Остров-крокодил

      Я проснулся от резких толчков. Глаза открывать не хотелось: тогда сознание прояснится, и придётся вспомнить всё-всё-всё, что случилось вчера. А я и так слишком быстро понял, где и с кем нахожусь, а вот почему — не стоило даже думать.       «Саня перепарковаться хочет,» — решил я.       Чтобы волшебная нега сна не исчезла, главное самому хранить её, оберегать вокруг себя этот мыльный пузырь с яркими разводами неясных мыслей и ни в коем случае не впускать внутрь реальность, иначе он лопнет.       Мне снились гонки. Сцена из фильма «Форсаж», только непонятно, какой части, но главными героями были мы. Сандро давил на педаль газа так, что его вжимало в сиденье, а длинная чёлка вздымалась вверх и откидывалась назад. У меня в руках почему-то тоже был руль, и я раскручивал его, как сумасшедший, выписывая пируэты. А динамики во всю мощь кричали: «Нас не догонят! Нас не догонят! Нас не догоня-я-ат!»       Тем временем мир пытался достать меня наружу гулом машин, частыми толчками и светом восходящего солнца, который казался чересчур ярким. Я знал, что он меня не согреет: чуть приспущу одеяло — продрогну до костей. Лишь грамотно подобранная поза спасала меня: руки и ноги прижаты к телу, тело — к спинке сиденья, на каждый участок кожи плотно натянут брезнт, точно вакуумная упаковка.       Но её вскрыли. С меня безжалостно стянули одеяло и аккуратно тронули за плечо, но позвали при этом настойчиво. Я поморщился и спрятал лицо, когда вдруг понял, что это не Сандро. — Эй, ты меня слышишь? Открой глаза! Парень, ответь, — хрипло говорил человек в синей униформе. Я уставился на него и действительно больше не смог опустить веки. Сонливость как рукой сняло.       В машине больше никого не было. Лобовое стекло заслонили ветки, так что и не разглядеть, где мы стоим, но точно не там, где были вчера. Всматриваясь в пейзаж, я не сразу заметил трещины, тянувшиеся снизу вверх по стеклу. — Ты ударился? Где болит? — беспокоился фельдшер, и с каждым его вопросом на меня накатывало сильнее. — Нет, я спал! Что произошло?! — повысив голос, я ощутил резкую боль в горле. — Авария, — отрезал он. — Сам сможешь выйти?       При попытке вылезти из машины я чуть не упал: тело сковала слабость, ноги подкашивались и путались в брезенте, из которого я так и не смог вылезти. Как назло, именно сейчас, когда нужно что-то делать, куда-то бежать! — Где Сандро?..       Мужчина не расслышал. Снаружи меня встретил порыв ледяного воздуха. Глаза застелила тёмная пелена. — Где водитель?! — повторил я и скорчился. Стало так больно, будто от небольшого усилия голосовые связки порвались, как тонкие ниточки.       Вместо ответа я услышал плач и почувствовал на плечах нежные, холодные руки. Узнал их, даже не видя. — Сашенька! Сыночек мой… Господи! — Мама… — прошептал я, ещё не веря в происходящее: никто никого не бросил. Вчерашняя ссора не имела никакого значения. Она отчаянно прижимала меня к груди и, захлёбываясь слезами, рыдала так что у меня разрывалось сердце. Становилось ещё страшнее и непонятней, но в то же время казалось, что именно так всё должно быть.       Хотя я понимал, что не всё. — Мама, что происходит? — Всё хорошо, милый, всё будет хорошо… Я с тобой. Я никогда тебя не предам, — судорожно повторяла она. — Где Сандро?       Стёганая ткань маминого пальто прижималась к моей щеке. Она грела и пахла родным. — Прости меня, ради Бога! За всё прости! Ты же у меня единственный, моя кровинушка-а… — мой вопрос затерялся среди её причитаний. Хотелось заплакать. — Мамочка…       Из-за её плеча я пытался разглядеть происходящее: полицейская бригада, скорая, за их машиной ещё одна, красная; из неё кто-то кричит: «Помогите! Женщине плохо!». Я не успеваю разглядеть, кто: вокруг сгущается толпа. В стороне нервно курит мужчина, лысый и подозрительно знакомый; думая, где же видел его, я пытался ухватить хоть ещё что-то понятное для себя в этом хаосе. Рядом переговариваются люди в форме, за другими голосами их плохо слышно: — Натворил малец дел… Родителей с ума свёл, а им теперь ещё штраф платить. И машина в хлам, — мент кивнул в мою сторону. Я скосил глаза влево, туда, где возле покорёженного ограждения валялись куски стекла и обломки бампера. Чуть дальше — жёлтая машина скорой помощи. Кто-то закрыл заднюю дверь, и я прочитал надпись «Реанимация». — Сам тоже в хлам, наверно? Придурок малолетний! — Вроде нет, хер его знает… Ну это ж надо так впечататься, ёпта! Трезвым никто б не умудрился.       Меня затрясло. Мама погладила по спине, беспокоясь: — Точно ничего не болит? — её голос звучал выше, чем обычно. — Боже, как хорошо, что всё обошлось…       «Да что обошлось-то, где обошлось?!»       Я хотел вырваться из маминых объятий, но меня перехватил фельдшер. Пощупал, в который раз спросил о моём состоянии. Приподнял верхнюю одежду и, когда меня передёрнуло от холода, потрогал лоб, нахмурился. — Всё равно в больницу надо, рентген сделаем на всякий случай. Если уж реально ничего нет, то… Повезло тебе. — А моему д-другу?.. Он за рулём был.       Мужчина отвёл взгляд и тяжело вздохнул. Только что притихшая мама снова захныкала, уткнувшись в рукав. Тревога подкатила к горлу, стало так сухо, что я подумал: сейчас упаду. — Женщина, ну что вы, в самом деле? Как будто он помер уже. Не пугайте парня!       Воздух сгустился до таких пределов, что перестал проходить в лёгкие. Показалось, что небо давит на меня сверху: сейчас расплющит. Ясно: он уехал в той жёлтой машине, которая приезжает, когда у человека останавливается сердце или… — Ой, то есть не «уже», а… Я не так выразился. Шансы есть, ты не думай! — бормотал фельдшер, и его слова тонули в каком-то звоне. Все голоса слились в один, машины и лица смешались в одно пятно.       «Что с нами будет теперь?» — а вот что. Другого не было дано изначально, ведь мы оба знали, что движемся в тупик. Вот и кончилось наше путешествие, кончились отношения, к которым шли так долго, трепетно и боязливо — всё кончилось в один миг. А я просто проспал его, проспал, проспал…       Голова кружилась, живот скручивало в сто узлов: я тоже умирал; если не спасут Сандро, то и меня не должны, никак иначе. — Саша, посмотри на меня!       Хлопок по щеке. — Всё нормально, все живы, никто не умер. Ты видишь меня? Что ты видишь?       «Смерть», — хотел сказать я, но промямлил: — Вас. Машину, красную… — Что слышишь?       Я попытался сконцентрироваться на шуме, но голова затрещала сильнее. Я чувствовал, как она разваливается на части и не воспринимает больше ничего… — Саша, Саша, Сашенька!       Я видел свет в конце тоннеля, но его перекрыли железной дверью с громким хлопком.       Звуки и картинки появлялись вспышками, а потом снова исчезали. — Кажется, это не паничка. У него температура под сорок.       Было жарко изнутри и холодно снаружи. Я не мог разделить губы, чтобы нормально дышать, и глаза, чтобы видеть, куда меня несут.       Только ощутив под собой шершавую простыню, я понял, что оказался в другом месте, лежа на животе. Мои штаны приспустили, а потом что-то пронзило кожу. От боли и страха я вжался в подушку. Восполённое горло не позволяло даже закричать, да и нельзя было, нельзя. «Держись, будь сильным,» — вторил я сам себе, но с каждой секундой всё больше сомневался, что я — это я, здесь и сейчас, что я должен кого-то слушать…       Подушка стала влажной. Всё кончилось. Вокруг не осталось никого и ничего кроме белых стен.       Дверь скрипнула. Я повернул голову и явственно увидел, как вошёл Сандро: живой, целый, невредимый. Сначала ко мне приблизились его руки: ещё более нежные, чем показались вчера, без единой царапинки; а потом — глаза, добрые-предобрые и самые ласковые на свете. — Не плачь.       Я не сводил с него взгляда, боясь, что сейчас моргну, и он пропадёт. — Ты спасся? — Конечно! Как я мог умереть? А кто ж тогда побудет с тобой сейчас?       Я хотел коснуться его, но Сандро оказался слишком далеко. — Алекс… Мне больно, когда ты плачешь. — Я и не плачу!       Скрыть слёзы всё-таки не получилось: он очень проницательный. — Когда тебе плохо, мне — тоже. А нам надо выбраться вместе, понимаешь? — Да.       Сандро улыбнулся и протянул ко мне руку, потом шагнул к изголовью койки. Я думал, что он обнимет меня, но Сандро вдруг исчез. И снова пропало всё, я не успел даже позвать его.       Голова прояснилась, когда моего плеча коснулась тёплая рука. — Спадает, — услышал я. Перед глазами возникла медсестра. Она смотрела на градусник и улыбалась. — Тебе лучше? — Не знаю, — я не мог оценить своё состояние, потому что потерял счёт времени. — А мне кажется, лучше. Ты был в бреду.       Я поёрзал: под одеялом было жарко, всё тело взмокло. Так значит, Сандро не приходил? Это были всего лишь галлюцинации? — Попей водички. Сесть можешь? — медсестра протянула мне стакан, а я подумал, что нифига мне не лучше. Лучше было, когда пришёл Сандро.       Вода оказалась тёплой, и то хорошо: горло до сих пор саднило. — Попробуешь встать? Если всё нормально, то я сейчас врача позову, сходишь на рентген. — Ага, — буркнул я. Задолбали со своим рентгеном, только о нём и думают! Конечно, не их же близкого человека сегодня увезли в реанимацию.       Через несколько минут другая женщина в белом халате отвела меня на этаж ниже, где выявила, что я абсолютно цел. — На заднем сидении, значит, был? Не упал при столкновении? — Нет. — Вот это да! Ну ты очень легко отделался, поздравляю.       «Ага, за меня расплатился Сандро…»       Горькое чувство вины подступило к горлу. Лучше бы это был я, а не он. — Всё, иди в палату. Снимок отдам врачу.       Я вышел из кабинета. Вспомнил, что однажды бабушка рассказывала, как с ней во сне говорила мёртвая сестра. «Она часто приходит, скучает по мне. А вернуться-то не может, её Господь Бог себе забрал…»       Тяжёлая железная дверь хлопнула. Я без сил припал к ней плечом — холодная. Почему-то в больницах всё такое: ледяное, безжизненное. Даже свет с улицы не проходит сквозь зарешеченные окна. Я выглянул: из-за соседнего корпуса виднелся край заходящего солнца. Значит, я провалялся в жару до вечера. Что за это время могло случиться с Сандро? А вдруг он действительно?..       Я устал гадать, поэтому оглянулся и быстрыми шагами повернул не к лестнице, а дальше по коридору. Куда идти, не знал, но догадывался по тому, откуда заходили люди в бахилах и с сумками.       Женщина в регистратуре смотрела телевизор. — Извините! А вы знаете, в какой палате лежит Александр Андреев?       Старушка сердито опустила очки на переносицу. — В реанимационной.       «Ну спасибо, что напомнили, я и забыл!» — Можно поконкретней? — А ты кто ему будешь? — Брат! — соврал я, думая о том, выдаст меня волнение или это нормально — переживать за брата, который, фиг знает, очнулся, умер или в коме. — Как звать? — Саша К…А-андреев.       Женщина выразительно посмотрела на меня. — Родители с тобой? — А-э, они сейчас не могут подойти… — Тогда передай им, что у них совсем нет фантазии.       Окошко регистратуры закрылось. — Ну подождите!       На телевизоре прибавили громкость, очевидно, чтобы за голосом эстрадного певца не слышать мой. — Тё-оть, послушайте, сейчас всё объясню… — залепетал я, поняв, как жёстко лоханулся со своим враньём. — Мы сводные! Но ближе друг друга у нас никого нет. Мне очень нужно к нему, пожа-алуйста!       Я умолял так громко, что люди стали оборачиваться, а она — хоть бы хны! Бесчеловечная: не может выслушать человека, который так надрывает больное горло! — Можно хотя бы узнать, как он? Ну скажите! — Саша.       На меня в упор смотрели мама, бабушка и Сергей, остановившиеся у входа. —Угомоните его, задрал уже! — визгливо закричала тётка, воспользовавшись неловкой паузой. — «Пустите к брату, пустите к брату»! Врёт и не краснеет.       Сергей подошёл к нам первым. — Извините, а с чего вы взяли, что это неправда? — Да у него по лицу всё видно! Ясно, что к дружку просится, а в реанимацию чужих не пускают, вот и выдумывает. Никакой он ему не брат! — Брат. Я докажу, я отец.       Если б женщина не отвернулась, то наверняка бы увидела, как у меня округлились глаза. Никогда не слышал, чтобы кто-то соврал дважды за одну фразу, да ещё и так уверенно. — Пустите. К Александру. Андрееву, — отчеканил мой новоиспеченный папа и хлопнул ладнонью по столу регистратуры. — С врачом я договорюсь.       И надо же, от его строгого тона старушка стушевалась: — Реанимация, седьмая палата, — без лишних слов она осторожно убрала чужую руку, и только тогда я понял, что дело вовсе не в его внушительности: под ладонью лежала купюра. — Пойдем, — махнул мне Сергей.       И всё равно он был очень крут.

***

      Я стоял перед дверью палаты номер семь, отчего-то не решаясь зайти в неё. Несколько минут назад казалось, что я не смогу прожить и дня, если не загляну туда, если ничего не узнаю. А теперь узнавать оказалось страшно.       «Сандро жив, и это самое главное. Всё остальное исправимо,» — обнадёживал себя я. — «А если нет?.. Вдруг он останется инвалидом на всю жизнь? Или разучится говорить? Или полностью забудет свою жизнь?» — Всё будет хорошо, —Сергей положил руку мне на плечо. — Я думаю, он пострадал не очень сильно. Основной удар пришёлся не на его сиденье, а на правое, где никого не было.       Желая успокоить меня, он только всё усугубил. В сердце тревожно кольнуло. — А Джим? Собака…       Сергей виновато глянул на меня и опустил руку. — Там не было никакой собаки. Бригада не нашла… — Не надо врать, — я отодвинулся от него, хотя понимал, что вина только моя. В тот момент она захлестнула с особой силой: даже не вспомнил ведь о Джиме, пока волновался за любимого Сандро. — Может, убежал? — Ага, испугался разбитого окна и тут же выскочил в него со страху? — от слабого голоса получилось скорее жалостливо, чем саркастично.       Сергей молчал. — Скажи правду: труп нашли? — Нет, честно говорю. Ничего не нашли, — он попытался поймать мой взгляд, но я его прятал: глаза опять намокли. — Саш, надо всегда надеяться на лучшее. Твоим друзьям не понравилось бы, что ты их заранее хоронишь, правда?       Я не понял, о ком он: как-то уж слишком Сергей обобщил Джима и Сандро; но вспомнил наш разговор в галлюцинациях. — Поговори с Сашей, только не о плохом: он ведь тоже переживает. Пусть услышит, что с тобой всё в порядке. — Хорошо, — я взялся за ручку двери и запоздало сказал, — спасибо. — И ради Бога, не подходи близко со своим горлом! — Может тогда... — Ну здрасьте приехали! Я зря что ли договаривался? Давай, нормально всё будет! Ты ж ненадолго.       Сергей улыбнулся и пообещал ждать в коридоре. Это придало немного уверенности, и я легко щёлкнул ручкой.       Палата оказалась больше, чем моя. От жёлтых стен и запаха медикаментов голова начала кружиться. Я старался не дышать: хоть перед посещением на меня и надели чуть ли не противогаз, а всё равно было страшно, всё-таки сам больной пришёл... И как только пропустили? Я не сразу заметил Сандро, а увидев его, не узнал: голова забинтована, от носа через половину лица тянутся трубки, как и от рук; окружённый каким-то жутким оборудованием, он словно спал, но я знал, что это не так, и не мог найти себе покоя. Когда человек спит, можно следить за его дыханием. Сандро же лежал совсем неподвижно: может, так казалось из-за толстого одеяла? Пожалуйста, только бы просто казалось… — Привет, — шепнул я, будто желая убедиться, что всё нормально… Или хотя бы стабильно. Как будто Сандро мог дать какой-то знак, если я с ним заговорю. А что если так и будет? Вот бы случилось чудо, и именно от любимого голоса он проснулся. — Это я, Алекс.       Прозвучало, как что-то чужеродное. Казалось, что говорю не с самым близким человеком, а знакомлюсь с кем-то новым, пытаюсь наладить контакт. И оттого, что не выходило, я чувствовал себя ещё более странно.       «А вдруг моего, прежнего Сандро больше и не будет?..»       Рядом с койкой на экране светились какие-то цифры и линия сердцебиения. Показатели двигались, менялись, и я боялся туда смотреть: вдруг что-то резко подскочит, остановится или экран погаснет, и Сандро умрёт на моих глазах, а я ничего не смогу сделать? И до конца жизни буду думать, что это из-за меня, от моего взгляда. — Со мной всё в порядке, — говорить это было стыдно. — А с тобой…       Голос дрогнул. Ответом стало гнетущее молчание. Лучше бы он наорал на меня за такие издевательские фразочки, лучше б расплакался или встал и дал пощёчину. Любую реакцию я бы принял, ведь каким только не видел Сандро в последнее время, теперь, когда он стал таким ранимым. Что угодно, только не эту тишину.       Я снова рассмотрел его лицо и закрыл глаза: может, всё это сон, ещё один дурацкий сон? Ущипнул себя несколько раз — толку нет. Он всё так же лежал фарфоровой куклой с трубками в носу.       Если б только можно было вернуть время вспять: развернуть Саню посреди поля вместе с машиной, да хоть самому выхватить руль, и доставить его домой; не ссориться с родными, а если поссорится Сандро, приютить его у себя; раньше остановить эту чёртову драку, эту травлю… Знать бы, когда она началась, из города бы приехал, чтобы помочь ему!       Так я думал теперь, когда любимый человек лежал без сознания — а что раньше? Придавал ли значения его намёкам, говорил ли достаточно ласковых фраз? И чем вообще кончился наш последний разговор: моей ревностью к Вадиму? Тупыми шутками? Ах, нет — Сандро уверял меня, что водит как Бог и что всё будет нормально! Даже тогда я не остановил его.       Это я виноват, что он лежит под аппаратами жизнеобеспечения, пока я стою и смотрю в его каменное лицо. Я виноват во всём, что он пережил: если б не бросал, если б был осторожнее со словами и внимательней к ним, если б…       Сандро не заслужил этого. Почему ему все шишки от этого жестокого мира достаются ему? Почему даже в побеге от страданий он получает двойную порцию, пока для меня самые страшные проблемы — это больное горло и укол в задницу?       Я не заметил, как залился слезами. Смешиваясь с соплями, они текли по щекам, подбородку и шее, скатывались под одежду, отчего появился озноб. Это было уже слишком. Я обещал Сергею да и сам себе, что буду думать о хорошем, улыбаться, а что делаю сам? Даже понимающий Сандро сказал бы, что я размазня. Вот только ничего он не скажет, потому что даже не увидит меня, не почувствует моё состояние!       Покинув палату, я быстро прошёл мимо Сергея и выскочил на лестницу. — Саш! — конечно, он заметил меня, и бросился следом. Я прибавил шаг, но чуть не споткнулся на ступенях: они плыли перед глазами, а ноги так ослабели, что не хотели нести. Зато мозг работал активней обычного, добивал меня изнутри и действовал на слёзные железы.       «Вдруг Сандро не очнётся? И мы больше никогда не посидим на гаражах, не поцелуемся через окно и не посмотрим на звёзды? Он ведь хотел научить меня фотографировать… Может, уже и не научит.»       Сергей пытался догнать меня, но видеть его сейчас хотелось меньше всего. Пройдя по лестнице я перешёл на бег: только б добраться до своей палаты и побыть одному. Вот только я даже не помнил, куда меня заносили утром: все двери в отделении похожи, как одна. Они рябили перед глазами, растекались пятнами в моих слезах. Коридор был абсолютно пуст: больше ни одного пациента, страдающего болью, или плачущего родственника. Сегодня ими были только мы и наши родители.       В одном из дверных проёмов стояла мама. Она будто ждала меня, даже раскинула руки, чтобы поймать. — Ну как, сынок? — робко спросила она. — Никак.       Налетев на неё, я хотел протиснуться мимо, но вместо этого врезался в мамино плечо и горько заплакал, уткнувшись в него, как малыш.