Остров-крокодил

      У кабинета директора мы ждали втроём. Я сидел напротив остальных, прикрывая рукой нос: медсестра вставила в каждую ноздрю по ватке, чтобы остановить кровь, и наверно, со стороны это выглядело смешно. Действительно: Гусев косился на меня и гаденько хихикал. Хотелось снова врезать ему. Как будто сам выглядит лучше с этим фингалом! Тоже ведь прикрывает ледышкой, которую дали в медкабинете. Я подумал: если не замолчит, разукрашу его и второй раз, прямо здесь.       Сандро отодвинулся как можно дальше от Гусева. Сидя на краю стула, он всё время ёрзал, вертел в руках разбитые очки. «Это ничего, — думал я, — главное: сам цел».       Пока мы ждали родителей, я рассматривал Сандро — сильных повреждений не нашёл. Только на спине грязный след от подошвы, а лицо и волосы… Они были мокрыми. «Просто от пота», — пытался я себя успокоить, но не мог в это поверить, вспоминая плеск воды из сливного бачка. От злости сжал пальцами край сиденья. А хотелось бы шею Гусева.       Тот, глядя на моё свирепство, хрюкнул и откинулся на спинку стула. — Бля-ять, ты так на моржа похож! — от смеха он пискнул и немного сполз вниз.       Я мелко затрясся, стиснул пальцы до боли. — Ещё хоть слово вякни — я тебя… — Да хоть два! Ой, уже три. А теперь… — он хотел посчитать на пальцах, но не успел: я уже был рядом. Одной рукой прижал его к стене, а другую занёс перед мордой. — Не надо! — зашептал Сандро. — С чего это?! Он тебя бил! — У вас нет доказательств, — ответил Гусев так спокойно, будто под его носом не было кулака. — А у меня есть, ещё с прошлого года. Помнишь, Глист?       Сандро не ответил, но весь как-то сжался и побледнел. Я не знал, о чём говорит Гусев, но эта едкая манера выводила из себя. — Директриса ещё не видела. И твоя мама, и твой… — он придирчиво осмотрел меня, думая, как обозвать. — Заткни своё ебало! А то я заткну. — Не будь таким самоуверенным, — усмехнулся Гусев и наконец получил заслуженную оплеуху. Дверь открылась. — Вот! А я говорила, что он неадекватный! — Мария Витальевна завела в приёмную мою маму. — На людей бросается, двери выламывает! — Боже… — Вандал! Устроил драку хуже шестиклашек!       Мама перекрестилась. — Вон, поглядите: одному глаз разбил, другого напугал до полусмерти! Я сейчас классного руководителя приведу, — географичка зацокала каблуками к лестнице. — Мам, это не я. С-Сашу… — я так и стоял посреди комнаты. Мама пребольно схватила меня за локоть и усадила на стул. — А вот это тоже не ты?! — рыкнула она, показав на синяк Гусева. — Псих! Маленьким был — всех детей доводил до белого каления, и сейчас туда же!       Сев рядом со мной, она процедила так, чтобы слышал только я: «Бедный Саша. Всю жизнь его изводишь». — Неправда! — чуть не крикнул я, но получил лишь скорбное молчание в ответ. Стало так обидно: ну почему она верит тупой географичке? Ей, а не сыну! Думает, что это из-за меня Сандро вжался в угол и трясётся как осиновый лист!       Я отодвинулся от неё. Упёрся взглядом в пол. Больше ни на кого головы не подниму. На линолеуме был клетчатый узор с выцветшими пятнами. Ковёр лежал криво: надо уголком чётко по уголку клетки, а они бросили, как попало — боль перфекциониста!       Когда все подошли, начались разборки. В кабинете были три учителя: директор, Лариса Борисовна и ещё одна строгая женщина, которую я не знал. Также мамы: моя жгла меня убийственным взглядом, Санина не понимала, что происходит, а мама Гусева даже и не пыталась понять. — Рассказывайте, — потребовала незнакомая женщина. — Что случилось? По порядку. — Нас пораньше отпустили с урока, и мы пошли в толчок, — начал Гусев. — Мы с ним, и ещё пара человек, — он показал на Сандро. — Болтали, смеялись там… А этот чокнутый решил, что мы кого-то режем, — и зыркнул на меня, даже не покраснев. — Да вы же!.. — я чуть не вскочил. — Клюшкин! — Лариса Борисовна сделала замечание. — Потом расскажешь свою версию. Сейчас мы слушаем Вадима. —… сначала барабанил в дверь, а потом вышиб её с ноги. Ну, дальше вы знаете. — Андреев, всё было так?       Я не услышал ответа. Повернулся к Сандро: тот теребил дырку на рукаве. — Хорошо, — произнесла она, а я не понял: в смысле хорошо? И почему он молчит? — Ну, Клюшкин, тебе слово. — Они его били сначала! В коридоре, я видел. — Кто? Кого? — Гусев Андреева! И ещё человека… Два. Или три с ним. Толпой набросились, повалили, он убежал… — Да что ты, Саша! — воскликнула Лариса Борисовна. — Вадим никогда никого не бил!       Я набрал в грудь побольше воздуха, но высказаться не дали. А так хотелось напомнить ей, что перебивать невежливо, и что она вообще своих учеников даже не знает. — Андреев, это правда? — прозвучал ровный голос, управлявший нашей дискуссией. Этот педагог — словно беспристрастный судья. — Нет. Толкаться могли, но ему показалось.       Я хотел думать, что ослышался, но в тот момент стояла мёртвая тишина. — Гусев?       Тот тоже всё отрицал, исподлобья глядя на Сандро. Как будто они заодно. Что происходит? — Дальше: вы зашли в туалет… — Да, разговаривали, смеялись.       Мне казалось, что весь диалог проходит через толстый слой ваты. Я слышал каждое слово, но всё в целом понимал с опозданием. — Курили? — Нет.       На миг я подумал: вдруг действительно показалось? Когда тебе не верит абсолютно никто вокруг, невольно и сам начинаешь сомневаться в увиденном. Неужели и правда ничего не было?.. — Он хотел макнуть его головой в унитаз! — выпалил я и столкнулся с озадаченным взглядом директрисы. — Вадим сказал: «я тебе щас голову намою» или что-то типа того. — Так я ж пошутил! — встрял он. — Да, у нас сейчас шутки такие. А я сказал, что протру его лысину половой тряпкой, — Сандро вяло хихикнул, но стушевался под взглядом Гусева — даже он был в шоке с этой околесицы!       Директриса тоже заговорила: — Глупо. Но не глупее, чем дверь в туалет выламывать! Раз люди закрылись, то и нечего их трогать. Так только извращенцы делают! — «судья» осадила её, дотронувшись до плеча. — В любом случае, вы будете всё возмещать. Сейчас рассчитаем сумму.       Перед глазами всё плыло. Это заговор против меня. И каждый здесь — соучастник. Все, от кого я не мог ожидать: Лариса Борисовна, которая улыбалась мне на линейке, родная мама, человек, которого я так нежно целовал ещё вчера… От последнего было больнее всего: казалось, что мой мир рассыпается на части, меркнет всё самое дорогое, пусть и обретённое так недавно. И ведь жил я без него раньше, весело и беззаботно, а теперь — всё.       После разговора о моём поведении мама заторопилась на работу. — Погоди, я всё объясню! — Хватит! Объяснил уже. Врун! — Мам, ну почему ты мне не веришь?! — И даже не думай, что уже получил своё наказание, — пообещала она вместо ответа. О домашней взбучке сразу было понятно, но до неё ещё предстояло просидеть шесть уроков. Идя в класс, я мельком увидел тётю Олю. Спрятавшись с сыном в закутке у столовой, она что-то шептала ему. Я разобрал только: «А я говорила, не общайся с ним! Ещё хоть раз…» На урок английского меня привели за руку, а после него я тихо спустился за сменкой и прокрался мимо спящего охранника к выходу. Больше высидеть просто не мог.       На улице хлестал дождь. Лужи растекались повсюду, не доставая лишь до бордюра: везде кроме клумб и газонов сплошная вода.       Под крышей запасного входа прятались две фигуры: мать Гусева с Ларисой Борисовной. Они курили и звонко хохотали: моя классная тем же мелодичным голоском, который теперь почему-то казался писклявым. — Да норма-ально всё будет, Машка! Не приплетут твоего, не волнуйся.       Я подумал: а говорят ли так учителя-филологи: «Норма-ально»? — А если б ты не участвовала, а, Ларк? — пробасила Гусева и сплюнула. — Если б у нас был школьный психолог, тогда б может и не участвовала. А тут, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. По старой дружбе уж всё решим!       Я снова услышал смех, и стало так противно, что я зашлепал в противоположную сторону прямо по воде. Она пропитала меня всего, чавкала в кроссовках и брызгала на штаны. Скоро ноги онемели. Как и душа, наверно: я уже ничего не чувствовал.       Впереди чернело небо, бросая на поле огромную тень. От ветра колосья и травы клонились к земле. Сверкнула молния — они вздрогнули, словно испугались. Я замер. Огляделся, не понимая, как успел оказаться здесь и когда всё стало таким мрачным. Железный бак был переполнен. С кучи мусора сорвался пакет и змеёй пополз по дороге. К моим ногам выпала бутылка. В луже мокли разбросанные бумажки. Даже деревянный ящик задвигался (неужто ветер?), перевернулся и зо звоном ударился о бак. Из-за него выскочила собака. — Джим! — я сразу узнал любимца. Обычно он не отзывался на кличку, но тут бросился ко мне, поджав хвост, и прижался к ноге, мелко дрожа. — Грозы боишься, малыш? — я погладил его по мокрой спине, и пальцы тут же оказались в грязи. — Тут опасно прятаться! А если молния ударит? — от одной мысли я и сам испугался. Сделал шаг вперёд — Джим за мной. — Куда бы тебя спрятать?       Дома была бабушка. Сбегая с уроков, я надеялся, что она спит, и можно будет тихо пробраться в комнату. Теперь же, с собакой, это вряд ли получится незаметно. — Давай я возьму в коридоре ключи, и мы добежим до гаража? Я тебя там закрою, а потом приду, когда гроза кончится. Надеюсь, успеем, пока мама не пришла, — предложил я псу. Видно: тот понял всё с полуслова, потому что метнулся к двери в прихожую и улёгся под ней. Я представил, как напуганный Джим будет запрет совсем один, в темноте… — Ну тогда хоть тут подождём. Вместе, — я присел на ступеньки, потрепал его за ухом и встретил жалобный взгляд. Грязные лапы легли на мои колени. На пол закапала вода, и я понял, что жутко замёрз. Вся одежда насквозь промокла.       Я вошёл в полумрак. Из гостиной, моргая, лился слабый свет — опять молния? Я заглянул внутрь — нет, всего лишь белый шум в телевизоре. Бабушка смотрела его, сидя напротив в кресле с высокой спинкой. Отсюда было видно только рукава её домашнего халата в цветочек.       Спит.       Я открыл дверь в ванную, долго придерживая её.       Только не скрипи, только не скрипи!       Вернувшись в коридор, я поднял Джима на руки. Он попытался вырваться — я схватил крепче.       Да ты вырос с лета, я смотрю!       Таща тяжёлую ношу, я боялся, что в одних носках ноги будут скользить по полу, и мы грохнемся вместе. К счастью, этого не случилось. До ванной дошли успешно.       «Чёрт, а как я воду включу?» — подумал я и выкрутил совсем тонкую струйку. Холодная. Ну а чего я хотел? Горячей здесь даже зимой не бывает. — Ну всё, давай лапы мыть.       Джим был в ванне, я заставил его встать на задние лапы, чтобы передние дотянулись до раковины. Когда лапа попала под ледяную струю, пёс пискнул и отскочил, задев доску, на которой стояли тазы. Металлический ковш со звоном выпал.       Чёрт, чёрт, чёрт…       Я поднял его и прислушался. Тишина. — Ладно, давай по-другому тогда, — я набрал воды в ковш и стал поливать лапы Джима, натирая их хозяйственным мылом. — Ну потерпи чуть-чуть, пожалуйста! Потом я тебя согрею, обниму и укрою пледом, — успокаивая его, я почему-то вспомнил Сандро. На глаза навернулись слёзы. — Теперь у меня есть только ты, — я сел на край ванны нежно погладил мохнатую, умную головку. — А у тебя — только я.       Джим встал лапами на бортик и лизнул меня в ухо. Я открыл дверь, взял его на руки и потащил в комнату. Надо было заранее открыть, но я не подумал об этом — теперь пришлось кое-как удержать пса одной рукой, чтобы другой нажать на ручку. Та предательски щёлкнула. Я оглянулся на кухню и увидел бабушку, смотревшую на меня немигающим взором. Быстро захлопнул дверь.       Она заметила собаку?! Она поняла, что я сбежал с уроков?! Она ещё не знает про то, что случилось в школе?!       В один миг я представил всё возможное и невозможное, что могла увидеть, понять и сказать мне бабушка. Но она не сказала ничего. Не зашла ко мне через пять минут, десять и даже через полчаса.       Я сменил одежду на домашнюю. Джима окутал пледом, потом укрылся и сам. Мы сидели, свернувшись комочком на кровати, и слушали шум дождя, который теперь даже успокаивал. Только звон ключей в прихожей не услышали.       Через минуту дверь распахнулась. Мама на пороге всплеснула руками. — Опа! Эт ещё что такое?       Как я быстро понял, вопрос был про меня. Потому что когда из-под одеяла выбрался Джим и залаял, она, взвизгнув, ударила его сложенном зонтом. — Не трогай его! — Совсем сдурел что ли, какого чёрта здесь происходит?!       Джим ринулся в гостиную, а там откуда ни возьмись, на пол прыгнула Буська, шмыгнула под диван и ощетинилась. — Батюшки свет! — бабуля схватилась за сердце. — Откуда собака? — У этого мерзавца спроси! — теперь мать стукнула меня. — Скотина такая! Вот ты видишь, видишь, что вытворяет, а?! Псих! Неблагодарный! Мать подставляет! В школе дурдом устроил, а здесь — зверинец!       Так истерично она ещё никогда не кричала. — Мам, прогони эту шавку блохастую! А ты… Почему не на уроке, а?! — мама треснула меня так, что голова загудела. — Почему сук бродячих сюда таскаешь? Это твой дом, да?! Что хочу, то ворочу?!       Щека горела. В третий раз я увернулся и перехватил у неё зонт. — Иди, иди, кому говорят! — доносилось из коридора. — Господи, так это ж та самая шавка. Ты тогда Буську напугала, скотина?       Джим долго сопротивлялся, а потом я услышал, как бабушка пнула его. — Не смей!! — заорал я, но мать зажала мне рот. Я укусил её, вырвался и побежал в коридор за Джимом. — Там ливень, гроза! Он мог про-простудиться… Его м-могло молнией ударить, а вы… Нелюди! — я чувствовал, как дрожит голос. — Все могли, что ж теперь, каждую шавку подбирать? — пророкотала бабушка.       Даже она не на моей стороне. Со всей злостью и обидой я воскликнул: — Каждую?! Да он мне ближе всех вас, он меня любит, понимает и никогда не предаст! — по щеке катилась то ли слеза, то ли капля с зонта матери. — И он бы поверил мне! — выкрикнул я ей в лицо. — В отличие от вас! Так что если выгоняете его, то и меня гоните! — Александр! Ничего не попутал?!       С силой хлопнув дверью, я выскочил на улицу. Хорошо, что успел надеть хотя бы сланцы. Плохо, что забыл про мамин обед, на который она всегда приходила домой.       Джим, тихий и пришибленный, семенил рядом. Покинув участок, мы бежали к лесу: дождь уже ослаб, но пока всё равно стоило укрыться. А потом… Двинуться в другой город? Или примкнуть к стае волков? Джиму лучше знать, он и научит меня бродячей жизни. Что ещё остаётся, когда абсолютно все сговорились против тебя?       Дождь капал за шиворот, вода текла по спине. Когда тело прошибло холодом, меня вдруг позвал отчаянный, дрожащий от плача голос. Я повернул голову раньше, чем успел подумать: а стоит ли отзываться? И увидел Сандро. Он стоял, высунувшись по пояс в открытое окно, с распухшим лицом и блестящими глазами, тянулся ко мне. — Алекс! Прости, п-пожалуйста, Алекс… Я всё объясню! Я не хотел врать!       Бессмысленные оправдания прерывались всхлипами и заставляли меня стоять здесь, мокнуть возле ямы под забором, в которую стекла вся вода. — А чего ты хотел, предатель? Может, тебе гномики зелье лжи в чай подлили? — съязвил я. — Он меня шантажировал. И… И-и… — Чем же? Что напиздит училкам о том, как мы с тобой сосались, и выставит себя озабоченным придурком? — Алекс, пожалуйста! — он даже не скрывал слёз и вытирал их рукавом рубашки. Чёртов манипулятор, ненавижу смотреть, как он плачет! — Поверь мне. Я всё расскажу… Если ты согласишься со мной говорить. Прости, всё так по-дурацки вышло!       Я отвернулся к Джиму и стал теребить его за ухом, лишь бы не смотреть на Сандро. Думал, что хуже быть уже не может, но при виде его лица стало, раз в сотню или в тысячу. — И почему я должен верить тебе? Может, опять врёшь? — ещё один всхлип. — Но конечно, не хочешь, тебя заставили! Кто на этот раз? — Алекс, я не вру… Я люблю тебя. Я искал тебя в школе. Потом узнал, что ты сбежал, и сам вот… Тоже. Не уходи, я не могу кричать! М-меня мать на домашний арест посадила. Поймала, когда хотел к тебе забежать.       Я вслушался в его слова, и вдруг самому захотелось плакать.       Он резко замолк. Прислушался к бормотанию за дверью: кажется, тётя Оля говорила по телефону. Сандро закинул ногу на подоконник, задел какой-то горшок, но вовремя поймал его, тихо ругнувшись и обсыпав себя землёй.       А я… Я перемахнул через забор быстрее, чем он сам смог выбраться ко мне. — Говори. — Что? — как будто не понял Сандро. — Рассказывай всё, как было! Чем он тебе угрожал? — я повысил голос, разозлившись на самого себя: видимо, не было никакого шантажа! — Алекс, это о-очень длинная история, у меня нет столько времени. — Саня опять увиливал, скрывал от меня что-то. Ведь он всегда так делает, а я не замечаю! С первого дня, что я знал его таким: пятнадцатилетним странным типом, убежавшим от меня в лес после знакомства. Это был уже не мой друг детства. Я носился за другим человеком по ошибке, не зная, что того, кого любил, в нём больше нет. Разгадывал его чёртовы тайны — и для чего это всё? — Хорошо. Позови, как придумаешь свою историю, — я развернулся, чтобы перелезть обратно. — Ну что, что я могу сказать сейчас, чтобы ты поверил?! — сорвался на крик он. — Как доказать, что я люблю тебя? Слова не работают? Действия тоже? А если вот так?       Сандро схватил меня за воротник. От неожиданности я развернулся и оказался слишком близко к его лицу. Солёные губы заткнули моё немое восклицание. Он положил ладонь мне на затылок и грубо прижал к себе, держа другой рукой за край пижамы. От Сандро исходило тепло.       Ровно на одну секунду я забыл про нашу ссору. А в следующий миг пожалел обо всём, что наговорил ему, но это стало уже неважно. Тогда на нас обрушился учебник. Я отпрянул и, потирая ушибленный лоб, разглядел тётю Олю, захлопывающую окно. — Так он пидор?! — пророкотала она так, что слышалось даже через стекло. — А ты шляешься с ним и молчишь! Вот, видишь что теперь, а? А?! Я же запретила… Почему разговаривал с ним? Отвечай! — Потому что я тоже пидор!       Хлопок, вскрик. — Отец, иди сюда! Ты это слышал?! — не дожидаясь мужа, мать за ухо потащила сына на кухню.       Оттуда я уже не смог разобрать голоса. А может быть, просто все чувства притупились разом: звуки стали глухими, картинка — замыленной. Было дико страшно. Я сел под окном Андреевых и забился в судорогах. Джим заюлил рядом, не понимая что со мной происходит, а я даже не сомневался, что они могут убить Сандро. По-настоящему, прямо сейчас.       Надо мной капала вода, громко ударяясь о железную крышу. Она словно била по голове: бум, бум, бум. Даже стена дрожала от того, что происходит за ней. Там явно пострадает не только одна книжка…       Я тщетно прислушивался. Тело то успокаивалось, то снова вздрагивало. Не знаю, сколько прошло времени. Думаю, примерно столько, сколько длится обед на работе Андреевых. Я понял это, когда супруги вышли на улицу, и обрадовался: какое счастье, что он закончился! — Машину возьми. Мы опаздываем… Из-за этого урода, — холодно, почти безжизненно бросила тётя Оля. — Да я ключи потерял! — Растяпа! — она дала мужу подзатыльник и обогнала его, но вдруг остановилась, заметив меня. Глаза налились прежней яростью. — Ты?!       Я метнулся к калитке, распахнул её и пулей вылетел с участка, пока меня не ударили чем-то тяжёлым. Задыхаясь, я бежал без остановки. Сначала перепрыгивал лужи, потом скользил с горы по сырой траве и уворачивался от веток, но они всё равно били по лицу, а мокрые ноги обдувал ветер. Болела кожа, натёртая сланцами — счастье, что они мне малы, иначе б давно слетели. Только на берегу под ивой остановился, увидел, что Джим несётся следом, высунув язык. И только теперь понял чётко и ясно: мне больше некуда идти.       Я сбежал из дома, остался один. Кроме Джима у меня не было никого и ничего, даже рюкзака с запасом Несквика и игрушечным пистолетом…       Казалось, дождь не планировал прекращаться. По водной глади реки расходились круги. Я вспомнил, как в прошлый раз убежал от ругани в новом доме и как не отвечал на мамины звонки. Теперь с собой даже телефона не было.       Я печально вздохнул. Убедившись, что капать всё равно не перестанет, пошёл вдоль берега к серым пятиэтажкам, терявшимся в далёком тумане — уже хоть куда-нибудь. В конце концов, там много людей. Вдруг найду кого-то из одноклассников? Город же совсем маленький.       Нужно найти приют хотя бы до вечера, а уж там… Никто не знает, что будет. Сегодня всё меняется слишком быстро: утром я был беззаботным школьником, считавшим, что у него в жизни куча проблем, а днём — уже бродяга, не знающий, кто друг, а кто враг, что за птица его любовь, и не зарубят ли эту птицу сегодня вечером.       Меня передёрнуло от мыслей и от холода. Хоть бы у кого погреться… Жаль, я так и не узнал, где живёт Лена. Она бы точно не бросила. Или хотя бы Семён, я же долго с ним общался! Если б хоть раз спросил адрес, то сейчас мог позвонить в его домофон со слабой надеждой. И кто знает, может, он бы открыл и, жуя яблоко, пренебрежительно сказал: «А, это ты, пидорас недоделанный? Чё надо? Ну проходи. Ах, вон какое дело… Ну ладно, посиди уж, я сегодня добрый. Только ко мне лезть на вздумай, а то вышвырну.»       Подумав об этом, я чертыхнулся: «лезть к Семёну» — ну и мысли теперь попёрли! Вот до чего докатился. Совсем потерял уважение к себе, да ещё и людей хочу использовать, как раньше делал всю жизнь! Ведь ни на что больше я не способен.       Хотелось дать себе в морду и посильнее.       Нет, дружочек, ни к кому ты подлизываться не станешь, а лучше пойдёшь вон к той туче и сдохнешь под ней от холода или удара молнии!       И я пошёл — будь что будет. Уже всё разрушено, куда больше? Ничего в моей жизни не осталось ценного, а в душе — хорошего.       С каждым шагом я забирал с собой капли воды, оставленные дождём на траве. Я вбирал их в себя, хотя внутри и так уж была огромная путаница. Но чем она больше, тем сильнее похожа на абсолютное ничто.       Зачем теперь обходить лужи — какая разница, промокнут ноги или нет? Я вступил в самую большую и позволил холоду прочесть себя до костей — наверно, я даже заслужил этого. И какое значение имеет машина, что едет сзади меня? Я не стал оборачиваться: может, вообще показалось? Или она едет в другую сторону? Меня всё равно не задавит — водитель не слепой, остановится. И Джим не дурак — убежит. А если задавят меня — плевать.       Пока я думал о всякой ерунде, машина продолжала ехать следом. Звук мотора и колёс становился всё ближе, громче. Догнав меня, водитель и правда остановился. Может, сейчас пристаёт ещё: «чего идёшь посреди дороги?»       Ну нет, упрёки слушать я не собирался — всё же отошёл на обочину. Но приставучий водитель проехал ещё метр и остановился на одном уровне со мной. «Вот блин, нарвался» — решил было я, но тут обомлел. Стекло опустилось, и меня встретил хитрый прищур зелёных глаз. — Молодой человек, вас подвезти?