баллончик краски. — Никогда не слышала о целительной силе смеха? Сейчас мы нарисуем тебе улыбку. От уха до уха. В горле встал удушающий ком. Мне хотелось плакать, но я держала себя в руках. Холодная краска ложилась на кожу, а кисточка дрожала в его руках. Но не от страха. От предвкушения. Он наслаждался этим. — Улыбнись, — прошептал он зловеще, вырисовывая на моём лице неестественную, болезненную улыбку. — Улыбнись, куколка. И мир улыбнется тебе. Как мне. Он расширил улыбку. И я вдруг поняла — я теперь часть его цирка. Не зритель. А клоун.

***

Музей криминальной истории Готэма. Когда-то я ходила туда с отцом — он показывал мне под стеклом старый револьвер Луиджи Марони, как будто это была семейная реликвия. Он рассказывал историю о том, как этим револьвером Луиджи застрелился, играя в русскую рулетку с моим прадедом, и смеялся, но я тогда ещё не понимала, насколько всё это гнило изнутри. И просто любовалась изящными тонкими линиями револьвера. Сейчас вальс звучал глухо под арками зала, вокруг — экспонаты: старые костюмы мафиози, архивные фото, пули, орудия убийств. А над импровизированной сценой, собранной шестерками Джокера, — огромный портрет Кармайна Фальконе с чёрной лентой. Я смотрела на одно из приглашений, лежащих на моих коленях, почерк идеально подделан: «Торжественный бал в честь семьи Фальконе.» Строгий маскарад, закрытое мероприятие, только «лучшие из лучших». Представление не займет много времени. Я слышала, как Джокер отдал приказ, сразу же двинуться к точке сходки — к заброшенной стройке в Нэрроуз, чтобы обсудить сразу же следующий план. За кулисами, а точнее подсобкой, было прохладно и сыро — старая вентиляция гоняла запах мокрой штукатурки, сгоревшей проводки и старой пудры. Прожектора ещё не включили, и в полумраке Харли, в цветах жвачки и пороха, стояла перед гримёрным помутневшим зеркалом, глядя не на себя, а на меня — сидящую, связанную, в испачканном белом платье, с вымазанными скулами, как у фарфоровой куклы, брошенной в грязь. Прическа уже готова, фата закреплена, макияж размазан точно по плану. — Знаешь, пудинг… — сказала она, поворачиваясь к Джокеру, который репетировал выход, то прокручивая реплики в микрофон, то мурлыкая под нос свадебный марш. Джокер обернулся, как будто услышал кощунство. — Мерзко?— Он подошёл ближе, заглянул Харли в глаза, нахмурившись. — Серьёзно, Харли? Это же театр. И ты — моя ведущая актриса. — Я думала, мы играем с городом, а не с его жертвой, — пробормотала она. — Это уже не шоу. Это какой-то фарс. Джокер резко хлопнул в ладони, прямо перед её носом. — Именно! Вот оно! Страдание — это чистейшая форма искусства. Харли, — протянул он, — ты же сама это написала. Каждая сцена. Каждый гвоздик. Даже финальный момент, помнишь? Она замерла, потом резко поджала губы. — Я писала это для нашей свадьбы, Пудинг. Помнишь? Бал, маски, музыка, взрыв в финале… — Она глянула в сторону сцены. — Только в конце подвешенный на крючок Бэтмен, а не она. Подарочек на медовый месяц. Джокер усмехнулся, фальшиво, с легкой досадой. — Вот оно что, тыковка, ты ревнуешь, — протянул он, будто пробовал новое слово на вкус. — Как мило. Всё дело в ревности. Джокер щелкнул языком, как кнутом, его улыбка расползлась от уха до уха. — Харли, ну ты же понимаешь, шоу — это живой организм. Оно дышит, меняется. И девчонка — она просто… отлично вошла в образ. Такая милая, злая, потерянная. В этом городе у всех кровь на руках. Она просто унаследовала традиции. Он наклонился к Харли, шепча почти ласково. — И ты ведь не хочешь быть той, кто испортит премьеру, правда? Подружка невесты должна поддерживать невесту. Даже если та висит над залом, как люстра. Харли не ответила. Только кивнула. На губах появилась её привычная кукольная улыбка, но в глазах промелькнула тоска. Или что-то глубже. Она подошла ко мне, склонилась, будто поправляя вуаль, и шепнула: — Ты слышишь? Это всё спектакль. Но в каждом спектакле есть реквизит, — прошептала она так тихо, что даже камеры не уловили бы звука. Харли медленно провела рукой по моим волосам, вплетая тонкую металлическую шпильку — длинную, изогнутую, почти как хирургический инструмент. Настоящее оружие в нарядной упаковке. — Не урони фату раньше времени, дорогуша, — продолжила Харли, глядя в зеркало и делая вид, что поправляет грим. — Твоя «первая брачная ночь» может стать и последней — но не обязательно для тебя. Она поцеловала меня в щёку, оставив след помады, и отступила. — Пора начинать, — раздался голос Джокера за ширмой. — Свет! Камера! Паника! Двое миньонов, вошедших в подсобку, схватили меня под локти и потащили на импровизированную сцену. Мельком я успела взглянуть на гордый анфас дядюшки Кармайна, запечатленный на фотографии, обвязанной траурной лентой. Очень мило и благородно со стороны Джокера устроить поминки специально для той, кто их пропустил. Перед сценой, в окружении толпились люди, пришедшие далеко не по установленному клоуном-принцем дресс-коду. Лишь привычный ныне для Готэма атрибут в виде масок — медицинско-тканевых, механических респираторов, фильтрующих отравленный в бедных районах воздух. Все как один — хищные, пышущие злостью, надушенные страхом и деньгами. Я стояла под светом прожектора, в свадебном платье, которое, наверное, когда-то было белым. Сейчас оно напоминало мне о чем угодно, только не о невесте. Грубые швы резали кожу. Подол рваный, весь в разводах, то ли от крови, то ли от грязных луж. Порванная фата щекотала лицо, цеплялась за шею, будто петля. Грим щипал кожу. Запястья горели от стальных наручников, прикованных к декорации в виде свадебного алтаря под черно-белой аркой. Всё было на месте — даже фальшивая роза в волосах. Только жениха я не выбирала. Музыка в стиле старого джаза, будто с винила, и этот тяжёлый запах лака и страха. Джокер появился из-за кулис под вой прожектора, как ведущий адского шоу. Танцуя перед толпой, как оперный шут, клоун с трагедией внутри. Фрак, цилиндр, театральные чёрные слёзы под глазами. Он шагнул ко мне, раскланялся и поцеловал мою руку, обрамлённую стальным наручником. — Виттория Фальконе. Единственная, неповторимая. Королева пепла. Выглядишь… восхитительно мертвой. Или мертвой — восхитительно? — Тебе смерть подошла бы больше к лицу, — прошипела я. Он рассмеялся. Настоящий смех, не показной. Смех, от которого всё внутри хотело вырваться наружу и закричать. — Тише, тише. Гости уже здесь, а ты ещё не сделала заявление! Не беспокойся, я подготовился. Посмотри-ка. Голос дрожал от восторга, будто он впервые в жизни получил подарок, который сам себе завернул. — Добрый вечер, дамы и господа… и прочая городская мразь! — воскликнул он, раскланиваясь, словно распятый актёр в последнем акте. — Мы собрались здесь, чтобы оплакать и отпраздновать Величайшую семейку Готэма — Фальконе! Ах, какие времена! Пули, кокаин, коррупция — ах, тепло семейного очага! Но у меня для вас сюрприз! Смех. Громкий. И холодный. Я слышала его каждую ночь в Аркхэме, в трубах, в собственных снах. Но в этот вечер он был ближе, чем когда-либо. Он сделал резкий взмах рукой, и прожектор осветил меня. Толпа зашевелилась. Камеры поднялись. — Семейка-то сгинула, а её милая принцесса — здесь. Встречайте… невесту Хаоса! — выкрикнул он. — О, не волнуйтесь. Она знает, что делает! Ведь это она нас и пригласила! Правда, Витта? Он снова подошёл вплотную и коснулся моего лица. — Твоя кожа всегда такая холодная, — прошептал он. — Как у покойницы. Или у королевы. Я промолчала. Не для него были мои слова. Он повернулся к толпе, раскинул руки, как будто благословлял паству. — Вы думали, что её заперли в Аркхэме? Убийцу родичей? А для чего она это сделала? Никто не задавался конгениальным вопросом? Ну-ну! На экране проектора за его спиной возникло мое лицо — низкое разрешение, зернистость, дрожание света. Моя тень на стене, голос, как будто мой, но не совсем. Джокер играл со звуком, с нарезкой, с каждым кадром, как с пластилином. «Я убила их…» «Готэму нужна новая королева.» «Этот город будет моим.» Меня тошнило не от лжи — я привыкла ко лжи. Меня тошнило от его смеха. — Твоя ложь звучит неубедительнее отговорок школьника. — Голос был чужой даже мне. Хриплый. Но уверенный. Джокер шагнул ближе, заглянул мне в глаза, как будто собирался туда плюнуть. — Но, детка, в этом городе ложь звучит куда интереснее правды, — прошептал он. — Особенно если её слушают на фоне вальса. Щелчок пальцев. Остановилась музыка. И началась новая — теперь играла искажённая свадебная мелодия, только вся перекрученная, будто кто-то разогнул шкатулку и поджёг её изнутри. Он снял наручники. Протянул руку. — Танцуем? Я могла бы ударить. Могла бы сбежать. Но я встала. Потому что он ждал страха. А я хотела — чтоб он запомнил эту ночь не как своё шоу. А как начало моего. Мы пошли в вальс. Я — в крови и пепле, он — в лживом чёрном шелке. Мы кружились среди столов и экспонатов, и он шептал: — Ты знаешь, Витта, ты мне даже нравишься. В тебе столько гнили, сколько нужно, чтобы вырасти снова. Вот только ты всё ещё цепляешься за правила. За честь. За свою семейку, которую кто-то удобно укокошил. Но в этом твоя проблема — ты слишком скучная, чтобы задаться правильным вопросом. Я сохраняла отстранённость. Он пустил нас в пляс по самодельным ступеням из коробок, к расступающейся публике, как будто те только ждали, когда Джокер швырнет меня в их руки. Ненавистники моей семьи. Жертвы моей семьи. Не насытившиеся кровью. Он резко развернул меня, как будто собирался бросить на пол. Но я удержалась. В глазах мелькали лица: маски, камеры, экспонаты. — Представляешь, если бы твоя семья тебя сейчас видела? Как ты молчишь, как послушно следуешь. Ах, Кармайн бы рыдал. И не только от гордости. Я прижалась ближе. Ближе, чем позволяла гордость. — Моя семья умерла не из-за меня, — прошептала я. — Но ты умрёшь — из-за этого вечера. Я выдернула шпильку из волос. Маленькую, тонкую. Острую. Пока он тянул меня на финальное «па», я развернулась и со всей силой замахнулась, целясь ему в горло. Джокер со смехом отпрянул, будто только и ожидал этой выходки. Он перехватил мою руку, и игла прошила его ладонь насквозь — казалось, ни боль, ни кровь его не смущают. Он сжал в тисках мою руку, скрестил наши пальцы и вновь привлек к себе. — Вот об этом я и говорю: банальность. Никакой импровизации. Никаких форс-мажоров. Скука. Что-то за мой спиной щелкнуло. Джокер расплылся в широкой ухмылке. А затем поднял руку — и щёлкнул пальцами. Пол под моими ногами ушёл вниз. Резко. Я едва успела вскрикнуть, как меня резко дёрнуло вверх. Механизм, скрытый в алтаре, взвыл, и трос потащил меня к потолку, к массивной железной балке под куполом. Я взлетела над залом, и на миг всё перевернулось — люди стали крошечными фигурками, маски превратились в черные пустоты, а музей — в мясной рынок. Я повисла на высоте метров десяти, подвешенная за металлический пояс, который прежде скрывался в платье в виде белого кожаного бондажа. Сталь врезалась в тело. Платье опустилось книзу, как на фарсовой кукле. Я качалась, как подвешенный экспонат — финальный номер выставки имени Фальконе. Снизу раздался голос Джокера — громкий, радостный, как у шутовского конферансье: — И теперь, дамы и господа… Последний подарок на ночь! — Он раскинул руки. — Я великодушно уступаю право первой брачной ночи тому, кто сможет до неё добраться первым! Кто хочет взобраться на пьедестал любви? Давайте, герои Готэма, проявите себя! Больше ставки — больше крови! Он растворился в дыме. Буквально — дёрнул кольцо дымовой шашки и подбросил в воздух — между нами и выходом. Шипение, глухой хлопок — и всё заволокло. Толпа взорвалась свистом и аплодисментами. Кто-то уже полез по боковой лестнице. Другой тащил стол, скинув экспонаты, чтобы подставить под себя. Кто-то снимал. Кто-то ржал. А я… Я дышала. Счёт в голове. Один. Два. Три. Сердце било в горло. Пальцы все еще сжимали окровавленную шпильку, с которой капала кровь Джокера. Она всё ещё была у меня. Острый кончик. Только одно движение. Я согнулась. Медленно. Против гравитации. Против страха. Вытянула руку. Металл хрустнул. Пояс трещал под натяжением. Механизм — скрипел. Я нашла замок, щелчок которого знала наизусть. И — сжала. Крепление дёрнулось. Всё тело пробило болью, когда трос отскочил, и я резко полетела вниз. Падение было не мягким — я упала на один из выставочных стендов, с грохотом проломив витрину. Осколки впились в руки, платье разошлось по швам, но я встала. Молча. Без крика. Без жалости к себе. Гости, кто рвался наверх, замерли. Кто-то с радостным кличем бросился ко мне. Джокера рядом не было — только его смех в динамиках, то и дело вспыхивающий в разных углах зала. Он уже ушёл. Уверенный, что сцена сыграна. А я — останусь куклой. Как во сне. Как в ускоренной съемке я нашарила на разбитой витрине, куда упала, револьвер Луиджи Марони и несколько явно заржавевших пуль. Трясущимися руками вставила их в барабан, щелкнула затвором и, прицелившись, выстрелила. Механизм проскрипел, но выстрелил. Дым уже плотно застелил собой зал, но я успела заметить, как одного из мужчин откинуло назад. Этот шустрый стелющийся туман послужил мне укрытием. Я сновала между стеклянных витрин, пытающихся схватить меня рук и свистящих пуль — только дважды, ведь сразу же последовал крик «прекратить стрелять». Я чувствовала, как щиплет глаза и горло — дым быстро заполнял музей, поднимаясь тяжёлым удушающим покрывалом по мраморным лестницам и коридорам, вылизывая стены, усыпанные витринами с оружием, пулями, окровавленной одеждой. Ещё секунда — и сирены, снаружи, завыли, как бешеные псы. Видимо, миньоны Джокера устроили поджог. Внезапно меня охватило осознанием того, что я не испытываю привычного страха смерти: то был скорее адреналин, наполнявший меня неиссякаемой энергией. Жизнью. Верно. Сражение и было самой жизнью. Я скатилась за витрину с маской Джулио Коззо — известного киллера 80-х годов, в жертвы которого исчислялись по легендам в четырехзначное число. Иронично. Сейчас его экспонат прятал меня от людей, с которыми он, скорее всего, сидел бы за одним столом, распивая алкоголь. Клацнул затвор. Кто-то совсем рядом. — Она в этом зале! — голос с акцентом, тяжёлый, как бетон. — Брать живой! Живой — это плохо. Живой — значит пытки. Живой — значит долгая смерть. Кто-то снова выстрелил. Пуля отскочила от перил и просвистела у моего уха. Я нырнула за колонну, выхватила нож, валявшийся на полу — очередная реликвия. Пистолет я потеряла в главном зале, когда прыгала с витрины и выронила его из-за одеревеневших пальцев. Из-за дыма вдруг возник силуэт. Высокий, широкий, в балаклаве. Он не успел поднять пистолет — я прыгнула, врезалась в него плечом. Мы упали вместе. Он зарычал, ударил меня локтем, но я вонзила нож в бедро, ближе к паху. И вгрызлась в его руку, выбивая пистолет. Он захрипел. Тяжело. Тепло плеснуло мне на руку. Я оттолкнулась, попыталась нашарить его пистолет, но тщетно и, не оборачиваясь, побежала. Крыло, где хранились документы о мафии 50-х, было пустым — или мне так повезло. Я пробралась вдоль стен, прячась в нишах, цепляясь алые линии, включающие сигнализацию. Колени болели, дыхание рвалось наружу, но я знала — если выйду к северному входу, есть шанс. Всего один. Когда я добралась до двери, уже начинало светать. Позади снова раздались крики — меня всё-таки засекли. Я ударила плечом по засову, дверь распахнулась, и я вылетела наружу — прямо в переулок за музеем. Свобода пахла дымом, потом и кровью. Но она была настоящей.

***

Заброшенная стройка, как мертвый гигант, зияла пустотой и эхом прошлого. Сквозь туман, повисший в предрассветном воздухе, вырисовывались ржавые балки, груды кирпича, проржавевшие лестницы и оборванные провода. Запах сырости и гари щипал нос. Плесень покрывала бетонные колонны, а где-то наверху скрипел от ветра старый кран, словно шептал предупреждение: «Не ходи туда». Но я уже шла. Шла, в грязном свадебном платье, по этому скелету недостроенного титана уверенным, но напряжённым шагом. Чтобы платье не сковывало мои движение, я разорвала его подол пополам. Этот наряд намеренно создали неудобным, в пару с туфлями на высоких неустойчивых каблуках, которые я потеряла еще в музее, чтобы невесты не сбегали из-под алтаря. Ни один здравомыслящий человек не пойдет туда добровольно. Как и на встречу с Джокером. Но я хотела доказать, что больше не боюсь. Что я не жертва. Что молчалива буду не я, а мои враги, чьи рты заткнет проверенный временем свинец. Каждый шаг отзывался в груди как удары молота — страх и гнев боролись за контроль. Мне стоило держаться от этого места подальше, дрожать только при звуке имени Джокера, но я хотела увидеть его и выколоть его глаза той самой шпилькой — довести дело до конца. Закрыть гештальт. В небе проекция летучей мыши сновала по тучам круглые сутки. Успеть оказаться на каждом месте преступления — невозможно. И я мысленно усмехнулась, представив, как один сказочно богатый затворник пытается выделить в плотном графике между поимкой Джокера и шестерок Пингвина хотя бы два часа сна. Каждая ступень металлической лестницы скрипела, каждая вибрация отзывалась гулом в стенах. На пятом этаже, среди арматуры и пыльных мешков с цементом, я нашла их. Джокер стоял посреди полутёмного зала, подсвеченный неоном, пробивавшимся сквозь выбитые стекла. Вокруг него — несколько шестерок: один с молотом, другой с монтировкой, третий с кривой улыбкой, как будто только что выбежал из дурдома. Рядом — Харли Квинн, яркая, как всегда, в наряде Арлекина, жующая жвачку и играющая бейсбольной битой. Возможно, он придумал всю эту сцену, чтобы специально настроить нас с Харли друг против друга. На полу, рядом с мешками цемента, валялось оружие. Много оружия — от бит и ножей до пистолетов и автоматов. Наклонившись, я подняла пистолет и, не колеблясь, направила в Джокера. Клоун повернул голову медленно, будто только сейчас заметил мое присутствие. Его лицо — бледная маска равнодушия, но глаза горели привычным безумием. Несколько мгновений ничего не происходило, мой палец онемел на курке, а взгляд блуждал по его уродливой высеченной ножом улыбке, выделявшейся на потрескавшемся белом гриме. Неожиданно он захохотал — со смаком, запрокинув голову, и его смех эхом бился о плесневелые стены. — По-твоему это смешно? — тихо произнесла я, но голос эхом прокатился по бетону. — Витта! — протянул он с жуткой улыбкой, делая вид, что утирает слезы. — Не ожидал, что увижу тебя, эм, — жеманничая, он картинно описал дугу вокруг моего тела и затряс ладонями, будто из-под рукавов могли посыпаться монетки, — при всех частях тела. Сюрприз! Знаешь, детка, ты словно персонаж в плохой пьесе. Возвращаешься, когда сюжет вот-вот развалится. Дуло одноглазо смотрела прямо в сердце клоуна-принца. Мне надоели разговоры. Надоела его самодовольная маниакальная рожа. И я нажала на курок. Щелчок. Из дула вырвался поток блесток. Пауза. Мгновение тишины. Щелчок. Леденцы. Щелчок. Снова блестки. С широко раскрытыми глазами я продолжала нажимать на курок — в панике, в ярости, в ужасе. Пистолет — игрушка. Как и всё, во что он превращал жизни других. Смех Джокера стих. Он просто смотрел на меня — выжженным, выжидающим взглядом социопата. Усталость и равнодушие в его глазах были страшнее безумия. Он достал нож. Молча. Медленно. Словно всё происходящее — всего лишь надоевшая сцена в пьесе, которую он уже играл тысячу раз. — Подожди! — вскрикнула Харли, вставая между нами. — Она просто прикалывалась, Джей! Серьёзно, ну… Она знала, что это игрушка! Просто сцена! Понимаешь? Шоу! Джокер продолжал идти, не слушая. Его шестерки, переняв настроение главаря, брали меня в кольцо, отрезая пути к отступлению. Мою грудь прошило знакомым, еще полностью не выветренным страхом — страхом за жизнь, блестящую на острие ножа в чужих руках. Примитивный, древний страх. Который вопреки ожиданиям охватил мой разум и тело всплеском эйфории. Я увидела строительный трос, покрытый пылью и жиром, свисавший с крана и натянутый между этажами, и рванула в сторону — к открытому пролету, где ветер гулял сквозь арматуру. Схватившись за него обеими руками, я без раздумий прыгнула вниз. Я полетела вниз, скользя по тросу, как по натянутому канату. Металл прожигал ладони, руки сводило от боли, но я не отпускала. Ветер хлестал лицо, волосы били по щекам. С каждой секундой земля стремительно приближалась. И вдруг — трос закончился. На долю секунды всё замерло — сердце, воздух, время. Я оттолкнулась от стены, оттолкнулась как могла. Полет длился миг — вечность — и потом удар. Мягкий, тяжелый удар — строительный песок смягчил падение. Сбил дыхание, но не убил. Я закашлялась, отплёвывая пыль и вкус железа, и перекатилась на спину, раскинув руки: небо кружилось надо мной, как в детстве, когда я каталась на каруселях. Сверху, из тени разрушенного пятого этажа, выглянул Джокер. Его лицо было не кричащим, не злым — оно было пустым. — Встретимся ещё раз, Фальконе, — его голос прозвучал как обещание приговора, — и он станет для тебя последним. Как титры в конце. Я не ответила. Встала на ноги. Пыль прилипала к лицу, сердце стучало где-то в горле. Я просто развернулась и побежала — прочь от стройки, от Джокера, от этого кошмара. Сквозь пули и сумерки. Город ждал меня.