Остров-крокодил

      Я сам не знал, что видел той ночью: сны или галлюцинации. Норма это или болезнь? А может быть сумасшествие? После маминых сообщений в голове царил кавардак. В какие-то моменты я открывал глаза и дико радовался, а потом физически ощущал, как падаю в пропасть: я не имел права радоваться за любимую собаку, пока в беде любимый человек. Необъяснимая вина — единственное сознательное, что осталось во мне. Остальные чувства и мысли казались симптомами вернувшейся горячки. Я хотел уже звать врача, но облегчение пришло раньше.       «Саша очнулся», — написала мама в 7:43. Эта новость помогла мне пережить утренний укол. Температура понизилась. «Тридцать шесть и шесть, — объявила медсестра. — Антибиотики хорошо работают. И нечего их бояться».       Я незаметно кивнул, глядя на использованный шприц в её руке, и, как только медсестра вышла, схватил телефон. «Как он? Разговаривать может? Я смогу его навестить?» — под моими сообщениями висела ошибка отправки. Дурацкая сеть: что есть — что нет!       Я продублировал все вопросы маме в СМС, но всё же не вытерпел и сразу позвонил. Когда она ответила чуть заспанным, но встревоженным голосом, мы выпалили в трубку почти синхронно: — Как ты?! — Как он?!       Выдержав паузу, мама сказала: — Ничего. Спрашивал про тебя.       Я сделал глубокий вдох. — Да у меня… Всё зашибись теперь, раз такое дело!       Мама вяло посмеялась, но тут же посерьёзнела, когда я спросил про посещение. — Нет. Пока сам не выпишешься, и речи быть не может! — Но… — Никаких больше взяток! Серёжа с ума сошёл! — разозлилась она. — А если б ты его заразил своей ангиной? Человек в коме, там же в палате стерильно всё должно быть, а вы… Это запрещено правилами больницы!       От её непреклонности даже я ужаснулся. Только сейчас осознал наш поступок и его возможные последствия — по телу пробежал холодок. В голове появились самые худшие сценарии, сам того не желая, я проигрывал их до конца. А если б действительно Сандро умер из-за меня?..       Этот вопрос не давал мне покоя полдня, и конечно, я озвучил его, когда позвонил Сергей. — Разве вы не знали, что это опасно? — распылялся я, не замечая, что собеседник молчит, только в трубке слышатся шорохи. — Как-то не думал об этом, если честно… — ответил он после паузы. — Но ты так хотел его увидеть, даже в бреду только его имя кричал.       Сергей протяжно вздохнул. — Что, реально?       Я отодвинул телефон от уха и почувствовал, как запылали щёки. Уверен, что он в этот момент кивнул и захотел сказать что-то ещё, но не стал. А ещё чётко представилось, как этот совершенно чужой для меня человек подрывается с работы, едет искать нас в ночь, а потом долго успокаивает маму и отвозит ко мне в больницу, не забывая купить апельсинов по пути. — Извините… Вы хотели как лучше. Хотели помочь мне, но за что? Зачем это вам? — Чтобы стать частью вашей семьи. И твоей в том числе. — Спасибо, — только и смог ответить я. — Вы очень хороший человек.       Мы замолчали. У обоих кончились слова, но попрощаться или бросить трубку — худшее, что можно было сделать в тот момент. Даже просто вместе дышать в динамик лучше, и от нечего делать я пытался делать это синхронно. Но вдруг вернувшийся голос Сергея заставил вздрогнуть — просёк мою игру что ли? — Стараюсь. Только ты даже «выкать» не перестаёшь, чего уж там. — Ой. Ладно, перестану если хоти..хочешь.       Послышался его бархатистый смех. — Ну вот, так уже лучше!       Я тоже засмеялся. — Глядишь, скоро и папой назовёшь, — Сергей вдруг осёкся. А я подумал, что ослышался. — Папой?       Даже примерить к нему это слово оказалось трудно. Они не соединялись, не подходили друг другу, как солёные огурцы и вишнёвое варенье, хотя оба стоили многого. — Прости, перегибаю. — У меня семнадцать лет был другой папа, — сказал я вместо ответа. — Наверно, мне понадобится столько же. — Не знаю.       Я вдруг задумался, что если бы вместо Сергея сейчас был папа, говорил со мной по телефону и навещал в больнице. Хотя говорил бы? Мы почти никогда не созванивались, даже ругал он меня в основном через маму. — Возможно меньше.       Шуршание в трубке прекратилось. Я был уверен, что Сергей улыбнулся. — А каким был твой папа? Расскажешь?       Вопрос поставил меня в ступор: разве можно описать человека несколькими словами? Про тётку из очереди в магазине ещё можно сказать «наглая» и «крикливая», а про папу я знал намного больше, но в то же время не мог коротко рассказать о нём. — Я очень похож на него. Внешне.       Важное уточнение, потому что о внутреннем мире судить было трудно. — Он всегда ходил в белой рубашке, потому что не переодевался после работы. Он уходил туда рано утром и возвращался поздно вечером, а потом ложился на диван, включал телевизор и говорил мне «Отстань, дай человеку отдохнуть!»       Сергей слушал, не перебивая, а я думал, что вру: рассказываю что-то не то, и потому кажется, будто ничего хорошего и не помню о папе. А я помнил. — Но иногда он не прогонял меня, а клал к себе на грудь, и мы вместе дремали. Один раз было жарко, и он расстегнул рубашку. Тогда я увидел у него на плече дракона, огромного такого, во всю руку. Попросил показать, а он жуть как испугался. Умолял не говорить маме. Я согласился, но потребовал нарисовать мне такого же. И он нарисовал: кривую ящерицу с куриными крыльями. А я заплакал, потому что думал, что это настоящая татуировка и она останется навсегда.       Мне было смешно рассказывать это, но Сергей никак не реагировал: может, это недостаточно хорошая история? Вдруг он решил, что раз я плакал, то она плохая? — Но потом папа легко смыл это безобразие, и я успокоился. Мы ещё долго рисовали друг на друге. Я тогда раскрасил его дракона фломастерами. — И как, мама не увидела? — спросил наконец Сергей. — Нет, я после этого сразу мыться пошёл. А про папу не помню. И про дракона тоже. Может, потом мама о нём узнала… О, ещё мы один раз смузи готовили! Смешали разные фрукты в блендере, молоко добавили. Только вышло не очень вкусно. Мама ругалась, что только продукты перевели. Но зато было весело!       Я как будто хотел защитить, оправдать папу. — Может, он был не очень хорошим отцом, но я любил его… И, наверно, люблю до сих пор. Никто не сможет его заменить.       Это всё равно что взять наши семейные фотографии и наклеить вместо папиного лица чужое: воспоминания же от этого не перепишутся. Каким бы хорошим человеком не был тот чужой, это всё равно фальшивка, чужеродный объект… — Вы с ним даже не похожи, — прогнусавил я, не понимая: это из-за больного горла или…       На меня вдруг накатила сентиментальность, да так, что и не поймёшь: откуда её столько во мне? В последнее время как девчонка стал, ей Богу! — Знаешь, Саша… А у меня ведь тоже был сын. И вы с ним чем-то похожи. Внешне не знаю как: я его маленьким воспитывал, а ты взрослый; но мимика, взгляд… — Сергей замолчал, и я подумал, что должен ответить. — Правда? — уточнил из вежливости. Но видимо, от меня не ожидалось никаких слов: он просто задумался, а тут снова вышел из своих мыслей. — Да. И жена у меня была, восемь лет вместе прожили.       Снова неловкая тишина. Но спрашивать, почему они разошлись, я точно не собирался. Хотя стало интересно. — Когда безмерно любишь человека, бывает, не сомневаешься, что он хороший. Даже самый лучший!       Я сначала не понял к чему это. Ненароком подумал о нас с Сандро, потом вспомнил его же с Вадимом. — Конечно, я был уверен, что сынок мой вырастет хорошим. И он не виноват был: болезнь… — Какая? — Психическая. Я уверен, что она была, это всё не просто так! — он вздохнул так тяжело, будто перетаскивал мешки в гору. — Вот представь: мальчика лет пяти привели в гости. Там животные; он всё на них смотрит, ему интересно. И вот мальчику дают в руки… Х-хомячка. На минуту отвернулись — он с ним уже в другой комнате. Где собаку закрыли. Специально: они с хомяком не уживались. Загрызла она его.       Я услышал удар. На той стороне трубка выпала из рук то ли на стол, то ли на подоконник. — Ребёнок маленький. Всякое бывает, — продолжил Сергей дрожащим голосом. — Но он смотрел на это с таким удовольствием, таким… Благ-гоговением. Хозяйка плачет. Мама закрывает глаза, а сын смотрит. Мой сын, мой сыночек — садист! — Но это же лечится? — спросил я с надеждой, потому что прежде не слышал такой мерзости. — Да можно было! Врачи сейчас с чем только не работают. Жена наотрез отказывалась даже от психолога. Плакала, кричала, что я наговариваю и хочу испортить жизнь нашему ребёнку. А потом просто оставила записку и сбежала с ним. Я до сих пор не знаю, куда. — Жесть…       Вместо ответа Сергей заговорил очень серьёзно. — Саш. Если тебе нужна помощь, всегда говори, пожалуйста. Если чувствуешь что-то неправильное, ты обращайся. Я всё пойму. — Хорошо, — механически ответил я, тогда как в душе закралось сомнение: ну да, прям всё-всё…       Знаешь, пап, а я тоже психбольной. Правда, это уже лет тридцать как не считается диагнозом в цивилизованном обществе, но ведь мы не там.       Я усмехнулся. Эти мысли были хорошей защитой для меня. От моего подсознания, по которому после нашего разговора разливался тёплый осадок…       Прощались долго, несколько раз пожелав друг другу хорошего дня. Я и не заметил, как легко забылся в беседе. За это время почти ни разу не подумал о Сандро, хотя теперь был спокоен насчёт него: всё обошлось, всё хорошо, живём дальше.       С телефоном я вышел в коридор, остановился у окна, и, закончив разговор, ещё долго не уходил, глядя на свою дурашливую улыбку в стекле. А небо на улице было таким голубым, что даже лужи из грязно-коричневых выглядели бирюзовыми, как маленькие моря. За забором шумела дорога, а там вдали пестрел разноцветными крышами посёлок: зелёная, медно-красная, серебристая…       «Как до‌ма», — подумал я, и сам же себе удивился. — «Дома? В Масленске»

***

      Пришлось признать, что я тупень. Нет, не дурак, как называл себя прежде: с новым статусом полагалось бы взять справку у врача. Я убедился в этом, когда мама открыла окно в новый мир: встретиться с Сандро пока, конечно, нельзя, но позвонить ему ничто не мешает. — Серьёзно?! Он же ещё совсем слабый, и его нельзя беспокоить, нет? — после предыдущей аферы я уже всего опасался. — Ну чуть-чуть-то можно, тем более в удобное время. Я спрошу у Оли, когда.       И вот уже через несколько минут я набирал номер Сандро, до сих пор гадая, как не додумался до этого раньше. Цифры путались под пальцами, которые вдруг стали влажными. Казалось, что он не ответит, ведь это всё нереально. У Сандро вообще есть телефон? Мы никогда не созванивались. Может, номер чужой, и сейчас трубку снимет незнакомец, а может… — Алекс?       Я затаил дыхание, вслушиваясь в искажённый динамиком голос. — Это правда ты? Скажи что-нибудь! — Вот теперь верю, что ты живой… — Ну, эй! Не пугай так. Я вроде не собирался помирать, — полушутливо ответил Сандро. — Это я тебя пугаю?! — Да ладно, нормально уже всё… Или нет, — он резко понизил голос. — Алекс. Я, кажется, задавил Джима. — Чего-о?! Что ты несёшь? — Он не залез в машину. Когда приехала полиция, он убежал, и-и я не смог его найти, — затараторил Сандро. — Было темно, ничего не видно! Только мигалки. Я боялся, что нас поймают, и погнал машину. А потом на дорогу кто-то выскочил, не знаю: он, не он! Я свернул, думал, что там можно, а там… И всё равно не успел, кажется. — Да Саня! Никого ты не задавил, дома у меня Джим. Сам прибежал, и мама его впустила. — Правда? Ну слава яйцам! — ахнул голос в трубке, теперь уже совсем узнаваемый. — Ага. Его ещё и оставить разрешили, прикинь? Насовсем. — Круто, — он как-будто не слушал меня, раздумывая о своём. — Но кто-то же был под колёсами…       Я не сдержался и цокнул языком. — Самое время поговорить об этом.       Сандро не уловил иронии, гадая с досадой: — Собака или кошка? — А может мусорный пакет? — Может… — Саня фыркнул, и от этого родного смешка потеплело в груди. — Как ты себя чувствуешь? — Да так… Болит всё, капец! Особенно голова. Спать не могу, а отвлечься особо не на что. Хорошо, что ты позвонил. — Хорошо, что ты ответил. Иначе я бы с ума сошёл. Хотя уже…       Видимо, Сандро понял весь масштаб трагедии, потому что тут же засыпал меня успокаивающими фразами. — Всё хорошо, не волнуйся за меня! Я же сейчас лежу здесь, разговариваю с тобой. Всё хорошо, а будет ещё лучше!       Если бы он был рядом, то точно обнял бы или как минимум взял за руку, гладя по тыльной стороне ладони кончиками пальцев — от одного ощущения в голове по коже прошло тепло. — Сам-то ты как? — Нормально, — вдаваться в подробности не хотелось. — Всё так же люблю тебя. — И я тебя, — ответил Сандро, в чём я даже не сомневался: ну кто ещё, только придя в сознание, первым делом побеспокоится о моей собаке? — Родители говорят: ты там с горлом и температурой лежишь. Необычные симптомы после аварии.       Я не успел ответить, потому что Сандро вдруг зашипел: — Ай, с-сука! Башка раскалывается. — Опять? — расстроился я.       Его голос теперь звучал отдалённо, перебитый глухими звуками одеяла или подушки. Сандро шуршал блистерами от таблеток, постанывал и невнятно ругался. — Слушай, я, наверно, отключусь. Надо обезболивающее просить. Перезвоню потом, ладно? А если нет, то либо мне совсем плохо, либо я уснул. — Ну пипец успокоил, спасибо! Тогда мне до завтра гадать и мучиться: дрыхнешь ты или загибаешься? — Можешь не мучиться, я сам за себя помучаюсь, — предложил он, и даже сквозь боль это прозвучало весело. А потом серьёзней: — Ты уже вчера намучался, наверно. — Ещё бы! Я так боялся, что ты умрёшь… — последнее слово застряло в горле, будто говорить его живому человеку в лицо как минимум невежливо. — Когда я собирал вещи, то думал, что если бы умер — никто бы не плакал, — изрёк после паузы Сандро. — Да ты что! А я?! — Правда? — всерьёз не поверил Сандро, а потом задумался. — Ты всегда учил меня сдерживать слёзы, а при мне плакал только один раз, и то маленьким. Я думал: ты разучился.       Он говорил об этом с какой-то странной досадой. — Хочешь увидеть, как я плачу что ли? — Нет, я не это имел ввиду! — Саня тут же смутился. — То есть не хочу, чтоб ты грустил настолько сильно, конечно. Хотя слёзы бывают не только от грусти… Тогда мне кажется, что плакать рядом с кем-то очень интимно. Это ж максимальный уровень доверия, понимаешь?       «Понимаю. Значит, хочешь» — чуть не ответил я, но вместо этого вырвалось: — Значит, ты мне доверяешь? Максимально?       Вспомнились наши первые встречи: неловкие переглядки и догонялки после чаепития, его холодный голос и «у меня нет времени» — всё это никак не вязалось с нынешними словами Сандро. — Да.       Только сейчас я понял, что открыл достижение, к которому шёл так долго. И это тихое «да» стало моей наградой. — Кажется, я доверил тебе уже всё. И до сих пор не зарыт в том поле — вот это да! — Ой, да брось! Я сам иногда хочу себя зарыть, много за что. — Например? — Так. У кого-то там голова болела, насколько я помню!       Саня прыснул. — Ну не смеши! От смеха ещё больше болит… Ай! Давай прощаться уже, а то как всегда. — Ладно. Позвонишь потом? — Позвоню. Выздоравливай там, солнце моё! — Ты тоже! Целую, — я хотел не ограничиваться одним словом, развернулся от окна и поднёс трубку к губам, как вдруг уронил её и еле поймал на лету. На пороге стояла бабушка.