Остров-крокодил

      Нос был забит так, что пришлось всё-таки взять платок. А не хотел ведь: и так уже разрыдался, не хватало только смачно сморкаться на весь коридор. Слегка нарушив тишину, я тут же вернул её и стал ковырять кожицу на мандарине, вручённом мне для успокоения. В глазах снова защипало. Я перестал плакать, честно! Это выстрелил кислый сок.       Есть не хотелось. Почему-то больным всегда приносят мандарины, но я почти сразу понял, что не смогу их есть: холодные после улицы, они ужасно ложились на воспалённое горло; ещё и недозрелые какие-то, с горчинкой.       Уже несколько минут мы сидели в полной тишине. Что было до этого, и вспоминать стыдно: лёжа у мамы на коленях, я заливал слезами постельное бельё и её брюки. Она укачивала меня, словно баюкала, говорила какие-то успокаивающие слова, которые не работали. Один раз упрекнула Сергея, так и стоявшего на пороге: — Не надо было ему показывать.       И от того, что она хотела скрыть всё от меня, я плакал ещё сильнее. — Ну разве ж я знал, что так будет? — только и смог ответить мой будущий отчим, а потом замолк. Бабушка тоже не произносила ни слова. Только мама пыталась усмирить мои эмоции. В какой-то момент и ей уже было нечего сказать. — Возьми платочек, а то дышать уж не можешь, — вздохнула она. — Саш, ну нельзя же так убиваться… — Ты не понимаешь, — шепнул я в подушку. — Понимаю. Это тяжело. — Я люблю его, — предупредив непонимание, я добавил, — во всех смыслах.       Ответили мне молчанием. Было неясно, что они все подумали обо мне, да в тот момент и неважно. Подушка кое-как заглушала всхлипы. — Ещё бы. Вы же как братья… — услышал я наконец от мамы, а сам больше ничего не сказал.       Мандарин оказался невкусным, зато здорово занимал руки: отрывать толстую кожуру от мякоти можно целую вечность, а потом ещё разделить на дольки и с каждой снять тонкую кожицу. Жаль, что в пакете всего четыре штуки. Я не знал, сколько ещё буду так сидеть, но понимал: этого точно не хватит. — Та-ак, Клюшкин. У тебя гости? — в палату заглянула медсестра, принеся с собой неуместную бодрость. — Можете выйти на пару минут? Мне только укольчик сделать.       Мандарин выпал из рук. — В смысле? Мне ж на рентгене сказали, что я здоров… — Здрасьте приехали! Только что температура под сорок была, здоров он! Тебе повторный укол полагается. Утром делали, а следующий через двенадцать часов. То есть сейчас, — объяснила медсестра, но не раздражённо, а как-то даже по-доброму. — Ну что, оставите нас?       Сергей, и так стоявший за дверью, послушно сел на лавочку в коридоре. Мама возразила: — Да ладно, тут все свои. Правда, Саш, не стесняешься?       Нет, мам. Я боюсь.       Захотелось сорваться с места и бежать, бежать, бежать. Так же, как ещё час назад в палату к Сандро, а потом — оттуда… Только теперь вообще без разницы, куда.       Мама с бабушкой всё же отвернулись к окну. «Хотя бы не увидят моего позора», — подумал я, а внутренний голос заспорил: «Так ты и не позорься. Маленький что ли?» На миг показалось, что это говорит мама, но я выкинул из головы её старые фразочки и взял себя в руки сам.       Это не займёт дольше минуты. Нет, полминуты. Надо просто пережить, просто вытерпеть.       Медсестра попросила лечь. Ощутив под животом простыню я понял, что уже точно не смогу сбежать, и почувствовал себя беспомощным, как марионетка. Тряпичное тело растеклось по поверхности, сливаясь с кроватью в одно целое. Я уже почти растворился в ней, но всё равно почувствовал холод спиртовой салфетки. А потом меня опять не стало. Всё померкло, и накатило спокойствие: получилось, я смог утечь, исчезнуть…       Запах нашатыря ударил в нос. Голову пронзили голоса. — Окно! — Нельзя, он же болеет!       И лица, возникшие надо мной все разом, сфокусировались перед глазами. — Господи! Опять температура? — Да бросьте вы, просто перепугался.       Мама будто бы не поверила медсестре. — Ты что, боишься? Вроде большой уже, — искренне удивилась она.       Я медленно и глубоко дышал, приходя в себя. Отвечать не хотелось.       «А Сандро знает, что боюсь… — подумал я. — Ведь не говорил ему — сам догадался. И даже столько лет спустя помнил.» Сердце сжалось. — Ну что, попробуем ещё раз? — спросила медсестра, как будто я мог ответить «нет».       Дубль два оказался ещё сложнее: перетерпеть и не упасть в обморок. Сжимая пальцами спинку кровати, я концентрировался на том, что вижу и слышу: линолеум в ромбик, раковина в углу, под краном медленно вырастает капля и тихо разбивается о белую эмаль, медсестра вскрывает новую салфетку… Блин, это какой-то дурацкий способ!       Следить за происходящим оказалось только хуже, потому что я чувствовал каждое прикосновение особенно остро. И, чёрт возьми, это было так больно! Как будто игла впилась до кости, а потом так и осталась во мне. — Вот и всё, — сообщила медсестра. — Ничего ведь страшного нет.       Я лежал, корчась и стискивая зубы. Жжение не проходило.       Мама бесшумно подошла ко мне и присела на край кровати, легонько тронув меня за плечо. — Трусишка мой… — сказала она ласково, но от этого стало ещё гаже. Разве что слёзы опять не выступили, а с ними я был бы настолько жалок, что возненавидел бы себя ещё больше.       Мама гладила меня, сидя в ногах, в то время как к изголовью подошла бабушка. До этого она не говорила со мной, а лишь смотрела долгим взглядом. Теперь же порылась в сумочке, достала какую-то пластиковую банку и протянула мне. — Хочешь витаминку? Я когда в садике работала, мы после прививки деткам давали.       Я отвернул крышку и высыпал на ладонь пару жёлтых шариков, похожих на игрушечные пульки. — Спасибо.       Оболочка витаминов была сладкой, а внутри — такая же кислятина, как мандарин. — Саш… Прости, пожалуйста, что накричала на тебя и стукнула, — сказала вдруг мама. — Я разозлилась, потому что учителя наговорили про тебя всякого. А надо было защитить. Ведь мать всегда должна быть на стороне своего ребёнка.       Я поморщился. Вспоминать о школьных разборках не хотелось: казалось, что это было так давно, ещё в прошлой жизни. И мы могли придавать им такое значение? — Простишь, а? Сынок, — допытывалась мама, ловя мой взгляд. Бровки домиком, губки бантиком, и попробуй разбери, настоящая эта жалость или наигранная — почему-то в разговорах с детьми она изо всех сил пыталась казаться милой. Я кивнул, лишь бы уйти от этого взгляда. — Ох, и меня прости, ради Бога! Это мы виноваты, — подключилась бабуля. — Надо было поговорить, тогда б и беды не случилось. А я, дура, хоть бы словом с тобой обмолвилась…       Она всё причитала, устремив серьёзный и усталый взгляд в пол. Её голос был ровным, но что-то неуловимое подсказывало: сейчас заплачет. — Да ладно, чего уж там… — Совесть мучает, — ответила мама, как будто я задал вопрос, и стала гладить ещё нежнее. — Оля говорила, что тоже вчера ударила Сашеньку. И Миша поддал, уж не знаю, за что…       «Зато я знаю, » — хотелось ответить мне, а потом выложить всё, как было. И с каждым услышанным словом это желание нарастало: другого шанса может не быть. Только сейчас родители, плачущие от радости, что я жив, будут готовы принять и простить любую правду. — Когда искать вас поехали, сам не свой был: бледнющий и руки дрожат… Теперь вот у Оли сердце прихватило. Её тоже на скорой увезли.       Мама говорила с запинками, а бабушка тихонько вздыхала. На миг показалось, что абсолютно все их потраченные нервные клетки — моя вина, и совесть сдавила грудь. Я понял, что не хочу стать причиной ещё одного сердечного приступа. — Мам. Это я должен перед вами извиниться. Хотя не уверен, что такое можно простить… Какой я дурак!

***

      Полосы света фар проносились по потолку и исчезали беззвучно, так что нельзя было угадать, когда придёт следующая. В детстве я их боялся, и даже теперь, понимая, насколько безобидны далёкие машины, всё равно каждый раз ждал новой с трепетом. Без этих вспышек в палате царил абсолютный мрак.       Мама с бабушкой и Сергеем ушли от меня, когда время посещений кончилось и их вежливо прогнали санитары. Теперь я остался один, лишь ощущение недосказанности бродило рядом. «Нет-нет, всё правильно. Нельзя им говорить!» — казалось мне, но теперь тайна давила тяжёлым грузом.       Медсестра только объявила отбой. Впереди было девять часов здорового сна, а я совершенно не представлял, как проведу их. Горькая тоска и навязчивые мысли точно не дали бы заснуть, хотя ослабевшее тело жаждало отдыха. Голова отзывалась болью, когда я поднимал её с подушки, при накрывании одеялом становилось жарко, но если хоть чуть-чуть приподнять край — всё тело бросало в холод. Я боялся, что температура опять поднимется. И пусть мои волнения никак не помогали улучшить состояние, хотелось его контролировать. Поэтому вместо того, чтоб дать покой организму, я лежал, как на иголках. Даже градусника рядом не было.       Меня поместили в палату без соседей, и если сначала такая перспектива радовала, то вскоре от тишины стало тошно. Постоянно слышать своё сопение и от этих жутких звуков думать, что сейчас задохнёшься — так себе развлекуха. Хоть бы похрапел кто рядом! А то казалось, что я один такой больной на всём белом свете!       «Нет, ещё твой любимый человек», — подсказывал воспалённый мозг, и хотелось ударить по нему чем-то тяжёлым.       Перед окном высился тёмный силуэт стола на четырёх ножках. Я знал, что их четыре, но в ночи не мог разглядеть ни одной, и зачем-то представил, что на столешницу наброшено одеяло. Оно свисало почти до пола и прятало всё, что находилось под столом. А потом из-за завесы вылез маленький, хихикающий Сандро с пушистыми, как облачко, волосами и в пижамке с динозаврами. — Теперь у нас домик, как у лесных эльфов! — Да ну! С чего ты взял, что у них именно такие домики? — Я видел, честно-честно!       Стоило лишь моргнуть, как он испарился. Домик снова превратился в стол и вдруг озарился красным, потом синим. На территорию больницы въехала скорая.       Я вытащил подушку из-под головы и прижал к груди сильно-сильно. Глаза заболели: может быть, попал пух?..       К чёрту всё это!       Я резко сел на кровати и включил экран телефона. От яркого света глаза и вовсе отказывались смотреть, но я назло насиловал их, пытаясь ввести пароль.       Не получалось. 22:43. Я гипнотизировал время и грёбаную заставку: наши ноги. Его в лёгких кедах и мои в шлёпанцах, потому что я собирался только вынести мусор, а в итоге пропал на полдня с Сандро. Он тогда ещё носки надел с Томом и Джерри, я их похвалил и сфоткал. Но вот зачем было на экран блокировки ставить, а?..       Экран расплылся перед глазами. Я задрал голову и немного поморгал.       Ничего, сейчас зайду в какую-нибудь игру, и тут же всё забуду. Я же не такой, я не могу впасть в депрессию на всю ночь из-за какой-то там фотки!       Интернет ловил слабо. Я попытался запустить несколько онлайн-игр, но потом плюнул и стал искать хоть что-то, во что можно зарубиться без сети. Наткнулся на парные игры и чуть не заныл от тоски: везде одни напоминания! Всё кричалоло том, что мне теперь не с кем играть; из каждой щели показывался Сандро, отделаться от мыслей о нём было невозможно.       Я сдался и выбрал одиночный режим «Дурака», чтобы добить себя окончательно.

***

      Я уж думал, что не доживу до этого, но свершилось: нас отпустили в город одних! Конечно, мы и раньше бегали туда сами пару раз, но теперь, можно сказать, получили официальную лицензию, престиж как-никак! Ещё и денег с собой дали — вот это да!       Бабушка наконец решила, что я уже достаточно взрослый, ну а Сандро хорошо знал город. Да и в любом случае, не оставлять же его одного! Так что в магазин нас послали вместе. — Купите полбуханки «Лебяжьего» и сыр «Российский», триста грамм. На сдачу можете взять по «Киндеру», — дала наставления бабушка. — Всё запомнили? — Конечно, — будучи самой серьёзностью, я аккуратно спрятал деньги в нагрудный карман рубашки. — Ага, — Сандро не мог устоять на месте от радости и скакал по комнате, размахивая пакетом. Я подумал, что на обратном пути лучше возьму его сам. Мелкому ничего нельзя доверить, даже просто нести продукты! А бабушка зачем-то дала ему мелочь, которая не поместилась в мой кармашек, и Сандро гордился этим так, будто выиграл миллион: кучу раз пересчитывал монетки, прежде чем положить в сумку на молнии.       По дороге он тряс ей так, что было слышно, как звенит мелочь. — Ты хоть помнишь, что нам покупать надо? — закатил глаза я. — Помню! Российский хлеб и… Лебяжий сыр! — мелкий подпрыгнул на месте. — Вообще-то наоборот! — возмутился я: так и знал, что он глупый и безответственный. — Дай-ка мне сумку, а то потеряешь ещё! — Не потеряю! — Сандро прижал её к груди и обогнал меня. — Дурак! — в сердцах выдохнул я.       До магазина было совсем близко: выйти к реке, которой кончалась улица, дальше через мост — и вот он, «Голубой Дунай»! Потому бабушка и отправила нас сюда: даже дорогу переходить не надо. Как будто мы на стройку не бегали безо всяких её разрешений! Почему-то взрослые всегда недооценивали нас и давали самые простые задания, даже неинтересно как-то… — Слушай, мы что, просто так в магазин пойдем? — я подошёл к Сандро, кидавшему в реку ивовые листья и наблюдавшему за рыбами, которые отказывались есть его подачки. Они только хлеб любили, а от листьев уплывали врассыпную. — Ну да, наверно, — мелкий нахмурился. — Скучно же! Может, погуляем, посмотрим, что тут ещё есть? — я заранее готовил этот вопрос и знал, что наш «хороший мальчик» будет мяться, поэтому придумал, как уговорить его. — А твоя бабушка разрешила? — Но она же не говорила, что нельзя.       Сандро глубоко задумался и почесал нос. — Взрослые всегда так. Ничего не скажут, а потом окажется, что нельзя, — мудро изрёк он. — Так она же не узнает! — Точно? — мелкий начал сдавать позиции. — Вдруг потеряет нас? Было видно, что ему самому жуть как интересно разведать новые места. — Да нет, мы быстро, — понимая, что моя тактика работает, я пошёл с козырей. — Зато там есть качели! Покатаемся наконец, а то на площади вечно заняты. — Ладно, тогда пойдём, — согласился Сандро и отлип от перил моста. Дело сделано, осталось только подкрепить результат, чтоб мелкий точно не передумал. — А я ещё тошнилку видел, когда мы мимо ехали! — Это что? — Ну… Карусель. — Ух ты! — у Сандро загорелись глаза. — А почему «тошнилка»? — Потому что на ней крутишься очень сильно, и начинает тошнить. А я вообще так раскрутить могу, что ты свои кишки выблюешь!       Сандро захихикал и всю дорогу не мог успокоиться. Я специально продолжал смешить его, что было совсем нетрудно, и так нам удалось незаметно пройти мимо магазина: на обратном пути сходим, не с пакетом же потом на качели раскачиваться! Мой план работал идеально.       Зайдя в тень многоэтажек, мы остановились на развилке. Я выбрал путь по считалочке и указал вправо, на маленький тенистый дворик, заросший кустами и завешанный стираными коврами. — Кто первый на качели! — выкрикнул Сандро и ринулся вперёд, я даже ответить не успел — вот зараза! Было ясно, что я не обгоню его, и придётся стоять рядом, ждать, пока он накатается: может, пять минут, а может и час…       Вздохнув, я поплёлся за Сандро, на ходу осматривая дворик. В этой его части не было ничего интересного: только занятые моим другом качели, клумба и песочница. Зато с другой стороны слышались голоса, громкий смех и матерная ругань…       Немного послонявшись вокруг, я наконец осмелился заглянуть туда. Отогнул край ковра, висевшего на балке и разделявшего двор, словно ширма.       На карусели кучковалась толпа взрослых ребят, посередине — стопка карт и колонка, а внизу куча пустых банок от энергетиков. — Ку-ку, — на меня посмотрела рыжая девчонка лет четырнадцати, а затем ещё двое парней. Я тут же спрятался, и они расхохотались. — Кто там? — спросил Сандро. Я отмахнулся: «Не знаю!», как вдруг та девочка позвала меня. — Пацан, покажись! Не ссы, не укусим.       Смущённый, я опять отодвинул завесу. Мелкий тоже хотел посмотреть, но, следуя всем известному правилу «попу поднял — место потерял», смог лишь остановить качели и наклонить голову, вглядываясь в щель между ковром и кустом. — О, вас тут двое? В «Дурака» хотите сыграть? — Хотим! — я не поверил своему везению. — Я не умею… — ответил Сандро, и его тут же стали уверять: «Не проблема, научим!» — Да ладно, Сань, ты же пробовал! — подбодрил его я, а сам быстренько подсел к ребятам, пока не выгнали. — Я буду, раздавайте карты! — Ишь какой быстрый! — хохотнул парень, тасовавший колоду. — За вход в игру пятьдесят рублей. — В смысле?       Все опять заржали, и я подумал, что они специально выставляют меня дурачком. — А ты думал мы на щелбаны играем? — вставил кто-то. — Нет уж, плати налог в общий банк!       Я нащупал пятьсотку в кармане. От прикосновения ткань стала влажной. — Вот. Меньше нету… Хотя стойте! — я вспомнил про монеты в сумке. — Сань! Дай-ка сюда свою мелочь! — Ты что! — закричал он. — Это же нам бабушка на продукты дала! — Да там хватит, у меня есть, — я покосился на стопку купюр для победителя. — А если выиграю, то у нас будет ещё больше! — А если проиграешь?       Я проигнорировал вопрос, отвлёкшись на ребят, торопивших меня: «Да нормально, пятьсот тоже пойдёт, мы потом вернём!»       Это обещание убедило меня, и я выложил купюру на середину «стола», сделанного из картонки. — Алекс, не надо! Азартные игры — это плохо! — Сандро даже оставил качели и подбежал к нам.       Рыжая девочка, которую называли Катей, хихикнула. — Ты его брат что ли? Старший?       Меня обидело это предположение. Сандро выглядел старше своего возраста, так ещё и занудствовал! — Не-ет, он мелочь пузатая!       Парни прыснули, а Катя спросила: — Тебе сколько лет? — Двенадцать, — соврал я: один годик никогда не бывает лишним. — Вообще-то… — хотел вставить Сандро, но я выкрикнул ему в лицо: — А ты не лезь, когда взрослые разговаривают!       Ребята засмеялись ещё громче. Значит, им понравилось, как я поставил мелкого на место. Желая стать ещё выше в их глазах, я с презрением добавил: — Дуй на свои качели любимые, очконавт! — Ну что, ещё партейку? — спросил меня парень, мешавший карты, старые и потрёпанные: какие-то из них были согнуты пополам, у других надорван уголок. Тасуя их, он смотрел прямо на меня, и я заметил, что у него разные глаза: один серо-голубой, а другой зелёный, как ромашковый чай… Красивый. — Да, — шепнул я, понимая, что сейчас проиграю уже двести рублей. Но это ничего страшного: триста ещё оставалось, и я думал, что их хватит. Почему-то выигрывала всегда Катя или тот разноглазый красавчик, а я оставался «в дураках» и каждый раз надеялся, что уж теперь возмещу все убытки. — Чё, не везёт? — в четвёртый раз спросил меня сосед слева и снова добавил: — Мне тоже, — хотя сам-то вышел не последним, а в середине игры. Он закурил и вдруг протянул пачку сигарет мне. — Хочешь? — Алекс, не надо! — ответил за меня вездесущий Сандро, но его голос слышался, как из-под толщи воды. То ли преградой служил ковёр, то ли я был так расстроен, что всё вокруг воспринимал каким-то нереальным и слышал приглушённо. — Давай.       В мою руку вложили сигарету. Я думал, что станет легче, ведь в фильмах все закуривают от безысходности, но когда вдохнул едкий дым, то закашлялся и прослезился. — Ничё-ничё, в первый раз всегда так! Ты носом попробуй.       Я попробовал. Голова закружилась, а лёгкие наполнились так, что казалось, их сейчас разорвёт. — Заче-ем?! Я же сказал, не надо! — Сандро проскользнул к нам, отобрал у меня сигарету и растоптал. — Пойдём, пожалуйста! — Нет! — мямлил я, хотя у самого даже не было сил сопротивляться. — Верните деньги… Пожалуйста, — требовал Сандро, а парни ржали уже в голосину. — А чё, он их проиграл! — Но вы обещали вернуть… Триста! — возмутился я и снова закашлял. — Из банка не возвращаем. Положил — значит всё. — Э-э, мелкий, ты охуел?       Хватая ртом воздух, я глупо смотрел, как худенький Сандро сражается с амбалом в пять раз толще себя, пытаясь достать мою купюру из их коробки. Парень скрутил ему руки и с лёгкостью отшвырнул, но Сандро не сдавался. Только когда его уронили на землю, мой друг замер, сидя в грязи. Я видел, как задрожали его губы, но Сандро тут же вернул серьёзное выражение лица и вытер слёзы, оставив на щеке грязный след. — Алекс, пойдём отсюда. — Деньги… — я хотел сам пойти в атаку на старших, но встав, чуть не упал. — Пойдём! — Сандро закинул мою руку себе на плечо и повёл прочь отсюда. Ноги заплетались, я висел на нём, как кукла, что-то бормоча, и был готов расплакаться. Сандро же выглядел непробиваемым, как скала. — Попей. А ещё лучше умойся, — он остановил меня у колонки. Ледяная струя хлестнула на ноги, но от этого они как будто обрели силу. Я набирал воду в руки и хлебал, мочил всю одежду, но никак не мог остановиться. — Лучше? — Сандро довёл меня до скамейки и наклонился к лицу, изучая меня встревоженным взглядом.       Я кивнул, и впервые показалось, что на самом деле это он — старший. Он приглядывает за мной, поучает и вытаскивает из передряг. — Тогда сам в магаз сбегаю, подожди! — Сандро поднялся на крыльцо, не отрывая от меня глаз, и исчез за стеклянной дверью.       Мокрая одежда липла к нагретой солнцем скамейке. Выйдя из тени, я долго не мог привыкнуть к пронзительно светлому небу и щурился, одним глазом наблюдая за людьми на мосту. Кто-то кормил рыб, другие посматривали на меня, но шли своим путём дальше. Интересно, я и правда выглядел, как накуренный идиот? — Ты что, всё купил? — удивился я, когда Сандро вышел, но преждевременно: потом сам увидел, что он без пакета. — Хватило только на один Киндер.       Я нервно хохотнул и подвинулся. — Бабушка нас убьёт… — Поздняк метаться, — вздохнул Сандро, сел рядом и начал снимать яркую фольгу. — Пополам? — Пополам.       Он быстро управился со своей долей, моя же успела подтаять на солнце. От шоколада мутило в животе, и я не мог съесть сразу весь, но вкус, разливающийся во рту, перебрасывал противные ощущения. — Игрушку тоже пополам? — пошутил я.       Сандро открыл яйцо и достал какие-то дурацкие пазлы: всего две детали и даже без нормальной картинки. — А что? Реально, давай! — Да ну, говно какое-то! — И ничего не говно, это пазл дружбы. — Как у девчонок? — фыркнул я. — А что, у мальчиков таких не бывает? — он соединил детали, а потом снова разъеденил. — Это тебе, а это мне. Можно на шею повесить, тут дырка есть. — Это у тебя дырка, а у меня штырёк! — захохотал я, показывая на край своей половины. — Ну и что? — не понял Сандро, пока ещё чистый, почти что святой ребёнок. — А штырёк вставляется в ды-ырку! — я поиграл бровями и прыснул. — Ладно, тебе рано знать, мелкий ещё, — подытожил я, словно забыв, кто сегодня практически на руках вынес меня из плохой компании.       Сандро даже не обратил внимания на мои подколы. Он с увлечением рассматривал на солнце новый «сюрприз» из «Киндера». — Только не потеряй, ладно? Эти пазлы значат, что мы будем дружить всегда-всегда.

***

      Не доиграв, я выпустил телефон из рук, и он сокользнул с колен. В чём вообще смысл? Итак понятно, что я дурак! Неимоверный дурак, и был дураком всю жизнь. Уткнувшись лицом в одеяло, я зарыдал, не глуша всхлиов и не останавливая слёз. — Никогда я не ценил тебя так, как сейчас!       Плач разрезал тишину пустой палаты. — Вернись, пожалуйста… — молился я в мокрую ткань, не слыша ничего кроме собственного голоса. — Я научусь любить тебя, я пробовал и если не получилось... Я стану ещё лучше, обещаю! Только не умирай, ладно?       Телефон, упавший мне на живот вверх экраном, засветился. Я отнял лицо от колен, зажмурился и потянулся к носовому платку. Дрожащие пальцы не слушались — сопливый комок упал рядом. Поднимая его, я заметил уведомлений новое из Телеграма, от контакта «мама».       Это казалось невозможным по двум причинам: интернет был слишком слаб, а мама не знала, что такое Телеграм, и оставалась верна старпёрскому Вайберу.       Я нажал на уведомление и открыл приложение — не прогрузилось. Чёрт, можно было прямо в шторке прочитать, а теперь оно исчезло. Но остались несколько предыдущих:       «Угадай, кто ждал нас под дверью?»       Дальше шла фотография, которую я бы точно не смог открыть.       «Столько пробежал за день, и ведь запомнил дом! Правду говорят, что собаки очень умные»       Сердце сделало кульбит. Я вздохнул и протёр глаза. — Джимка… Живой.       «Сегодня постелили ему на террасе, закрыли от Буськи. Пока будет жить там, но только до твоего возвращения»       Сидя в слезах после затяжного плача, я не понимал, что происходит у меня в голове; улыбался, чувствовал лёгкое разочарование и корил себя за это: надо радоваться тому, что есть. Но это чувство прожило лишь до следующего сообщения, после которого мне захотелось обнять маму и расцеловать в обе щеки:       «Потом будку ему сколотишь».